Чужая для вождя викингов

Глава 2.

Я резко распахнула глаза, будто меня бесцеремонно выдернули из глубокой темной пропасти кошмаров, где чудовища из прошлого и страхи будущего сплелись в единый пугающий клубок. Утро робко прокрадывалось сквозь узкие щели в грубых, просмоленных стенах каюты бледными, дрожащими полосами света, высвечивая в затхлом, пропитанном запахами моря, пота и плесени воздухе миллиарды пылинок, лениво танцующих свой бесконечный хаотичный танец. Первое, что я почувствовала, пробуждаясь от тяжелого сна, – ноющую, нестерпимую боль во всем теле, словно меня жестоко избили, со всей силы ударив по каждому сантиметру кожи. Второе – невыносимый, жгучий стыд, обжигающий, словно клеймо, каждую клеточку моего тела. Я лежала… лежала в настоящей постели. Я чувствовала под собой не жесткий пол и не свалявшийся тюфяк, а мягкую подстилку, укрытую теплым тяжелым одеялом. Но это было не самое удивительное. Самым шокирующим, самым немыслимым было то, что я лежала в этой постели не одна. Рядом со мной на боку мирно, безмятежно посапывал Торвальд.

Сердце бешено заколотилось в груди, словно испуганная птица, отчаянно бьющаяся о прутья тесной клетки. Я замерла, боясь даже пошевелиться, чтобы не нарушить его сон, но медленно, осторожно повернула голову, пытаясь убедить себя, что это всего лишь очередной кошмар, порожденный моим измученным сознанием. Но нет, это был он. Огромный могучий викинг, покоритель морей и грабитель земель, сейчас, спящий рядом со мной, казался таким безмятежным и открытым. Тьма отступила от его лица, обнажив человеческие черты. Его густые, будто выбеленные снегом волосы разметались по подушке, словно растрепанные крылья. Щетинистое лицо расслабилось, разгладились морщины, и даже глубокий шрам, пересекающий его левую бровь, полученный, наверное, в одной из многочисленных битв, казался сейчас менее зловещим, словно всего лишь случайная отметина.

Но настоящий кошмар только начинался.

Его огромная рука, тяжелая, как камень, лежала на моей груди, грубо, бесцеремонно сжимая ее сквозь тонкую, почти прозрачную ткань моей рубашки. Я вздрогнула, ощущая, как под его пальцами напрягся сосок, и едва сдержала стон. И тут же, почти одновременно с болью, я ощутила еще один недвусмысленный и вызывающий бурю противоречивых эмоций признак его пробуждающейся мужской силы – твердое, каменное возбуждение, бесстыдно упирающееся в мою поясницу, обжигая сквозь тонкую ткань платья.

Паника ледяной волной захлестнула меня с головой, парализуя волю и разум. Я попыталась осторожно, медленно отстраниться, освободиться из его хватки, но любое мое движение только усиливало давление его руки и бедра, затягивая меня в его плен еще сильнее. Каждый вздох давался с трудом. Я затаила дыхание, понимая, что малейший шум, самый тихий шорох может разбудить его и тогда… Тогда я даже боялась представить, что может произойти.

Но было уже поздно. Будто почувствовав мое движение, Торвальд глухо заворочался во сне, промычал что-то нечленораздельное, похожее на древнюю ругань, и медленно, неохотно открыл глаза. Встретившись со мной взглядом, он на мгновение замер, выныривая из мира сновидений в реальность, пытаясь понять, что, черт возьми, происходит. А потом, полностью придя в себя, медленно, самодовольно и хищно усмехнулся, обнажая ровные, белые зубы, как у матерого волка.

– Проснулась, пташка? – прохрипел он сонным голосом, в котором сквозило неприкрытое самодовольство. – Хорошо спала? Жарко тебе было этой ночью? А то ты так ко мне жалась. Ластилась, как кошка.

Его глаза, обычно холодные и бесстрастные, сейчас горели каким-то непонятным хищным огнем, заставляющим меня содрогаться.

Краска стыда, обжигающего как кипяток, стремительно залила мое лицо, шею и грудь, будто я совершила нечто постыдное и грязное. Я не помнила ничего подобного. В памяти зияла пустота. Неужели я действительно жалась к нему во сне? Неужели я, пленница, ненавидящая его всем сердцем и мечтающая лишь об одном – о свободе, искала в нем защиты и тепла? Неужели моя потребность в тепле была настолько велика, что заставила меня забыть о гордости и достоинстве?

Смущение и растерянность сковали меня по рукам и ногам, парализовав волю и разум. Я не знала, как себя вести, что говорить, что делать. Я чувствовала себя одновременно благодарной ему за то, что он спас меня от страшной участи быть изнасилованной его воинами, и в то же время боялась его больше дикого зверя, боялась его непредсказуемости и жестокости. И, как это ни странно, как бы безумно это ни звучало, помимо страха и ненависти я чувствовала какое-то странное, пугающее меня саму, необъяснимое притяжение к этому грубому, жестокому мужчине. Его дикая красота, несомненная сила и опасная харизма притягивали меня, словно мотылька к пламени.

Торвальд, будто читая мои мысли и наслаждаясь моей внутренней борьбой, посмеивался, презрительно наблюдая за моими мучениями. Он, казалось, находил какое-то извращенное удовольствие в моем замешательстве и страхе.

Внезапно, без всякого предупреждения, он резко откинул одеяло, открывая моему взору свой мощный, мускулистый торс, покрытый многочисленными шрамами, как летопись его бурной жизни. От этого зрелища по моему телу пробежали мурашки, а в животе что-то странно сжалось. Сбросив с себя последние оковы сна, он стремительно поднялся с постели, демонстрируя свое безупречное, сильное тело, и, не говоря ни слова, вышел из каюты, оставив меня в одиночестве. Я застыла как парализованная, не в силах оторвать взгляд от его широкой мускулистой спины, на которой четко вырисовывались следы от старых ран. Благо хоть штаны на нем были надеты, а то я бы просто превратилась в кучку пепла от стыда.

Через какое-то время он вернулся, неся в руках два грубых просмоленных ведра. Одно было наполнено чистой, прозрачной водой, а другое – совершенно пустое, зияющее своей чернотой. Я вопросительно, растерянно посмотрела на него, не понимая, что происходит и чего он от меня хочет.

– Это, – Торвальд грубо указал на пустое ведро, – чтобы ты могла справить свою нужду, рабыня. Здесь. Тебе незачем выходить из этой каюты без моего личного разрешения. Поняла? – его голос был холоден и бесстрастен.

Я с трудом сглотнула ком, подступивший к горлу, и молча кивнула, чувствуя, как кровь отливает от лица, оставляя после себя неприятное ощущение пустоты и слабости. Мысль о том, что он заставляет меня справлять нужду в его присутствии, была невыносимой.

– А это, – он кивнул на ведро с водой, – если захочешь умыться и привести себя в порядок. Чтобы хоть немного смыть с себя этот въедливый запах гари от костра, которым ты теперь воняешь, как лесной зверь. Хотя, боюсь, даже вода не поможет.

С этими словами он бесцеремонно поставил ведра на пол с громким стуком и снова вышел, оставив меня наедине со своим смущением, страхом и мучительным, зарождающимся чувством вины. Я чувствовала себя грязной, оскверненной, униженной и одновременно, что парадоксально, благодарной ему за проявленную ко мне… заботу? Нет, этого не могло быть. Неужели я схожу с ума? Неужели я начинаю оправдывать его жестокость и насилие? Неужели я начинаю привыкать к своему новому унизительному положению рабыни?

Я действовала быстро, почти механически, стараясь полностью отключить сознание и не думать ни о чем. Если я позволю себе задуматься о происходящем, то просто сойду с ума. Стыд и отвращение сжимали мое горло мертвой хваткой, лишая воздуха, но я понимала, что у меня нет выбора. Нужно было сделать это, перешагнуть через свою гордость, через свое отвращение и как можно скорее. Я сделала свои дела в ведро, испытывая острое чувство унижения от самой мысли, что этот варвар мог слышать или даже представлять себе, чем я занимаюсь. Я изо всех сил старалась не смотреть на его содержимое, чувствуя, как волны стыда, словно кипящая лава, обжигают мое лицо и шею. Как только все было кончено, я, словно затравленный зверь, отвернулась, подавляя подступающую тошноту и желание выбежать из этой проклятой каюты.

Следующим, не менее мучительным испытанием была "гигиена". Я дрожащими руками скинула с себя грязное и пропахшее потом, гарью и еще чем-то неуловимо чужим платье, чувствуя, как голая кожа тут же покрывается мурашками от пронизывающегохолода, проникающего сквозь щели в стенах. Вода в ведре была ледяной, обжигающей, словно зимний ветер, но я понимала, что мои личные ощущения сейчас не имеют никакого значения. Нужно было помыться, во что бы то ни стало смыть с себя грязь, запах костра и, самое главное, липкий осадок унижения, чтобы почувствовать себя хоть немного чище, хоть немного человеком.

Я зачерпнула горсть ледяной воды и плеснула на лицо, зажмурившись от резкой боли. Затем, стараясь не думать о противном ощущении грязных волос, смочила их водой и начала методично, словно одержимая, смывать с себя грязь слой за слоем, словно пытаясь отмыть не только физическую скверну, но и въевшееся в меня чувство страха и стыда. Я терла кожу докрасна грубой тканью, сосредоточившись на каждом участке тела, пытаясь избавиться от чувства, что меня коснулись грязными руками.

К тому моменту, когда я, наконец, закончила, воды в ведре почти не осталось – лишь мутная жижа на самом дне. Я стояла, дрожа от холода, с мокрыми волосами и кожей, стараясь хоть немного обсохнуть на сквозняке, проникающем в каюту. Именно тогда, когда я с ужасом и отчаянием думала о том, как мне, совершенно мокрой и окоченевшей, придется натягивать на свое тело это грязное и вонючее платье, вопреки своему желанию, в каюту вошел Торвальд.

Сердце бешено заколотилось в груди. Я, словно испуганная лань, загнанная охотниками, шарахнулась в самый дальний угол каюты, автоматически, инстинктивно схватив грязное платье и пытаясь прикрыть им свою наготу. Я плотно закрыла глаза, ожидая оскорблений, унижений или, что еще хуже, грубого насилия.

Но вместо этого я услышала раскатившийся по каюте его грубый утробный смех, от которого по спине побежали мурашки.

– Чего ты так испугалась, ведьма? – прозвучал его голос, пропитанный насмешкой и презрением. – Будто я никогда раньше не видел женщин голыми? Или ты, наивная дурочка, считаешь, что есть что-то такое, что в тебе было бы интересно увидеть?

Его голос обжигал словно пламя, заставляя съеживаться от унижения.

Я не открывала глаз, чувствуя, как предательские слезы обиды и унижения жгучим потоком подступают к горлу, готовые вырваться наружу. Я изо всех сил старалась сдержать их, понимая, что проявление слабости станет для него еще одним поводом для издевательств.

Внезапно я почувствовала, как что-то падает на кровать рядом со мной. Я медленно, с опаской открыла глаза и увидела аккуратно сложенную стопкой одежду: простую рубашку из грубого льна и скромное платье из темной шерстяной ткани. Одежда была явно ношеной, но выглядела чистой и даже пахла чем-то приятно-нейтральным, словно сушеной лавандой. Видимо, это было что-то из награбленных вещей.

– Надень это, если, конечно, не хочешь и дальше щеголять в своем тряпье, – коротко, не терпя возражений, приказал Торвальд. – Ты и так выглядишь, как пугало, вытащенное из грязной канавы.

И, не дожидаясь моего ответа, словно я была пустым местом, он развернулся и вышел из каюты, снова оставив меня наедине со своими противоречивыми чувствами и в полнейшем замешательстве.

Я смотрела на аккуратную стопку одежды, лежащую на кровати, и не знала, что думать. Это была завуалированная насмешка? Жестокая попытка унизить меня еще больше, заставив носить вещи с чужого плеча? Не исключено, что хозяйка этих вещей где-то лежит мертвая и изнасилованная Или это все-таки… проявление какой-то странной, извращенной заботы, которую я, конечно, не заслуживала? Нет, это была абсурдная, безумная мысль. Торвальд не мог обо мне заботиться. Он был викингом, воином, грабителем, похитителем. Он мог лишь издеваться, мучить и использовать.

Но, несмотря на все свои сомнения и страхи, я все же взяла одежду и дрожащими пальцами начала надевать ее на свое мокрое озябшее тело. Рубашка оказалась немного велика, а платье слегка длинновато, особенно в рукавах. Но вещи были чистыми и теплыми, дарящими хоть какое-то подобие защиты в этой тяжелой ситуации. И это было сейчас самым главным.

Стоя в чужой одежде, я чувствовала себя еще более потерянной и одинокой, чем прежде. Кто я теперь? Пленница? Рабыня, вынужденная подчиняться воле своего господина? Или просто жалкая игрушка в руках жестокого викинга, обреченная влачить свои дни в страхе и унижении?

Едва я успела отдышаться после унизительной помывки, как дверь нашей затхлой каюты снова распахнулась, пропуская внутрь сквозняк, пропитанный солью и гнилью. В проеме возник Торвальд, держа в руках грубую деревянную миску, будто выдолбленную наспех топором. Корабль ощутимо дернуло, и пол под ногами накренился. Я вцепилась в край койки, пытаясь удержать равновесие.

Торвальд переступил порог, и в нос ударил резкий, тошнотворный запах какой-то вареной требухи. Вонь была такой сильной, что мой и без того расстроенный желудок взбунтовался. Меня тут же скрутило новым, еще более мучительным приступом тошноты. Каждый удар волны, каждая скрипучая жалоба старого судна, каждое движение Торвальда увеличивали давление внутри меня, приближая неминуемый взрыв. Его присутствие давило, душило, отравляло всё вокруг, заставляя меня чувствовать себя узником собственной плоти.

– Ешь, – коротко, будто бросая кость голодной псине, обронил Торвальд, протягивая миску. – Нельзя быть слабой, когда ты в плену. Слабые долго не живут.

В его голосе не было ни тени сочувствия, лишь холодная, безразличная констатация факта, словно речь шла о скотине, а не о человеке.

Я с отвращением перевела взгляд на содержимое миски. Бурая мутная жижа с плавающими в ней ошметками чего-то совершенно неопределенного. Овсянка? Мясо? Рыба, сваренная до состояния кашицы? Невозможно было разобрать. Аромат этого варева был… специфическим, мягко говоря. Он напоминал мне о гниющих водорослях, выброшенных на берег, затхлой болотной воде и давно немытом теле. Мой желудок в очередной раз болезненно сжался. Меня снова мутило, живот скручивало от одной только мысли о том, чтобы проглотить хоть ложку этой гадости. Качка усиливалась с каждой минутой. Волны яростно бились о борта корабля, и каюта ходила ходуном, словно я находилась внутри огромного трясущегося гроба, брошенного в самый эпицентр бушующего моря. Удержать равновесие становилось практически невозможным.

– Я… я не могу, – прошептала я, чувствуя, как к горлу подступает тошнотворный ком. – Меня тошнит. Я ничего не могу проглотить. Пожалуйста… – говорить было тяжело, каждое слово давалось с усилием, словно приходилось проталкивать его сквозь плотную завесу тошноты.

Торвальд нахмурил мохнатые брови, его лицо исказила гримаса крайнего раздражения.

– Это все твои глупые женские уловки. Притворяешься, чтобы вызвать жалость. Ешь, я сказал! Или хочешь, чтобы тебя насильно накормили, как скотину? – его глаза сверкнули недобрым угрожающим огнем, и мне стало по-настоящему страшно.

Я робко попыталась взять миску из его рук, но руки дрожали так сильно, будто меня бил озноб. В этот роковой момент корабль вдруг сильно качнулся, словно его подхватила огромная невидимая рука морского чудовища. Меня швырнуло к стене каюты, и содержимое миски выплеснулось прямо на пол, залив грязной жижей мои босые ноги, край платья и добрую половину стены. Зловонная жидкость противно растеклась по деревянному полу, усиливая тошнотворный запах в тесной каюте, превращая ее в настоящую зловонную клоаку.

Тошнота моментально достигла своего пика, превратившись в нестерпимую пытку. Я, не в силах больше сдерживаться, склонилась, и из меня изверглось все, что еще оставалось в желудке, прямо на пол каюты, где растекалась его отвратительная похлебка. Желчь, смешанная с остатками вчерашней скудной еды, обжигала горло, словно кислота, спазмы сотрясали все тело, выворачивая его наизнанку, от слабости жутко кружилась голова, а в глазах потемнело. Я чувствовала себя совершенно разбитой, опустошенной, выпотрошенной и униженной.

Торвальд инстинктивно отшатнулся от меня как от прокаженной, его лицо исказила гримаса крайнего отвращения и омерзения.

– Мерзость! – прорычал он сквозь стиснутые зубы, словно разъяренный зверь, рычащий на свою раненую и бесполезную добычу. – Что ж я с тобой буду делать, проклятая девка?

Я не могла говорить, лишь хрипела что-то невнятное, судорожно пытаясь отдышаться после мучительного приступа тошноты. Мне было до ужаса стыдно, противно, я чувствовала себя грязной, униженной и совершенно сломленной. И самое главное – мне было безумно, невыносимо плохо.

Торвальд молча возвышался надо мной, словно каменная статуя, вытесанная из грубого гранита. Его лицо, искаженное гримасой презрения, на этот раз казалось задумчивым, даже растерянным. Скорее всего, он просто обдумывал, каким образом побыстрее избавиться от этой докучливой обузы в виде меня. Искорки гнева в его пронзительных глазах перемешивались с беспомощным бессилием. – Зачем, во имя Одина и всех богов, я только оставил себе эту глупую бесполезную рабыню? Надо было бросить тебя на съедение акулам во время шторма. Или отдать моим воинам на растерзание. Уже после десятого воина ты бы захлебнулась собственной кровью и молила о смерти, и твои страдания закончились бы гораздо быстрее, – выплюнул он в меня слова с такой ненавистью, словно хотел отравить каждую клеточку моего тела. Будто я была грязным насекомым, которое следовало немедленно растоптать, чтобы оно не запятнало его мир своим никчемным существованием.

Я съежилась под его гневным, прожигающим взглядом, чувствуя себя совершенно беспомощной и ничтожной, меньше песчинки в этом огромном жестоком мире. Качка усиливалась с каждой минутой, мир вокруг меня качался и плыл, словно я смотрела сквозь искаженное стекло. Тошнота не отпускала, пульсируя в висках и желудке, разгоняя по венам ядовитую слабость. В голове шумело, словно бушевал яростный ветер, сознание теряло свою четкость, и я проваливалась в вязкую, липкую трясину бреда, теряя связь с реальностью.

Но, к моему величайшему удивлению, Торвальд так и не решился нанести удар. Вместо этого он тяжело, раздраженно вздохнул, словно неся на своих широких плечах непосильную ношу, и опять начал ворчать, бормоча себе под нос проклятия и ругательства.

– Нет от тебя никакой пользы, одна только грязь, рвота и нескончаемое отвращение к самой жизни.

Потом еще какая-то бессвязная брань…

Он скрестил свои огромные мускулистые руки на груди и, недобро прищурившись, посмотрел на меня сверху вниз, словно оценивая товар на рынке.

– Ах-ха! Знал бы я, глупец, как я пожалею, что не избавился от тебя сразу, мерзкая ты девка. Лучше бы я утопил тебя в море, как слепого щенка в проруби ранней весной.

Несмотря на его гневные высказывания и очевидное отвращение, которое он ко мне испытывал, я заметила в его действиях что-то странное, что-то совершенно нелогичное, что никак не вязалось с образом жестокого викинга. Он снова тяжело вздохнул, открыл свой старый, обитый железом сундук, вытащил оттуда видавшую виды, застиранную тряпку, пахнущую сыростью и рыбой, и принялся молча вытирать с пола грязь и остатки моей рвоты. При этом он продолжал что-то бормотать себе под нос о всеобщей бесхозяйственности и никчемности рабов, которые, по его мнению, не способны даже на то, чтобы умереть достойно. Я продолжала безучастно сидеть, сжавшись в углу, не смея пошевелиться и даже свободно дышать, боясь спровоцировать новую, еще более ужасную вспышку его ярости.

Закончив с уборкой, он подошел ко мне и, грубо, бесцеремонно схватив за плечо, поднял на ноги, словно я была не живым человеком, а тряпичной куклой, которую можно швырять как угодно.

– Встань! Нечего валяться здесь, как дохлая рыба, выброшенная на берег штормом, – рыкнул он.

Затем, не говоря больше ни слова, подвел меня к шаткой койке, едва не сломав мое хрупкое тело, и со злостью усадил на нее. После чего, к моему полнейшему удивлению и недоумению, внезапно молча вышел из каюты, хлопнув дверью так громко, что со старых стен посыпалась труха.

Через некоторое время он вернулся, держа в своих огромных руках чистую, на мой взгляд, тряпку и небольшую глиняную чашку с мутной, но все же водой.

– Умойся, – буркнул он, не глядя в мою сторону, протягивая мне тряпку и чашку. – Не хватало еще, чтобы ты тут какую-нибудь заразу разнесла на всем корабле. Больные рабы нам не нужны.

Я, не поднимая глаз, послушно взяла тряпку и начала осторожно вытирать лицо, словно боялась прикоснуться к себе. Старалась не смотреть Торвальду в глаза, чтобы не увидеть в них ничего такого, что могло бы сломить мою волю к жизни. Его поведение было совершенно нелогичным, противоречивым и потому еще более пугающим, чем открытая агрессия. Он только что ругал меня, угрожал страшной смертью, но при всем при этом… заботился обо мне, словно о больной скотине? Он убрал за мной, принес чистую воду. Это совершенно не укладывалось у меня в голове, казалось невозможным.

Эта вынужденная "забота" точно не была проявлением доброты душевной и сочувствия к моей горькой участи, скорее это был сухой голос чувства долга или банальной необходимости. Торвальд был словно дикий зверь, загнанный в ловушку обстоятельствами. Ему было противно возиться со мной, с моей слабостью, с моей человечностью, но он почему-то чувствовал какую-то странную, совершенно непонятную ответственность, какую-то… необходимость во мне? Может, я была для него трофеем, доказательством его силы и удачи, который он не мог себе позволить потерять? Кто знает. Или, может быть, это были всего лишь жалкие, еле заметные остатки человечности, чудом сохранившиеся на самом дне его жестокой, израненной души? Я не знала ответа, и это незнание пугало меня еще больше, чем его гнев и открытые угрозы.

Пока я осторожно умывалась, следя за каждым его движением, он молча стоял в углу и не сводил с меня своего тяжелого, изучающего взгляда с непроницаемым выражением лица. Меня сильно бил озноб. Я ощущала себя будто кролик, которого, затаившись, изучал матерый голодный волк, прикидывая с холодной расчетливостью, стоит ли его растерзать прямо сейчас или же можно еще немного поиграть с ним, прежде чем утолить свой зверский голод. Качка не стихала, и вместе с тошнотой накатывала удушающая слабость, от которой темнело в глазах. Мир вокруг словно расплывался, теряя свои очертания от нестерпимой боли, и в затуманенном сознании начали всплывать отрывочные воспоминания о прошлой счастливой, беззаботной жизни, словно яркие, пестрые лоскутки из давно забытого сундука.

…Я стою на перроне маленькой захолустной станции, затерянной среди величественных, поросших лесом гор Северного Кавказа. Солнце нещадно слепит глаза, а воздух пропитан густым ароматом нагретой солнцем травы, душистых полевых цветов и дыма от далеких костров. Я только что приехала, наконец-то дождалась каникул и вернулась в свой родной дом, по которому безумно соскучилась. Рюкзак за плечами кажется неподъемным, но я ни за что на свете не отдам его носильщику. Хочется самой, своими ногами протоптать тропинку к родному дому, вдохнуть полной грудью этот пьянящий воздух свободы, которым невозможно надышаться.