Душистый кофе для Лёлика

Кофе должен быть чёрным, как смола, и горячим, как ствол после трёх очередей. Я узнал это правило от старого мента, который однажды не досчитал до десяти и теперь покоится где-то под бетонной плитой на окраине. Но кофе он варил правильно. Я перенял этот ритуал, потому что в нашем деле ритуалы — единственное, что остаётся, когда всё остальное превращается в прах.

Семь утра. Я стою у плиты в маленькой кухне, которая пахнет мокрой штукатуркой и старой древесиной. Квартира съёмная, хозяин — мёртвый грузин, который слишком много знал, но я плачу за неё на год вперёд, потому что привык не оставлять следов. Вода закипает. Я засыпаю молотый кофе в медную турку — ту самую, что купил в Стамбуле у слепого старика, который не видел моего лица, но на ощупь определил, что я пришёл не за сувениром. Тогда он сказал: «Ты будешь пить свой последний кофе много раз, сынок». Я рассмеялся и дал ему лишних двадцать долларов. Теперь я понимаю, о чём он говорил.

Я не спешу. На плите шипит, аромат разливается по комнате, смешиваясь с запахом оружейной смазки. Стечкин лежит на столе, разобранный, чистый, смазанный. Я собрал его вчера вечером, когда вернулся от нотариуса. Нотариус — толстый, лысый, с дрожащими руками — подписал бумаги, не глядя мне в глаза. Он знал, что я пришёл не обсуждать проценты. Завещание составлено: дом за границей, счета, немного наличности в банковской ячейке — всё на имя людей, которых я уже никогда не увижу. Семья улетела две недели назад. Жена плакала, но не от грусти — от облегчения. Дети не понимали, что папа остаётся здесь, чтобы они могли жить там. Я сказал им, что уезжаю в командировку. В какой-то степени это была правда.

Я заливаю кипяток в турку, ставлю на медленный огонь и смотрю, как поднимается пена. В пенке я вижу лица. Не свои — чужие. Те, кого я вёл по цепочке, грузил в фургоны, менял на деньги, переправлял через границу. Люди — товар, и я никогда не обманывал себя на этот счёт. Торговля людьми приучает к надежде и ясности, как наркотик приучает к пустоте. Надежда — что сделка пройдёт чисто, ясность — что, если нет, меня никто не спасёт. Я знал это с самого начала, когда ещё торговал сигаретами и поддельными визами. Системное мышление — единственное, что держит нас на плаву. Ты планируешь маршрут, ты знаешь вес, ты знаешь время, ты знаешь ментов, которые берут, и ментов, которые не берут. А ещё ты знаешь, что рано или поздно кто-то из твоих же клиентов решит, что ты стоишь больше мёртвый, чем живой.

Лёлик

Имя всплывает в голове, когда кофе начинает убегать. Я снимаю турку с плиты, разливаю напиток по двум чашкам. Одну — себе, вторую — ему. Точнее, для него — как жест вежливости, хотя он её не выпьет. Лёлик не пьёт кофе, он пьёт кровь. Так говорят те, кто знал его с детства. Педиатр, которую задушили стетоскопом, когда Лёлику было шесть, — это не легенда, это факт. След тянется за ним, как за шакалом, только шакал оставляет после себя кости, а Лёлик — тела. Он валил своих и чужих, вычитал и делил, за ним было не успеть. Но теперь ему нужен я.

Я делаю глоток. Обжигаю язык. Больно — хорошо. Больно — значит, я ещё жив, значит, рецепторы работают, значит, мозг ещё может принимать решения. «Мышление системное», — повторяю я про себя, как мантру. Допить кофе, выйти в сквер, замусолить Лёлика, уйти. План А. План Б у меня нет, и он на хуй не нужен. Адреналин, похуизм и оружие — вот и весь план Б. Если план А не сработает, значит, я просто не успею допить вторую чашку.

Я смотрю на часы. 7:15. До встречи — почти девять часов. Я ещё успею перечитать нотариальные бумаги, проверить все замки и даже полежать на диване, глядя в потолок. Потолок серый, с трещинами, похожими на карту города. Я знаю каждый переулок, каждый подворотню в этом районе. Я выбирал сквер не случайно — там много зелени, деревья, детские качели. Узкие проходы. Удобно для засад. Неудобно для того, кто тяжело ранен. Но я не думаю о ранах. Я думаю о том, что кофе кончается, а день только начинается.

Ставлю чашку на стол, рядом с разобранным Стечкиным. Пальцы сами собирают оружие — привычка, доведённая до автоматизма. Затвор щёлкает, магазин встаёт на место, глушитель накручивается до характерного лёгкого скрипа. Я проверяю обойму — шесть патронов. Шесть — хорошее число. Лёлику должно хватить одного, но я возьму шесть. На всякий случай. Потому что в нашем бизнесе «всякий случай» — это единственная константа.

Я снова поднимаю чашку, делаю последний глоток. Кофе остыл, но я всё равно чувствую его душистую горечь. Во рту остаётся терпкое послевкусие — как у жизни, когда знаешь, что она вот-вот оборвётся. Я не боюсь. Я научен надеждой и ясностью. Надеждой, что всё будет чисто. Ясностью, что чисто не будет.

Допиваю до дна. На донышке — чёрная гуща. Я смотрю на неё, как смотрел бы на карту звёзд, если бы верил в астрологию. Но я не верю. Я верю только в то, что через девять часов я встречусь с Лёликом в сквере, и кто-то из нас не выйдет оттуда. И это знание делает кофе особенно душистым.

Я встаю из-за стола, неся чашку к раковине. За окном — серое небо, начало осени. Листья ещё зелёные, но уже чувствуется запах увядания. Или это просто запах пороха, который пропитал мою одежду, мои волосы, мои сны. Я открываю кран, вода смывает пенку, и я смотрю, как остатки кофе утекают в трубу. Вместе с ними — последняя спокойная минута.

Завтра меня здесь не будет. Или я не буду здесь. Но сегодня я есть — и я пью свой душистый кофе. Это единственное, что я могу сделать прямо сейчас, пока мир снаружи ещё не взорвался выстрелами.

Я вытираю руки и поворачиваюсь к столу. Стечкин лежит готовый. Осталось только надеть куртку, проверить глушитель ещё раз и выйти за дверь.

И не забыть взять с собой надежду.

Она у меня есть. В отличие от плана Б.