Соль и Порох

— Да, — ответил Лоран.

Нотариус развернул лист к ним и положил на стол тонкую серебряную иглу.

— Подпись кровью и рукопожатие, господа.

Мишель первым прижал иголку к подушечке большого пальца. Одно в Канцелярии было хорошо: здесь давно уже никого не волновал запах крови. Лоран сделал то же самое, едва заметно поморщившись от покалывания серебра.

Их подписи легли под текстом одна за другой: резкая, тяжёлая рука Мишеля и ровная, почти изящная подпись де Вира.

— Теперь руки, — несмотря на явно почтенный возраст, со стула нотариус вскочил бойко. В этом, несомненно, заключался один из тех немногих плюсов, которые люди могли получить через передачу вампиризма.

Они протянули ладони одновременно. На миг пальцы сцепились.

Ощущения были такие, будто под кожу вогнали раскалённую проволоку и медленно потянули ее вдоль запястья. Мишель стиснул зубы, глуша зародившийся в горле позорный всхлип. Покосился на де Вира, но у того выражение лица было безупречно постным.

Раствор, которым закапали их раны, шипящими каплями растекался по ладоням. Состав его Мишель помнил смутно. Знал лишь, что вампиры использовали для контрактов ртуть.

На внутренней стороне их запястий проступили тонкие тёмные линии. Такие полосы называли цепями. Если не присматриваться, легко принять за обычную вену.

— Готово, — нотариус откинулся на спинку стула. — Соглашение вступило в силу. Канцелярия засвидетельствовала.

Мишель разжал руку и вытер ладонь о брюки. Пальцы мелко дрожали от боли и злости.

— Я тебя всё равно найду, — сказал он хрипло.

Лоран поднёс запястье к глазам, рассматривая метку, потом поднял взгляд.

— Вы уже нашли.

Нотариус кашлянул ещё раз, очень деликатно намекая, мол, пора бы и честь знать, господа хорошие. Им выдали заверенную копию соглашения. Мишель сунул свою в карман, не глядя.

Когда они вышли из канцелярии, ночь уже заметно посветлела. Небо над крышами было ещё тёмным, но в нём появилась та тонкая серость, предзнаменовавшая скорый рассвет. Воздух заметно посвежел. Где-то на соседней улице вскукарекнул петух-полуночник.

Лоран на секунду поднял голову к небу и тут же опустил.

— Как трогательно, — сказал он. — Мы даже успели до рассвета.

— Не радуйся, — буркнул Мишель. — Это всего-лишь договор.

— Вы слишком сердиты для того, кому больше не придётся за мной бегать.

— Ещё слово — и я проверю, насколько далеко распространяется действие этого соглашения.

— Вот теперь вы звучите почти нежно.

Мишель выругался. Лоран тихо усмехнулся, но в следующую секунду лицо его снова стало спокойным и холодным.

— Куда теперь? — спросил он.

— Спать, если умеешь. Утром мне в комиссариат.

— Какой образцовый гражданин.

— А вечером ты расскажешь всё, что знаешь про прежние случаи. И если опять начнёшь вилять

— Позвольте, мсье, у меня нет хвоста.

Мишель посмотрел на него так, что будь взгляд ножом, Лоран остался бы без головы. Но тот лишь поправил манжету и едва заметно склонил голову, будто прощался после вполне приятного визита.

— До вечера, мсье Ренар.

— Провались.

— Уже пытался. Не понравилось.

Вампир поправил цилиндр, украшенный белыми лилиями. Один из цветков качнулся у самого лица Мишеля. Ещё пару мгновений, и силуэт Лорана уже едва различался среди домов далеко впереди.

Мишель ещё с полминуты стоял посреди улицы, глядя туда, где только что растворился белый затылок де Вира. Запястье пекло так, будто под кожу загнали не ртуть с колдовской дрянью, а раскалённый шомпол и забыли вынуть. Хотелось выругаться, закурить, кого-нибудь ударить и лечь мордой в подушку хотя бы часа на три. Вместо этого он сунул руку под мышку, чтобы хоть как-то унять боль, и зло зашагал вниз по улице.

Палермо уже начинал просыпаться. С одного конца тянуло свежим хлебом, с другого — рыбой и тухлой водой. Из подвальных пекарен выносили на улицу лотки, где-то хлопала ставня, кто-то лениво ругался с ослом, не желавшим везти молоко. Город, как и всякий другой, был совершенно равнодушен к тому, что ночью в театре вспороли человеку горло. Утром нужно было печь хлеб, чистить обувь, тащить на рынок зелень, стирать бельё. Мертвые мертвы, живые заняты.

Мишель свернул в тесный переулок, снял шляпу и провёл ладонью по влажным от пота волосам. В голове по кругу крутилась одна и та же дрянь: рана на шее скрипача, голос де Вира, следы на полу, чужой запах. Он видел подобное и раньше, но никогда не оказывался свидетелем.

В Марселе нашли сторожа при винном складе — шея разодрана, на рубахе солома, в зубах выбитая щепка, а на стене такой кровавый потек, будто человека резали на крюке. В Турине конюх, мальчишка лет шестнадцати, был вывернут наизнанку, как курица перед похлёбкой. Под Лионом женщина из прачечной лежала в канаве с таким же горлом, а её сестра клялась, что слышала в темноте не шаги, а сопение, как у загнанной псины. Тогда он списал все на де Вира. Очень удобно было списать. Чертовски удобно.

Он ночевал в меблированных комнатах над лавкой шорника. Хозяйка, вдова с рыхлым лицом и тяжёлой грудью, сперва принимала его за мелкого чиновника, потом за беглого мужа, потом решила, что раз он француз, с ним и так всё понятно. Комнатушка досталась узкая, с кроватью, кувшином воды, умывальником в углу и окном во двор-колодец, где даже днём держалась полутьма. Мишелю она нравилась тем, что сюда влезала только кровать и один человек с дурным характером. Для размышлений — самое то.

Он запер дверь, скинул плащ на спинку стула и наконец сел. Метка на запястье была непреставая. Цепь, если не присматриваться, и впрямь можно было принять за тонкую вену. Только вот вены не жгли от одной мысли о том, чтобы нарушить слово. Мишель осторожно потрогал потемневший след, тихо зашипел и выругался. Потом вытащил из дорожной сумки свёрток бумаг, перевязанный шнурком, и высыпал его на стол.

Там было всё его богатство. Выписки из протоколов, сделанные чужими и своими руками. Обрывки газет. Записанные наспех адреса. Имена свидетелей. Места. Даты. Клочок тёмной шерсти в сложенной пополам бумажке. Старый жетон от церковного приюта в Марселе, который он когда-то стащил у пьяного сторожа, решив, что ещё пригодится. Тогда не пригодился. Сейчас вдруг лег на стол так ладно, будто был на своём месте все эти годы.

Мишель долго сидел над бумагами, не моргая. Потом разложил их по кучкам. Марсель. Турин. Лион. Теперь Палермо. Во всех случаях жертва была не богатой. Сторож. Конюх. Прачка. Скрипач, подрабатывающий ночами. Люди, на исчезновение которых сначала морщатся, а потом привыкают. Громкие убийства никому не нужных людей. Все будут помнить и обсуждать случай, а не жертву.

Что было странно, так это то, насколько неохотно Дознаватели посвящали в эти дела. Не профинь Церкви. Просто жестокие люди, с которыми разберется полиция и жандармы. Слухи и так идут, зачем подпитывать их ещё больше? Единственное объяснение, которое видел для себя Мишель: влиятельная семья де Вир просто покрывала своего безумного младшего сыночка. Теперь же теперь Мишелю приходилось допускать, что он мог чего-то не заметить.

Он провозился с бумагами, по ощущениям, совсем немного. Часы он не заводил, но по крикам со двора и по тому, как посвежел воздух, понял, что спать уже поздно. Надо было идти в комиссариат. Он умылся холодной водой, натянул чистую рубаху, сунул бумаги обратно в сумку, пристегнул кобуру и, подумав, добавил туда же удостоверение Ордена. Рабочую книжку — отдельно, во внутренний карман. На всякий случай. Жизнь давно приучила его к тому, что всякий случай наступает неизменно и без предупреждения.

В комиссариате пахло потом, бумагой, застарелым табаком и полировкой для мебели. Усатый карабинер из театра сидел за столом, расстегнув ворот мундира и с мрачным видом жевал анисовую пастилку. Увидев Мишеля, он заметно оживился.

— А, синьор дознаватель, — итальянец засуетился, зачастил. — Я уж думал, вы решили исчезнуть вместе со своим подозреваемым.

— Если бы я решил исчезнуть, — сухо отозвался Мишель, — вы бы узнали об этом последним.

Карабинер покраснел, расхмыкался. Вытащил чистый бланк, окунул перо в чернила.

— Садитесь. Начнём сначала. Имя, происхождение, цель пребывания в Палермо.

— Мишель Ренар. Франция. Расследование.

— Это я уже слышал, — буркнул тот. — Мне бы что-нибудь поновее. Например, почему вы оказались в служебном коридоре театра в ту самую минуту, когда там резали человека?

— Услышал шум и пошёл.

— Прямо так и пошли? — карабинер поднял густые брови. — А что же насчёт господина де Вира, вместе с которым вы были?

Мишель пожал плечами.

— Для этого вам нужно обратиться к кровным коллегам. Это дело Церкви.

— Это наше дело, пока вы не запросите перевод, — эта беседа начинала надоедать. Объяснять ничего Ренар не хотел, слишком высоки были риски. И если вчера он ещё мог бы вывернуться так, чтобы итальянская полиция потребовала от Церкви проверки Лорана, сегодня он бы нарушил соглашение.

— Надеюсь, вы ознакомились с личным делом де Вира, — он знал, на что давить. — И понимаете, что им занимается ночной отдел.

Усы зашевелились. Кажется, Мишель попал в точку: карабинер выяснил личность посетителя у капельдинера, но не удосужился выяснить, человек он или вампир.

— Уже полгорода успело описать его во всех подробностях. Его и вас. Вы ушли в самом начале, а потом Вы оказались рядом с трупом. И мне, выходит, полагается поверить, что вы не в сговоре?

— Вам полагается верить только своим глазам, — отрезал Мишель. — А ваши глаза видели меня рядом с телом и видели рану. Если бы я хотел её спрятать, вы бы её не увидели.

Карабинер поджал губы. Несколько секунд что-то сосредоточенно выводил в протоколе, так вдавливая перо в бумагу, будто хотел проколоть столешницу.

— Ладно, — буркнул он. — Расскажите, что ещё заметили.

Мишель рассказал. Приходилось изворачиваться, подбирать факты так, чтобы не вызвать лишних расспросов. Бессмысленно описал характер раны, хоть карабинер и знал всё не хуже него. Сказал о том, что подозреваемый успел скрыться, о панике, о служебном коридоре. Не сказал, что стоял с этим самым подозреваемым нос к носу за несколько секунд до убийства. Не сказал, что заключил с ним ночью договор. Не сказал, что теперь связан с де Виром не хуже каторжника с цепью. Некоторые истины хорошо хранить при себе хотя бы до вечера.

Когда с основным протоколом покончили, в комнату заглянул молодой карабинер из театра. Вид у него был довольный, как у мальчишки, нашедшего под подушкой лишнюю монету.

— Синьор, — сказал он, — мы поговорили с театральными. Там один рабочий кое-что вспомнил.

Усатый сразу встрепенулся.

— Что именно?

— Перед самым началом первого акта в служебный проход протащили длинный ящик. На тележке. Все решили, что декорации или реквизит для второго действия. Но ящик в списках не значится.

Мишель медленно поднял голову.

— Кто привёз?

— Какой-то грузчик. Серый фартук, кепка. Лица не запомнили. Говорят, сутулый. Хромал на левую ногу.

— А ящик куда делся?

— Вот этого никто не знает, — карабинер развёл руками. — После суматохи его уже не видели.

Сержант ругнулся сквозь зубы и потянулся за ещё одним листом.

— Прекрасно. Просто прекрасно. Театр набит идиотами.

— Не только театр, — сказал Мишель.

Старший зло покосился на него, но промолчал.

На этом новости не закончились. Из кармана убитого скрипача, как выяснилось, вынули пропуск — плотную картонку с печатью Церкви больницы святой Розалии. По этому пропуску он имел право дважды в неделю играть там по вечерам в палате для выздоравливающих. «Музыка облагораживает нрав и облегчает скорбь», как значилось на обороте. Мишель взял картонку в руки и долго смотрел на печать, чувствуя, как где-то под рёбрами начинает медленно шевелиться гадкое, липкое подозрение.

— Больница? — спросил он.

— Да, — пожал плечами сержант. — У церковников всегда свои причуды. Сегодня играешь им арии, завтра отпеваешь кого-нибудь бесплатно.

Мишель вернул пропуск на стол. Хлопнул ладонью по дереву так, что молодой карабинер подпрыгнул.

— Мне нужен врач, который осматривал тело.

— Зачем? — насторожился сержант.

— Затем, что если я трачу на вас своё утро, мне бы не хотелось тратить его впустую.

Врач оказался похож на сонную цаплю: длинный, сухой, в пенсне, с серыми уставшими глазами и руками, пахнущими карболкой. Он провёл Мишеля в заднюю комнату, где на столе под простынёй лежал скрипач. Здесь было прохладно, чем в коридоре, но пахло куда хуже. Не смертью даже — известно, куском, мокрой древесиной и железом.

Врач откинул ткань и без лишних слов ткнул пальцем в шею мертвеца.

— Видите? — спросил он.

— Вижу.

— Это не нож.

— Я тоже не слепой.

— На укус не похоже. Неправильная постановка челюсти, равномерное давление с двух сторон. Хоть размер раны и соответствует распахнутому рту человека или вампира. И нет, не смотрите на меня так! Я не могу сказать вам, что это дело зубов вампира. Смотрите, такие разрывы не могли сделать два клыка. К тому же, плотный ряд. Если вампир попробует сделать такое, он останется без клыков.

Дрянное замечание. Мишель наклонился ниже. На вороте рубахи, у самого шва, прилипло что-то серое. Он подцепил ногтем. Известковая крошка. А на рукаве — тонкий жёсткий волос. Короткий и тёмный.

— Это уже было? — спросил он.

Врач пожал плечами.

— На теле — нет. На одежде — не смотрел. Мне за это не платят.

Мишель забрал волос и крошку, завернул в бумажку и сунул во внутренний карман. После чего ещё раз взглянул на мертвеца. Скрипач лежал тихо и глупо, как лежат все убитые, когда вокруг них уже отворились живые.