Мифы близкого будущего

J. G. Ballard

THE COMPLETE SHORT STORIES

Volume 3

Copyright © 2001 by J. G. Ballard

All rights reserved

© С. Самуйлов, перевод на русский язык, 2026

© А. Бушуев, Т. Бушуева, перевод на русский язык, 2026

© Г. Соловьева, перевод на русский язык, 2026

© О. Макеева, перевод на русский язык, 2026

© Г. Шокин, перевод на русский язык, 2026

© В. Лапицкий, перевод на русский язык, 2026

© Е. Трубецкая, перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Интервью с Дж. Г. Баллардом

– В нескольких ваших романах небольшое замкнутое сообщество – элитный жилой комплекс, высотная башня – выступает в качестве своеобразного микромира, на примере которого вы рассматриваете хрупкость гражданского общества. Вот эта озабоченность упадком, даже, можно сказать, вырождением современного общества, уходит ли она корнями в ваше детство, как вы считаете? Ведь тогда, в лагере для интернированных, вы своими глазами видели, как легко человек теряет налет цивилизованности.

– Да, думаю, так и есть. Почти каждый, кто своими глазами видел войну, знает: она переворачивает с ног на голову все представления о каждодневной жизни. Ты чувствуешь себя другим, и это необратимо. Как если выжил в авиакатастрофе: мир никогда уже не будет прежним. А три года в японском лагере – это очень сильный и запоминающийся опыт. Особенно для подростка, который живо интересуется поведением взрослых, в том числе собственных родителей. И видит их, впервые лишенных покровов солидности, что обычно помогают взрослым взаимодействовать с детьми. Лишенных всякой возможности защитить себя, порой впавших в отчаяние, униженных, живущих в постоянном страхе. Нам всем казалось, что эта война будет длиться вечно и один лишь Бог знает, что с нами будет, когда она все-таки подойдет к концу. Да, это был уникальный опыт, и он помог мне очень глубоко понять, что же определяет человеческие поступки.

– В «Затонувшем мире», вашем самом первом романе, действие происходит в двадцать первом веке: мы видим Лондон будущего, ушедший под воду. Но вы упоминали, что даже этот образ основан на воспоминаниях о Шанхае. Как же вышло, что вы, уже опосредованно проработав его в своей научной фантастике, вдруг решили так открыто рассказать о детских впечатлениях в «Империи Солнца»?

– Я всегда хотел написать о своих впечатлениях о Второй мировой войне, о японской оккупации Шанхая, о лагере для интернированных. И понимал, что война очень сильно повлияла на меня, как и на многих других. Но, вернувшись в 1946 году в Англию, столкнулся с огромной проблемой: я никак не мог приспособиться к здешней жизни. В то время Англия была местом очень и очень странным. Общество здесь подчинялось сложной классовой системе, какой в Шанхае не было и в помине. Англия оказалась ужасно жалкой и убогой. Полностью обессиленная войной, она как будто… застыла в прошлом, что ли. Войну мы выиграли сугубо с формальной точки зрения, а по факту во многом проиграли. В стране процветала нищета. И мне приходилось учиться во всем этом жить. К 1949 году к власти в Китае пришли коммунисты, и я понял, что туда больше уже не вернусь. А значит, не было смысла дальше жить воспоминаниями, настало время свыкнуться с жизнью в Англии. И вот я получил здесь образование, женился и приступил к писательству. Англия заинтересовала меня. В каком-то смысле она напоминала зону стихийного бедствия, была одновременно и жертвой, и причиной катастрофы. Интересовали меня и грандиозные перемены, на пороге которых стояли все сферы общественной жизни: появлялись супермаркеты и реактивные самолеты, наступала эпоха телевидения, развивалось общество потребления. Помню, я подумал: боже мой, это все изменит нашу страну, раскроет наконец непонятную психологию ее измученного народа. И я стал писать научную фантастику, хотя большинство ее любителей отнюдь не считали меня мастером этого жанра. Я был для них чужаком, эдаким опасным вирусом, что проник в клетку научной фантастики, поразил ее ядро и теперь медленно разрушает. Но все это время я чувствовал, как обрывки моего китайского прошлого всплывают откуда-то из подсознания. Чувствовал, что однажды оживлю их на страницах книги.

– Вы учились на медицинском и как-то сказали, что современный писатель обязан быть в некотором роде ученым. Не жалеете, что так и не стали врачом?

– Медициной я очень увлекался. Два года подряд препарировал трупы, и этот опыт оказался во всех смыслах очень полезным. Да, я действительно верю, что писатель должен быть подобен патологоанатому в прозекторской. И сам очень хотел стать врачом, но стремление писать оказалось сильнее. От друзей-старшекурсников я слышал, что в Лондоне, стоит только прийти на постоянную работу или хотя бы стажировку в больницу – и все, работа поглотит тебя с головой, времени писать не останется. А не писать я не мог.

– Как вам кажется, есть ли в ваших произведениях мораль?

– Не уверен. Я себя считаю не морализатором, а скорее исследователем. Разведчиком, высланным вперед, чтобы проверить, можно ли пить воду из реки.

– Как исследователь – или разведчик – вы обнаружили жутковатый провидческий дар, сделав в «Выставке жестокости» знаменитое пророчество о том, что Рейган станет президентом. И я помню, как один обозреватель, говоря о последствиях урагана в Новом Орлеане, упомянул ваш «Затонувший мир». Вас никогда не пугала такая способность к предвидению?

– Это предвидение исследователя – или, скажем так, первая система оповещения. Один из важных уроков, усвоенных мною за время войны, состоит в том, что наша жизнь – всего лишь театральная декорация. Да, привычные будни, школа и дом, знакомая улица и все такое прочее, походы в бассейн и в кино – словом, все вокруг, что кажется вечным и незыблемым, на самом деле просто декорация. Которую за одну ночь могут разломать и выбросить. Именно так и случилось, когда японцы заняли Шанхай и перевернули нашу жизнь вверх дном. Наверное, это выработало во мне такой стойкий скептицизм, что он меня не покидает даже здесь, в благоустроенной английской глубинке. Все, что нас окружает, не столь безопасно и долговечно, как мы привыкли считать. Просто не надо слишком много думать об урагане «Катрина» и Новом Орлеане – это, кстати, касается и всего прочего. Мои книги по большей части – попытка понять, что же происходит вокруг нас. И насколько мы отличаемся от высокодуховных представителей рода человеческого, которыми себя мним. И это, наверное, относится ко всему, что я написал. Да, думаю, тяга к исследованию – вот истинная основа всех моих романов.

Величайшее телешоу планеты

Открытие в 2001 году эффективного способа перемещений во времени имело ряд важных последствий – главным образом для телевидения. Последняя четверть двадцатого столетия стала свидетелем впечатляющего роста телевещания на всех континентах планеты – трансляцией программ занимались американские, европейские и австралийские компании, причем аудитория каждой, согласно их утверждениям, насчитывала по миллиарду зрителей.

Как ни парадоксально, несмотря на колоссальные финансовые ресурсы, телекомпании столкнулись с хронической нехваткой новостей и развлекательных передач. Вьетнам, эта первая «телевизионная» война, подарила зрителям всю радость прямых трансляций с поля боя, однако войны в целом вскоре прекратились – не говоря о любых других серьезных вещах, стоило населению планеты повсеместно посвятить себя просмотру передач.

И вдруг было сделано удачное открытие – путешествия во времени.

Как только урегулировали первые иски об авторских правах – одному ушлому японцу почти удалось запатентовать историю, однако затем Время было объявлено открытой территорией, – стало ясно: величайшее препятствие для путешествий во времени вовсе не законы материальной вселенной, а непомерные суммы, необходимые для создания и эксплуатации соответствующих установок. Одна минута путешествия в прошлое обходилась примерено в миллион долларов. После нескольких коротких экспедиций для подтверждения факта распятия Христа и открытия Америки Колумбом, финансируемый правительством Мемориальный центр времени имени Эйнштейна в Принстоне был вынужден приостановить свою деятельность.

Короче говоря, всего одна группа была способна финансировать дальнейшие исследования прошлого – транснациональные телевизионные корпорации. Их яростные заверения в том, что никакой дешевой сенсационности они не допустят, убедили главы правительств, что образовательные выгоды фильмов о путешествиях во времени перевесят любые возможные издержки.

Телекомпании со своей стороны видели в прошлом неиссякаемый источник первоклассных новостей и развлекательного контента, и, что самое главное – совершенно бесплатный. Они незамедлительно взялись за работу, вложив миллиарды долларов, рупий, рублей и йен в создание нового огромного хронотрона в Принстонском центре времени. Команды физиков и математиков были задействованы в качестве младших продюсеров. В ключевые точки планеты – Лондон, Вашингтон и Пекин – были отправлены съемочные группы. Вскоре жаждущие зрители по всему миру уже смотрели первые пилотные программы.

Эти похожие на выцветшую кинохронику нечеткие кадры, запечатлевшие коронацию Елизаветы II, инаугурацию Франклина Делано Рузвельта и похороны Мао Цзэдуна, триумфально продемонстрировали осуществимость хроновидения. После торжественного открытия – жест в сторону правительственных контрольных комиссий – телекомпании начали всерьез планировать сетку вещания. Зимние программы на 2002 год предлагали зрителям убийство президента Кеннеди, «живьем», как бестактно выразилась Североамериканская вещательная компания, высадку в Нормандии и Сталинградскую битву. Телезрителям в Азии предлагался Перл-Харбор и падение Коррехидора.

Акцент на смерти и разрушениях определил дальнейшее развитие событий. Успех программ превзошел даже самые смелые надежды и ожидания телевизионщиков. Кадры затянутых дымом полей сражений с их разбитыми и сожженными танками и бронетранспортерами пробудили непомерные аппетиты. Требовалось все больше и больше съемочных групп. Пришлось задействовать целую армию военных историков, чтобы установить точное время освобождения Бастони или момент, когда над горой Сурибати и берлинским Рейхстагом взвились знамена победы.

В течение года около десятка программ еженедельно показывали трем миллиардам зрителей самые яркие эпизоды Второй мировой войны и события последующих десятилетий, причем исключительно в режиме реального времени. Вечер за вечером в техасском Далласе на Дили-Плаза убивали Джона Кеннеди, над Хиросимой и Нагасаки взрывались атомные бомбы, а в берлинском бункере кончал жизнь самоубийством Гитлер.

После первого успеха телевизионщики переместились дальше вглубь, в события 1914–1918 годов, готовые пожинать куда более богатый урожай зрительских рейтингов на кровавых полях сражений при Пашендейле и Вердене. К их удивлению, кадры заполненных кровью и грязью окопов оставили телезрителей равнодушными – в отличие от великих технологических битв Второй мировой войны, которые одновременно транслировались в прямом эфире на соперничающих телеканалах с палуб авианосцев в Филиппинском море и во время массированных авианалетов на Эссен и Дюссельдорф.

Лишь один эпизод Первой мировой войны оживил пресыщенный зрительский вкус – атака уланов германской императорской армии, преодолевавших на полном скаку заграждения из колючей проволоки. Их белые плюмажи развевались над грязью, а сами эти всадники с пиками наперевес возвращали миллиарду «перекормленных» войной телеэкранов магию галантности и красивых мундиров. В опасный для хроновидения момент его спасли эполеты и кирасы.

Съемочные группы незамедлительно отправились в девятнадцатый век; события же обеих мировых войн исчезли с экранов. В течение нескольких месяцев зрители увидели коронацию королевы Виктории, убийство Линкольна и осаду Аламо. Кульминацией сезона мгновенной истории должна была стать совместная трансляция корпорациями хроновидения Европы и Северной Америки такого потрясающего зрелища, как разгром Наполеона Бонапарта в битве при Ватерлоо.

Занимаясь приготовлениями, две компании сделали открытие, имевшее далекоидущие последствия для всей истории хроновидения. При посещении знаменитой битвы продюсеры, надежно защищенные от возможных травм и даже смерти незримыми стенами хронокапсул, обнаружили, что участников сражения было гораздо меньше, чем описано историками того времени. Сколь огромными ни были последствия разгрома наполеоновской Франции, сама битва вызывала разочарование: несколько тысяч измученных долгим маршем солдат время от времени обменивались ружейными и артиллерийскими залпами.

Провал Ватерлоо стал предметом обсуждения на срочно созванном совещании руководства хроновидения. Старшие продюсеры снова побывали на поле боя, где, покинув хронокапсулы, прошлись переодетыми среди усталых солдат. Перспектива заполучить самые низкие в истории хроновидения рейтинги с каждым часом становилась все более неотвратимой.

В этот кризисный момент некий неизвестный помощник продюсера подсказал выдающуюся идею: вместо того чтобы беспомощно сидеть за видеокамерами, компании хроновидения должны вмешаться в ход события, дабы придать сражению дополнительный драматизм, – тем более что они располагают необходимым для этого опытом и ресурсами. Можно задействовать побольше статистов, вернее, наемников из числа местных крестьян, доставить запасы пороха и дроби, раздать оружие и поручить военным консультантам из редакторских отделов разработать ход самого сражения. «История, – подвел он итог, – это всего лишь черновик сценария».

Это предложение по переделке истории для привлечения зрителей было принято на ура. Захватив с собой щедрый запас золотых монет, агенты телекомпаний рыскали по равнинам Бельгии и Северной Германии, набирая тысячи наемников по стандартной таксе: пятьдесят долларов в день натурных съемок независимо от ранга и семьдесят пять за эпизодическую роль со словами.

Войско прусского генерала Блюхера, по мнению историков насчитывавшее несколько тысяч человек и сыгравшее решающую роль в разгроме Наполеона, на самом деле оказалось небольшим отрядом вояк численностью не больше бригады. В считаные дни под знамена пруссаков встали тысячи страстно желавших подзаработать рекрутов. Чтобы излечить кавалерийский эскадрон, страдавший от сибирской язвы, в воду пришлось тайно добавить антибиотики. Угрожавший целой артиллерийской бригаде тиф был побежден внушительной дозой левомицетина.

Битва при Ватерлоо, когда ее наконец показали одному миллиарду зрителей, являла собой захватывающее дух зрелище, затмевающее своими масштабами всю сделанную ей за последние двести лет рекламу. Тысячи наемников сражались с дикарской яростью, воздух сотрясали бесконечные раскаты артиллерийских орудий, кавалерийские атаки следовали одна за другой. Сам Наполеон был потрясен таким размахом событий.

После успеха Ватерлоо компании хроновидения поняли важность предварительной разведки. С этого момента почти все важные исторические события получали новые сценарии, сделанные силами редакторских отделов.

Переход Ганнибала через Альпы не впечатлял – подумаешь, всего полдесятка слонов. Было решено добавить еще две сотни, давить ошеломленных римлян. Убийц Цезаря было всего двое – пришлось нанять еще пятерых заговорщиков. Знаменитые исторические речи, вроде Геттисбергского обращения, сократили и отредактировали с целью сделать более яркими и впечатляющими. Не забыли и про битву при Ватерлоо: чтобы оправдать затраты, битву передали в субаренду контрактникам, которые, в свою очередь, довели ее до масштабов Армагеддона. Впрочем, эти зрелища в манере Де Милля[1], когда на одном и том же поле боя появлялись конкурирующие компании, вливая статистов массовки, оружие и животных, вызывали у искушенных зрителей презрительную усмешку.

К вящей досаде телевизионщиков, самое волнующее событие мировой истории оставалось для них под запретом. По суровому настоянию Церкви по телевидению не разрешалось показывать события, связанные с жизнью Христа. Какую бы духовную пользу ни сулила возможность услышать в прямом эфире Нагорную проповедь, последняя наверняка растеряла бы свою силу, будучи зажатой между откровенно бездуховными рекламными блоками.

Наткнувшись на это препятствие, авторы программ были вынуждены двинуться еще дальше в прошлое. К пятилетнему юбилею хроновидения начались приготовления к грандиозному совместному шоу – бегству евреев из Египта и переходу через Красное море. Сотня съемочных групп и несколько тысяч продюсеров и техников заранее заняли места на Синайском полуострове. За два месяца до трансляции стало понятно, что в этой классической конфронтации между полчищами Египта и чадами Господними будет более двух сторон.

Мало того что количество участников съемочных групп превышало число обеих сторон, египетские наемники, дополнительное оборудование для создания волн на море, а также специальные плотины, на которые были установлены телекамеры, могли вообще помешать евреям совершить легендарный Исход. И тогда сам Всевышний будет посрамлен в Его первой же схватке с рейтингами.

Свои опасения выражали и старомодные клерикалы. Их статьи выходили в прессе под ироничными заголовками вроде «Война с Отцом Небесным?», «Синайский Завет отвергнут Гильдией телепродюсеров». В букмекерских конторах в Европе и США делались все новые и новые ставки. В день трансляции, 1 января 2006 года, телерейтинги показали, что перед телеэкранами собрались девяносто восемь процентов взрослых зрителей западного мира.

Вскоре начались первые кадры. Под грозовым небом показались бредущие по пескам евреи, приближаясь к незримым, установленным над водой телекамерам. Первоначально жалкие три сотни, сыны Израилевы теперь являли собой огромную толпу, которая растянулась по пустыне со своими обозами на несколько миль. Ошеломленные непомерным количеством примазавшихся к ним попутчиков, вожди евреев остановились на берегу, не зная, как им преодолеть подвижную водную массу. Между тем на горизонте уже появились летевшие на них колесницы фараоновой армии, оснащенные лезвиями на ободах колес.

Зрители, как завороженные, наблюдали за происходящим. Многие при этом задавались вопросом: не зашли ли телекомпании слишком далеко?

Затем, безо всякого объяснения, миллиард экранов неожиданно погас.

Началось сущее светопреставление. Телефонные станции заклинило. Срочные звонки на межправительственном уровне привели к перебоям в работе спутников связи. Студии хроновидения в Европе и Америке в буквальном смысле подверглись осаде.

Увы, связи не было. Все контакты со съемочными группами прервались. Наконец, два часа спустя, на экранах ненадолго появилась картинка – волны, бушующие над обломками телевизионной аппаратуры. На ближнем берегу полчища египтян повернули обратно, в сторону дома. На дальнем – горстка евреев брела в сторону Синайского полуострова.

Но больше всего зрителей поразил зловещий свет, как будто для передачи изображения использовался некий древний, но удивительный вид энергии.

Все последующие попытки восстановить связь результатов не дали. Практически все оборудование глобального хроновидения было уничтожено, ведущие продюсеры и техники бесследно исчезли. Возможно, они бродят по каменистым пустыням Синая, как второе потерянное племя. Вскоре после столь сокрушительного фиаско сафари в прошлое исчезли из программ вещания всего мира. Как сказал, обращаясь к своей наказанной телепастве один склонный к иронии священник: «Большой канал на небесах тоже имеет свои рейтинги».

1966

The Greatest Television Show on Earth. Первая публикация в журнале Ambit, осень-зима 1972–1973 годов.

Моя мечта о полете на остров Уэйк

Мечта Мелвилла о полете на остров Уэйк – безнадежная амбиция, учитывая состояние его здоровья, – вновь ожила, когда он обнаружил в дюнах выше пляжного домика обломки разбившегося самолета. До этого, в первые три месяца жизни среди заброшенного курортного городка, построенного среди песчаных холмов, его мечта побывать на атолле в Тихом океане подпитывалась лишь коллекцией старых фотографий с разлохмаченными краями, смутными воспоминаниями о бесконечных взлетно-посадочных полосах и несостоявшимся образом себя самого за штурвалом легкого самолета, уверенно держащего курс на запад над океанскими просторами.

Но обломки разбившегося бомбардировщика в дюнах тотчас все изменили. Вместо того чтобы понапрасну тратить время на бесцельные шатания по пляжу или разглядывать с балкона во время отлива бесконечные наносы песка, простирающиеся покуда хватало глаз, Мелвилл взялся откапывать самолет. Можно сказать, он всецело посвятил себя этому занятию. Он даже отменил вечерние шахматы с доктором Лэнгом, соседом по пустому курорту, и отправился спать до начала телепередач. Встав в пять утра, он потащил к месту раскопок лопаты и кабель.

Бурная деятельность устраивала Мелвилла, помогая забыть о жутких мигренях, которые вновь давали о себе знать. Воспоминания о длительном лечении электрошоком тревожили его дольше, чем он ожидал. Они служили напоминанием о том, что на границах его сознания обитали элементы куда менее приятного мира, которые только и ждали, чтобы вновь восстановить себя в правах. Мечта улететь на остров Уэйк была своего рода компасом. А потом находка самолета дала ему шанс направить всю свою энергию в нужное русло и, если повезет, обуздать приступы мигрени.

Рядом с заброшенным курортом были похоронены несколько военных самолетов. Бродя во время отлива по плотному песку отмелей – доктор Лэнг пребывал в наивной уверенности, что его сосед охотится за образцами морской фауны, – Мелвилл часто натыкался на обломки сбитых над Ла-Маншем самолетов, как своих, так и вражеских. Ржавые коробки двигателей и секции фюзеляжей выглядывали из песка, вынесенные на поверхность движением моря, чтобы затем вновь бесследно исчезнуть в наносах.

Во время летних уик-эндов в песке ковырялись редкие любители сувениров времен Второй мировой войны. Время от времени им везло – попадался целый мотор или лонжерон крыла. Слишком тяжелые, чтобы сдвинуть их с места, эти находки оставались лежать, где и лежали. Кстати, одной такой группе воскресных копателей, возглавляемой бывшим рекламщиком по имени Теннант, повезло обнаружить под слоем песка в полумиле чуть дальше по берегу целый «Мессершмитт Bf 109». Члены группы припарковали свои спортивные машины в начале дороги, ниже пляжного домика Мелвилла, а весь свой инвентарь – насосы и подъемники – повезли к месту находки на специально приспособленном вездеходе.

Что удивительно, Теннант, который обычно с подозрением, даже грубо, разговаривал с любым, кто осмеливался приблизиться к «мессершмитту», сделал для Мелвилла исключение. Бывший рекламщик был явно заинтригован одиноким обитателем заброшенного курорта, который все свободное время бродил среди морского мусора. Он предложил Мелвиллу взглянуть на самолет. Они выехали по мокрому песку туда, где под толстым слоем наносов бывший истребитель лежал, словно крылатый ящер внутри своего металлического корпуса. Теннант помог Мелвиллу пролезть в почерневшую кабину, и это тотчас же пробудило в последнем воспоминания.

Позднее, когда Теннант и его рабочие вернули Мелвилла в его пляжный домик, он еще долго сидел, массируя руки и кисти, будто некие сложные умения, которые ему хотелось бы забыть, возвращались самым невероятным образом. Солярий Лэнга, с его датчиками и шторками, его похожий на капсулу интерьер внушали куда большую тревогу, нежели кабина немецкого истребителя.

Находка, безусловно, впечатляла. Однако ржавый корпус времен Второй мировой войны тускнел на фоне того, что обнаружил Мелвилл. В течение некоторого времени он догадывался о бомбардировщике или, по крайней мере, о крупном инженерном сооружении. Поначалу, бродя теплыми днями среди дюн выше своего пляжного домика, он был слишком занят мыслями о том, как сделать заброшенный курорт своим, а по правде, просто предавался безделью. Несмотря на бесконечные часы, проведенные в спортзале госпиталя в течение длительного периода выздоровления после авиакатастрофы, прогулки по мокрому песку изрядно отнимали силы.

К тому же мысли Мелвилла были заняты другим. Прибыв на заброшенный курорт, он первым делом, как ему было велено после выписки из госпиталя, связался с доктором Лэнгом, ожидая, что тот последует за ним куда угодно. Лэнг же, нарочно или нет, не проявил особого интереса к бывшему летчику, прибывшему сюда в дорогом авто, который теперь метался по солярию, будто пытался поймать хромированную крысу.