Соль и Порох

Глава 1

Мне рассвет подрезал крылья,

было явью, стало пылью

Только губы помнят этот

сладкий вкус

Ото всех скрывают стены,

у меня нет даже тени

Как всегда сгинет день

и я опять вернусь

Вечернее солнце Палермо лениво переползало за горизонт, оставляя за собой багряную дымку, словно подожжённых растрёпанных, дымных облаков. Его свет уже не был столь обжигающим, как бывает в середине дня, когда солнце властно осматривает свои угодья, обжигая своим жаром любого, кто посмел работе предпочесть праздную прогулку. И, безусловно, жаля того, кто существует, обманывая саму суть жизни.

Запряжённая взмыленной, старой лошадкой повозка проехала к городским воротам Палермо, чавкая колёсами по вмятинам в дощатой мостовой. В распахнувшие свои двери трактиры постепенно стягивались работяги, скабрезно перешучиваясь и жалуясь на трудный денёк. Где-то во дворах гоготал особенно мерзкоголосый гусь.

Мимо выскользнувшего из повозки Лорана, помахивая сложенным зонтиком в постаревших ладонях, прошла статная, крупная женщина. Изредка она останавливалась и оборачивалась, поторапливая отстающих от неё питомиц — двух очаровательных, белокурых девчушек, затянутых в платья из зелёной парчи, словно лошади в новые хрустящие сёдла.

Лоран, укутанный в чёрный сюртук с высоким воротником, шагал по узким улочкам, где запах апельсинов смешивался с солью моря и дымом угольных печей. Солнце ещё цеплялось за край неба, но его лучи уже не жгли кожу, как полуденный огонь. В свои семьдесят шесть он выглядел юношей лет двадцати — с припухлыми щеками, фиолетово-красными глазами, скрытыми за дымчатыми стеклами пенсне, и волосами цвета лунного серебра. Чёрный цвет делал его похожим на фарфоровую статую, оживающую в сумерках. Недавнее затянувшееся нахождение под открытым солнцем оставило несколько неопрятных красных пятен на гладком лице. Особенно досталось носу, кончик его уже шелушился и неприятно ныл.

Путь был нелёгким, и де Вир чувствовал себя измотанным. Тело истратило немало сил, пока он добирался до нужного ему тракта под палящим итальянским солнцем. Он чувствовал, как кровь в жилах требует своего — не воды или вина, а живой эссенции, что утоляет вечную жажду.

Он остановился у неприметного фасада на Виа Мазара. «Кровавый салон» прятался за вывеской аптеки: скромная дверь с латинскими буквами Pharmaceia Sanguinis. Внутри — запах формалина, воска и чего-то металлического. Хозяин, толстый сицилиец с седеющими бакенбардами, кивнул Лорану, не задавая вопросов.

— Ваша порция, синьор де Вир, — пробормотал он, подавая запечатанный флакон. Кровь была свежей, из квоты бедняков — густая, с привкусом оливкового масла и соли. Лоран бросил несколько монет на стол и сделал глоток прямо там, за прилавком. Жидкость растекалась по венам, как жидкий огонь, возвращая силы. Он выдержит театр, выдержит даже дневной свет завтра, если погода смилуется. Но жажда — вечная спутница — шептала: мало. Однако брать больше значит вызывать ненужные вопросы.

Лоран де Вир мог справиться даже с первобытным голодом: диким и всепоглощающим. Он сталкивался с таким в молодости, когда организм молодого вампира претерпевал изменения и приобретал повышенную регенерацию. Молодняку всегда требовалось много крови, а эссенции — ещё больше.

Выйдя на улицу, Лоран вдохнул вечерний воздух Палермо. Город жил: смех из таверн, цокот лошадей, тянущих на себе конные трамваи, далёкий гул порта. Поправив шляпу затянутой в коричневую кожаную перчатку рукой, Лоран внимательно огляделся по сторонам и свернул в узкий проулок, изящно перешагнул чьи-то ноги в дырявых сапогах и двинулся вниз по улочке. Нос обжигали десятки запахов, за многие годы жизни так и не ставшие ему привычными, хотя сейчас Лоран воспринимал итальянские ароматы с куда большим спокойствием.

Он остановился между ещё не зажженным фонарём и углом дома, со второго этажа которого вниз свешивались на оборванной верёвке праздничные флажки - бумага их потемнела, края некоторых были словно изжеванными от постоянных трений о стену. Лоран бессознательно ловил ухом шелест каждый раз, когда от порыва ветра флажки врезались в стену.

Де Вир услышал торопливый шаг ещё до того, как девушка вышла из дома. Её лицо было печальным и словно потерянным, она смотрела под ноги и не обращала внимания ни на крутящуюся возле ограды бродячую собаку, ни на затаившуюся в полумраке фигуру. Её душа была такой слабой, такой безвольной, что Лоран не мог отказать себе в этой слабости. В иных обстоятельствах он бы ни за что не нарушил закон, но сейчас, не имея возможности воспользоваться зарегистрированным донором и не оставить следов, выбора не было. Лоран не мог позволить себе ослабеть сильнее.

Он позвал её, и юное создание откликнулось на этот зов подобно мотыльку, летящему к свету лампады. Девушка нахмурилась, почувствовав странное смятение внутри себя, и подняла голову - через дорогу Лоран в ту же секунду поймал её взгляд, и этого было достаточно. Глаза девушки затуманились, она покачнулась неловко, как кукла, шагнула на дорогу. Безвольная марионетка в паучьих сетях.

— Синьорина, позвольте проводить вас, уже очень поздно, — молодой человек улыбнулся и протянул ей руку. Девушка заторможено подняла свою и устроила на крепком локте, позволяя Лорану увлечь её в узкий проулок.

Тепло маленьких пальчиков на своей руке Лоран ощущал даже сквозь одежды. Увидь их кто-то кроме спрятавшихся в щелях крыс, вряд ли хотя бы у одного человека возникла мысль о том, что девушке грозит опасность.

— Простите? — ладонь на локте Лорана ослабла. Девушка пошатнулась.

Он мягко, почти бережно придержал её под локоть и увлёк глубже в тень, туда, где между стен домов уже сгустился вечерний сумрак и сырой камень отдавал накопленным за день теплом. Отвратительный запах нечистот вряд ли завлек бы сюда случайного свидетеля.

Девушка моргнула несколько раз, будто пытаясь проснуться, но взгляд её оставался стеклянным, размытым.

— Всё хорошо, — тихо произнёс Лоран. Его бархатный, вкрадчивый тон, которым его род владел испокон веков, звучал убаюкивающе. — Вам только нужно немного постоять. Вы, должно быть, устали.

Она послушно кивнула. На виске выступила прозрачная капля пота.

Лоран почувствовал, как в нём вновь пробуждается жажда. Настойчивое желание почувствовать пряный, солоноватый вкус того, что дарует вампиру во много раз больше сил, чем дурацкий эликсир.

Он склонился к девушке ближе, уловил запах дешёвого мыла, пыли, молодого пота и крови, горячей и сладкой от недавней ходьбы. Кожа на её шее была тонкой, почти прозрачной в сумеречном свете.

На одно краткое мгновение он замер.

Когда-то ему было жаль. Слабых, покорных, подверженных болезням и соблазнам. Живущих так непозволительно мало и так глупо для существ, за счастье считающих преодолеть порог в семьдесят лет.

Сейчас это было не важно. Сколько можно взять, чтобы не свалить с ног. Где оставить след, чтобы воротник скрыл, пока четыре крохотные ранки не затянутся. Сколько времени нужно, чтобы внушение удержалось и не превратилось в панику.

— Посмотрите на меня, — сказал он.

Она послушалась.

Тогда он наклонил голову и коснулся губами её шеи — сперва почти целомудренно, как поцелуй кроткого любовника. Девушка вздохнула, ресницы её дрогнули. Когда клыки вошли в плоть, она тихо охнула. Её тело окутала слабость.

Кровь была свежей, чуть терпкой, с едва уловимым вкусом анисовой настойки и дешевого спирта из микстур, выдаваемых больницей при монастыре. Лоран пил медленно, не позволяя себе животную поспешность даже в такие минуты. Несколько глотков. Не больше.

Он чувствовал, как тянущая ломота в мышцах отпускает, как перестаёт саднить обожжённая кожа на лице, как в голове проясняется и выравнивается тяжёлая, мутная мысль. Ещё немного — и было бы совсем хорошо. Ещё немного — и девушка осела бы у его ног бескровным мешком костей и кружев.

Он отстранился.

На губах осталась алая полоска. Лоран вынул платок насыщенного синего цвета с вышитыми золотыми лилиями на уголке. Неторопливо промокнул рот. Другим движением — столь же привычным, как застегнуть перчатку, — прижал к ранке на шее девушки свой большой палец. Кровь перестала выступать. Следы станут почти незаметны через четверть часа.

— Сейчас вы пойдёте домой, синьорина, — произнёс он. — Скажете матери, что вам стало дурно от жары. Выпьете воды с солью. И ляжете спать.

— Воды с солью, — послушно повторила она.

— И никому не расскажете, что встретили меня.

— Никому.

Он отпустил её руку.

Девушка постояла, покачиваясь, точно стебель в слабом ветру, затем послушно вышла из проулка и зашагала обратно к дому. Уже на повороте она машинально коснулась шеи, нахмурилась и, не найдя в памяти ничего отчётливого, скрылась за дверью.

Лоран ещё несколько секунд стоял в тени, слушая, как за стеной кто-то ругает ребёнка. Вдали, над портом гудел корабельный рожок. Взгляд его, до того мутноватый от голода, снова стал ясным. Он убрал платок, поправил очки и тихо выдохнул.

Нарушение закона. Пустяковое, по меркам его клана, и вместе с тем совершенно достаточное, чтобы при случае лечь ещё одним кирпичиком в список его обвинений. Если бы кто-нибудь пожелал их собрать.

Впрочем, он как никто другой знал, не существует малого проступка, когда кому-то выгодно объявить тебя чудовищем.

Неспешным ровным шагом де Вир вышел из проулка. На площади перед маленькой церковью зажгли первые газовые рожки; жёлтые огни дрогнули в стекле, и лица прохожих сразу стали похожи на восковые. Слабый жёлто-оранжевый свет превращал легкую усталость в тяжелую драматическую маску, а румянец от освежающего вечернего ветерка — в настоящую лихорадку.

Палермо любил играть даже тогда, когда не знал, что на него смотрят.

Лоран любил это в людях. И презирал.

Он прошёл мимо уличного музыканта, лениво терзавшего мандолину. Задержался возле торговца жареными каштанами, завернутыми в бумажные кульки. После крови в нём пробуждался вполне человеческий аппетит. Сладкие, ещё горячие каштаны обошлись в пару мелких монет. Вкус, так похожий на картошку, которую они с Арно подкапывали к костру, будучи детьми.

Благородному юноше из дома де Вир есть крестьянскую картошку не предстало, но тогда, сбегая с Арно в лес за поместьем, он чувствовал себя намного более живым, чем спустя десяток лет, когда взросление, вместо превращения в старение, остановилось.

Мимо прошли два юнца, спорящие о ближайших лошадиных скачках. Лоран вышел к освещённому кварталу, где уже тянулись к небу фасады богаче и чище, на мостовой не чавкала грязь, а по мощенной дороге звонко отбивали колёса экипажей.

Театр Массимо вырастал впереди из синеющей вечерней дымки, как храм человеческой гордыни. Лестницы его уже заполнялись публикой — дамами в шёлке, господами с тщательно вычищенными усами, военными, банкирами, иностранцами, праздными наследниками и теми, кто пришёл посмотреть не столько на сцену, сколько друг на друга. Сюда стекалась та часть города, которая желала быть увиденной.

Лоран не спешил. Он снял перчатку, глянул на кончики пальцев — дрожи больше не было. Хорошо. Теперь можно было показаться на людях.

У входа его приветствовал пожилой капельдинер, уже запомнивший бледного молодого аристократа, появлявшегося в Палермо будто ниоткуда и столь же бесследно исчезавшего через несколько недель.

— Синьор де Вир, — поклонился тот. — Ваше место приготовлено.

— Вы очень любезны, — ответил Лоран.

Он передал трость, поправил платок на шее и поднялся по ступеням. Солнечные ожоги ещё напоминали о себе неприятным жаром на кожу, но держаться стало легко. Он вновь чувствовал себя собой — существом, созданным не для бегства по просёлочным трактам, не для дешёвых съёмных комнат и не для лошадиного пота в дорожных повозках, а для света люстр, приглушённого шёпота лож и терпеливой зависти чужих взглядов.

Внутри театр был прекрасен в той безупречной, чуть удушливой манере, которая всегда сопровождает богатство, искусственно созданное смертными существами. Не то, чтобы сам Лоран не был смертен, однако отведённые ему как минимум три сотни лет не шли ни в какое сравнение с теми, кто едва доживал до его нынешнего возраста. Мрамор, позолота, красный бархат, зеркала — обыденное сопровождение тщеславию. На потолке сияли расписные боги, уже давно ничего не решавшие ни на небе, ни на земле.

Лоран задержался у зеркала. Стекло с тусклой амальгамой отразило его, как и полагалось отражать представителя его рода. Он смахнул невидимую пылинку с лацкана и позволил себе едва заметную улыбку.

На такой улыбке обычно женятся. Или разоряются.

Он вошёл в зал, когда публика уже рассаживалась по местам. Лоран занял своё кресло в боковой части партера, откуда хорошо было видно и сцену, и половину зала. Старая привычка. Человек смотрит на представление; вампир — на людей, которые пришли его смотреть.

В оркестровой яме музыканты настраивали инструменты. Две ложи напротив были заняты местной знатью; в одной из них молодая маркиза в изумрудном платье смеялась, широко распахнув наполовину беззубый рот. В другой расположился старик с орденской лентой. На балконе двое юношей спорили о диве, чьё появление обещали во втором действии.

Лоран отметил всё это привычным, почти машинальным взглядом — и лишь затем ощутил другое.

Пристальный взгляд, прикованный к его макушке.

Лоран не поднял головы сразу. Только пальцы его, лежавшие на серебряно-синем набалдашнике трости, слегка напряглись под перчаткой. И лишь затем он аккуратно посмотрел наверх.

На втором ярусе никого не оказалось. Никого, кто мог бы быть в нём заинтересован. Лишь несколько дам, окруживших американского жиголо да пожилая синьора в траурном одеянии.

Что же, за последние годы де Вир приобрёл нечто, схожее с чувством паранойи. И теперь вполне мог принять заинтересованный взгляд юной девушки за совсем иной интерес.

Музыка началась.

Лоран слушал первые такты без всякого внимания. Чувство угрозы не было для него чем-то новым; скорее, оно давно стало ещё одним фоновым звуком его жизни, как шелест страниц или звон бокалов. Но здесь, в замкнутом, полном свидетелей пространстве, угроза приобретала особую форму.

К середине первого акта вампир почувствовал себя достаточно расслабленным для того, чтобы допустить ошибку.

Лишь когда к шее, под самый край платка, прижалось холодное лезвие, а чуть ниже, в бок, сквозь ткань фрака уткнулся пистолетный ствол, Лоран понял. Он упустил врага. Попустительство паранойе оказалось губительно.

— Только дёрнись, — шепнули у самого уха. Голос был низкий, негромкий, с хрипотцой от злоупотребления табаком. — И мне придётся испортить публике вечер.

Серебро жгло даже через ткань. Не смертельно, но достаточно, чтобы тело мгновенно напряглось, точно в ожидании удара. Лоран медленно перевёл дыхание. Сцена перед ним заливалась светом, сопрано выводила что-то скорбно-победительное. Миг, который для любого другого был бы ужасом, для Лорана оказался до смешного будничным. Он слишком давно жил в ожидании, когда его наконец настигнут.

— Вы выбрали удивительно неудачное место для убийства, месье, — едва слышно ответил он, не поворачивая головы.

Тот усмехнулся. Лезвие чуть сильнее царапнуло кожу.

— Лучше помолись.

Лоран прикрыл глаза ровно на мгновение. Голос он узнал прежде, чем успел подумать. Узнал бы и через двадцать лет, и через пятьдесят. Некоторые несчастья обладают завидным постоянством.

— Мсье Ренар. Я начинаю думать, что вы скучаете без меня, произнёс он с явным облегчением. Вы наконец решили перестать караулить меня на станциях и в гостиницах.

— Заткнись. Вставай.

— С удовольствием бы, но публика может счесть это невежливым.

— Мне плевать на публику.

— Я знаю. В этом и состоит большая часть вашей беды.

Пистолет сильнее вжался в рёбра. Мишель стоял за его плечом так близко, что Лоран чувствовал тепло его тела, запах кожи, дорожной пыли, оружейного масла и чего-то пряного, похожего на табак с гвоздикой. Слишком приятный запах для человека, который последние десять лет возникал в его жизни вместо скелета с косой.

— Вставай, — повторил Мишель. — Тихо. Без фокусов.

— Позволю себе заметить, — так же тихо отозвался Лоран, — что у вас всегда были проблемы с воображением. Вы неизменно полагаете, будто я обязан пытаться сбежать.

— А разве нет?

— Иногда мне просто интересно, что вы скажете дальше.

Несколько ближайших зрителей недовольно обернулись. Лоран чуть склонил голову, изображая перед ними извинение, и поднялся. Мишель сдвинулся следом, не отнимая ни клинка, ни пистолета. Со стороны это могло показаться почти дружеским жестом — один господин помогает другому пройти в проход между креслами. Лишь слишком напряжённая линия плеч и неестественная неподвижность правой руки могли бы выдать правду, но люди вообще редко смотрят на то, что потенциально доставит им неудобства.

Они двинулись вдоль ряда. Лоран шёл плавно, словно и впрямь искал вместе со спутником дорогу в буфет. Мишель — чуть позади, крупный, собранный.

В полумраке прохода Лоран рискнул сказать:

— Вы отточили манеры.

— Зато ты ничуть не поумнел.

— Напротив. Это вы с годами становитесь всё предсказуемее.

Мишель ничего не ответил. Лезвие у горла колыхнулось. От соприкосновения с ним кожу жгло.

Они миновали тяжёлую бархатную портьеру и вышли в боковой коридор. Здесь музыка доносилась глуше. На стенах висели лампы с матовыми колпаками; золотистый свет делал мрамор грязноватым, а человеческую кожу — масляной. Возле ниши с бюстом какого-то давно забытого композитора дремал капельдинер, уронив подбородок на грудь. По счастью или по небрежности, он не обратил на них внимания.

— Дальше, — сказал Мишель.

— Вы могли бы хотя бы поздороваться сначала, — произнёс Лоран. — Всё же мы не виделись несколько месяцев.

— Год и три месяца.

— Надо же. Вы ведёте счёт.

Мишель резко толкнул его к тёмной лестнице, ведущей вниз, к служебным помещениям. Лоран споткнулся лишь для вида; ствол пистолета тут же упёрся сильнее, предупреждая о границах шутки.

— Я веду счёт не месяцам, — сказал Мишель. — А трупам, которые ты оставляешь за собой.

Вот, стало быть, к чему всё сводилось теперь. Лоран едва заметно усмехнулся. Обвинение было новым только количеством, не сутью. Старое дело давно сгнило в архивах, но слухи, как известно, питаются лучше живых существ.

— Какая честь, — заметил он. — Мне приписывают уже не одно убийство, а целое турне.

— Людей находят в Генуе, в Марселе, в Неаполе. До этого — под Турином. Ещё раньше — в окрестностях Лиона. И всякий раз незадолго до этого кто-то видел там тебя.

— Вы произносите это так, будто я с этим связан.

— А разве нет?

Они спустились на площадку между этажами. Здесь было холоднее, пахло известкой и затхлой тканью. Музыка сверху сливалась в глухой гул.

Мишель остановил его у стены и наконец позволил себе прижать клинок плотнее. Серебро коснулось кожи. Боль вспыхнула. Лоран не вздрогнул, только пальцы его чуть сильнее сомкнулись на трости.

Теперь он мог видеть Мишеля боковым зрением. Тот почти не изменился, лишь стал тяжелее, резче, грубее в линиях. Рыжие волосы были стянуты в плотный пучок; короткая борода делала лицо старше и жёстче. Серые глаза смотрели с презрением. Ярость у Мишеля давно отстоялась, как крепкий осадок на дне бутылки, и превратилась в нечто куда менее шумное.

— Повернись, — сказал он.

— Мне думается, мы ещё не настолько близки, — мужчина шутку не оценил и больно ткнул пистолетом в рёбра.

Лоран медленно выполнил приказ.

Вблизи Мишель оказался ещё крупнее, чем помнился: широкие плечи, руки человека, привыкшего работать не только головой, но и телом, тёплый оттенок кожи, резко контрастирующий с белизной самого Лорана. В старости, мелькнуло у того с неожиданной праздностью, этот человек мог бы стать по-своему красивым. Если, конечно, доживёт.

— Вы плохо выглядите, — сказал Лоран. — Отлучение пошло вам не на пользу.

— А тебе — бегство.

— Я, по крайней мере, научился выбирать гостиницы получше.

Мишель чуть прищурился.

— Всё тот же.

— Боюсь, да.

Пистолет он не опускал. Серебряный клинок тоже. Однако что-то в его взгляде изменилось. Это Лоран уловил сразу, слишком хорошо зная людей, чей гнев питается прошлым. Мишель пришёл не для того лишь, чтобы убить. Если бы хотел убить, сделал бы это в зале, скандал его не остановил бы. Значит, ему нужно было что-то ещё. Подтверждение. Признание. Или — о, это было бы особенно забавно — правда.

— Позвольте угадаю, — проговорил Лоран. — Вы не можете меня пристрелить.

— Ещё как могу.

— Но не хотите. Иначе не тащили бы сюда, как беспризорника за ухо.

— Думаешь, ты особенный?

— Нет. Думаю, это вы так считаете.

На скулах Мишеля обозначились желваки.

— Моего деда убил ты.

— Нет.

— Ты был в доме в ту ночь.

— Да.

— Мои родители видели тебя.

— Да.

— Тётка нашла их изувеченными, а деда — мёртвым.

— Да.

Лоран отвечал спокойно, без запинки. Они повторяли этот разговор раз в пару лет, и его ответы оставались неизменны. Это, по-видимому, бесило Мишеля больше, чем отрицание.

— И ты всё ещё смеешь говорить, что невиновен?

— Смею. Более того, настаиваю.

На лестнице повисла короткая тишина. Где-то наверху зааплодировали особенно громкой арии.

— Почему? — спросил Мишель.

Слово вырвалось у него слишком быстро, и он сам будто разозлился на это. Но было поздно. Лоран поднял взгляд и посмотрел прямо на него поверх стёкол пенсне.

— Потому что я не убивал Арно.

Имя, произнесённое без положенной скорбной вежливости, прозвучало между ними почти неприлично. Мишель замер так, словно его ударили.

— Не смей называть его по имени, — тихо сказал он.

— Почему? — мягко уточнил Лоран. — Потому что вам неприятно слышать его от вампира?

Пистолет дёрнулся. Лоран увидел по глазам: Мишель действительно мог выстрелить. Не от бешенства — от той страшной, внезапной боли, которая появляется у человека, когда чужой голос касается не раны даже, а памяти о том, что рана когда-то была частью его самого.

И в этот момент из глубины коридора донёсся звук.

Хрип.

Чуткий вампирский слух резануло от забулькавшего в горле крика. Мишель, вероятно, находившийся под эликсиром, услышал его тоже.

Оба обернулись.

Внизу, за поворотом лестницы, в служебном проходе мелькнула чья-то тень. Затем — глухой удар о стену. Потом что-то металлическое со звоном покатилось по полу.

Мишель выругался и первым бросился вниз. Лоран, не раздумывая, последовал за ним. На миг охотник словно забыл и про нож, и про необходимость держать беглеца под прицелом; выученный долг оказался сильнее личной ненависти. Это Лоран отметил почти машинально.

Служебный коридор был пуст, если не считать опрокинутого табурета и пятна крови, уже расползавшегося по плитке. Запах ударил в нос раньше, чем взгляд нашёл источник. Кровь. Керосин ламп. И ещё что-то резкое, дикое, почти звериное.

У распахнутой двери гримёрной лежал молодой скрипач — один из тех, что ещё четверть часа назад настраивали инструменты в оркестровой яме. Он был жив ровно настолько, чтобы вздрогнуть всем телом, когда Мишель опустился рядом. Горло его было разодрано неровно, будто бешенный пёс торопливо рвал мясо. На белом воротничке уже густела тёмная кровь. Руки скрипача слепо шарили по полу.

— Держись, — коротко сказал Мишель, прижимая ладонь к ране. Бессмысленно, но руки у людей такого склада никогда не могут оставаться безучастными.

Скрипач захрипел снова. Воздух бесполезно булькал в разорванной глотке.

Молчание продлилось один удар сердца.

Затем Лоран, стоявший у двери, тихо произнёс:

— Это не я.

Мишель поднял голову медленно, как зверь, которому наступили на хвост.

— Вот как?— Я был рядом с вами.— А я и не заметил.

Лоран не ответил на колкость. Он смотрел на тело, чуть склонив голову набок, и в его лице, ещё минуту назад расслабленном, проступило что-то сухое, собранное, почти неприятное.

— Посмотрите на края раны, — сказал он. — Разрыв неровный. Челюсти сильные, но постановка неправильная. И крови слишком много снаружи.

— Я не сомневался, что мразь вроде тебя разбирается в этом.

— Я лишь умею отличать вампиров от зверей.

— Так может, господин всезнайка, ещё скажешь, кто закусил нашим новым знакомым?

— Не имею ни малейшего понятия.

Мишель перевёл взгляд на шею мертвеца и скрипнул зубами. Лоран был прав — а это раздражало почти невыносимо. Рана и впрямь казалась не такой, какими он представлял себе следы обычного вампирского кормления.