- -
- 100%
- +
– Алана! Дочка! – радостный крик отца разрывает звенящую тишину. Он бежит ко мне навстречу, широко раскинув сильные руки. Я бросаюсь к нему, утопая в его крепких объятиях, и на мгновение снова чувствую себя маленькой беззаботной девочкой, которую всегда защитят от всех бед и невзгод.
Дом встречает меня теплым запахом свежей выпечки, терпким, ни с чем не сравнимым ароматом душистых горных трав, развешанных для сушки под самым потолком. Мама, как всегда, хлопочет на кухне, напевая тихую грустную мелодию, которую я помню с самого детства.
– Как учеба, дочка? Все ли у тебя хорошо? Не голодаешь там? – спрашивает она, с тревогой и нежностью оглядывая меня своими добрыми глазами. Я улыбаюсь ей в ответ и говорю, что все просто замечательно, хотя на самом деле в глубине души немного одиноко и тоскливо. Уже скучала по оставленным позади книгам, лекциям и шумным друзьям. Но сейчас это неважно. Сейчас главное – быть дома, в кругу семьи, среди родных, чувствовать их тепло, нежную заботу и безграничную любовь.
Вечером, после сытного ужина, отец приглашает меня в свой кабинет, заполненный книгами и старинными реликвиями, напоминающими о прошлом нашей семьи. Он садится напротив меня, внимательно всматривается в мои усталые глаза своими мудрыми, проницательными очами и неожиданно начинает говорить о… замужестве.
– Алана, дочка, ты уже совсем взрослая, пора думать о будущем. Мы с мамой решили, что тебе давно пора подумать о создании собственной семьи.
Я замираю, пораженная его словами, не веря своим собственным ушам. Замужество? Сейчас? Я?
Какая может быть семья, когда впереди еще столько неизведанных страниц истории, столько увлекательных археологических раскопок, столько неизученных древних цивилизаций, столько долгих, но таких интересных лет учебы?
– Отец, я же учусь. Я мечтаю стать историком, путешествовать по миру, делать научные открытия. Я ни в коем случае не хочу сейчас выходить замуж.
Но отец оставался непреклонен, словно неприступная скала. Он коротко и четко говорил, что они уже обо всем договорились, все решено и разговор окончен. Что жених – достойный молодой человек из хорошей, уважаемой семьи. Что в конце лета, сразу после окончания сбора урожая, назначена свадебная церемония. И что после свадьбы я навсегда останусь здесь, в родном селе, верной и послушной женой и заботливой матерью. Должна буду забыть о своих дерзких мечтах, о своей любимой учебе, о своей свободе и о той жизни, которую я так старательно строила последние годы. – Ты больше не вернешься в свой институт с его научными бреднями и грезами, – холодно, как никогда ранее, произнес отец.
Мой мир рухнул в одно мгновение, погребая под своими обломками все мои планы, все мои несбывшиеся мечты, все мои наивные надежды на счастливое будущее.
Я помню захлестнувшие меня тогда гнев, отчаяние, безысходность, ярость, которые затопили меня с головой, не давая дышать. Я помню, как кричала, плакала, умоляла, становилась на колени. Как пыталась убедить любимого отца, что они совершают страшную ошибку, что безжалостно ломают мою жизнь, превращая ее в жалкое существование. Но он оставался глух к моим горячим мольбам, непреклонным как скала. Его решение было окончательно принято, и никто не собирался ничего менять. В конце этого злополучного лета я внезапно должна была стать чужой женой, отданной человеку, которого я даже не знала и, конечно же, никогда не смогла бы полюбить всем сердцем. И я прекрасно понимала, что это неминуемый конец моей нынешней жизни. Полный и безоговорочный конец той истории, которую я старалась так тщательно написать сама, своим собственным почерком. Конец той Аланы, которой я так долго и настойчиво пыталась стать.
…Вспышка острой нестерпимой боли в животе мгновенно вырвала меня из плена сладких воспоминаний и болезненных размышлений. Качка стала совершенно невыносимой, старая каюта бешено кружилась вокруг меня, словно огромный волчок, и я отчетливо почувствовала, как медленно, но верно теряю сознание от слабости и боли. Торвальд встревоженно наклонился надо мной, хмуря свои густые брови. И в его суровых, холодных глазах я вдруг увидела что-то странное, теплое, неуловимое, что-то похожее на… неподдельное беспокойство обо мне? Неужели это возможно?
Торвальд.
Меня колотило как в лихорадке. Ярость бурлила во мне, как брага, перебродившая сверх меры, готовая разнести бочку в щепки.
Алана… одно ее имя царапало язык, словно заржавленный кинжал. Она была как заноза – маленькая, рыжеволосая, но впилась глубоко и теперь гноила мою душу, медленно отравляя все вокруг. Видеть ее было мучительно: бледная, хрупкая, вечно дрожащая, словно последний осенний лист, отчаянно цепляющийся за ветку перед неминуемым падением. Но что-то чудовищное отвлекало меня, что-то не позволяло мне просто выбросить ее за борт, не давало прекратить этот фарс, этот кошмар, обрубив все одним ударом топора.
Я проклинал себя, как только мог, поминая всеми богами тот злополучный момент, когда меня посетила… жалость? Омерзительно.
С того момента как я принял решение забрать ее с собой. Дурак. Слабак. Жалость – худшая из болезней, я всегда это знал. Но в глубине меня, в той самой бездне, которую я тщательно скрывал от всех и даже от самого себя, зрело нечто странное, чуждое мне, как свет тьме. Я видел, как она съеживается под гнетом моих слов, как в ее глазах гаснет последний уголек надежды, уступая место безотчетному животному страху. И… черт возьми, я хотел ее защитить. Защитить от чего угодно, даже от себя самого. От моего скверного нрава, от моей грубости, от той тьмы, что клубится у меня внутри.
Какой бред! Торвальд, викинг, воин, чьи руки по локоть в крови, привыкший к хрусту костей, теперь нянчится с какой-то сопливой девчонкой, словно безумная старуха, трясущаяся над последней курицей. Ненавижу ее за то, что она пробуждает во мне все эти отвратительные чувства. Ненавижу себя за то, что не могу их подавить, раздавить, словно мерзкого жука.
Поэтому я и рычу на нее, как привязанный к конуре пес. Поэтому стараюсь быть грубым и резким, как можно более жестоким. Пусть лучше боится, пусть видит во мне лишь угрозу, чем заметит ту слабину, ту уязвимость, которую я и сам боюсь в себе признать.
Стоял в углу, скрестив руки на груди, наблюдая, как она неуклюже вытирает лицо тряпкой, смоченной в холодной воде. Движения осторожные, словно боится сломаться, рассыпаться в прах от одного прикосновения. Иссушенная и худая до невозможности, кожа обтягивает кости. "Покормить ее, что ли?" – мелькнуло в голове, и тут же я с отвращением отбросил эту мысль. Бред! Зачем тратить драгоценную провизию на бесправную рабыню, неспособную ни на что полезное? Но слова зависли в воздухе, словно проклятие, вызывая неприятное жжение в животе и непонятное чувство вины. Девушка то ли уснула, то ли сознание потеряла, а я продолжал сверлить ее взглядом.
Внезапно Алана забормотала что-то во сне, произнося слова едва слышным шепотом, словно боялась нарушить тишину ночи. Имя… мужское имя, незнакомое, чужое. Какое-то невнятное: "Давид… пожалуйста… не надо…"
Волна обжигающей ярости накрыла меня с головой, затопила сознание, не оставив места для разума. Кто такой этот Давид? Чтоб ему подавиться мерзкой жижей! Что он сделал с ней? Что она пережила, раз даже во сне молила о пощаде? В ту же секунду я готов был броситься на берег и разорвать в клочья любого, кто когда-либо прикоснулся к ней. В прошлом. Кто причинил ей хоть каплю боли. Моим пальцам нестерпимо захотелось сжать чью-то глотку и выдавить из нее жизнь.
Молот Тора мне в бороду, что это такое?! Откуда взялась эта неконтролируемая животная ярость? Я ведь должен был радоваться, что у нее есть кто-то, кто ее ждет. Что она не сломлена до конца, что в ее сердце теплится надежда. Но вместо этого меня разрывало от злости, дикой, слепой, пожирающей изнутри.
А потом до меня дошло, словно ледяная вода окатила с головы до ног… Ревность. Это была она, проклятая, грязная, болезненная, режущая, как ржавый нож, вонзившийся прямо в сердце. Я, Торвальд, непобедимый викинг, воин, не знавший поражений, ревновал рабыню… рабыню!.. к какому-то призраку давно ушедших дней. К тени мужчины, которого я никогда не видел и, скорее всего, никогда не увижу.
И тут же вся та ярость, что еще секунду назад была направлена вовне, обратилась против нее и против меня самого. На нее – за то, что она, возможно, принадлежит кому-то другому, за то, что в ее сердце нет места для меня. На себя – за то, что позволил себе вообще почувствовать что-то к этой жалкой пленнице. За то, что допустил слабость, которую я презирал в других.
Распахнув дверь каюты с такой силой, что казалось, корабль содрогнулся, я выскочил наружу. Холодный морской ветер обжег лицо, словно пощечина. Мне нужно было немедленно напиться. Оглушить себя алкоголем, залить им нахлынувшие чувства, утопить их в бездне пьяного забытья. Забыть ее бледное лицо, ее испуганные глаза, ее тихий умоляющий шепот о каком-то Давиде. Забыть, что я чувствую к ней что-то, кроме раздражения и злобы. Забыть, что готов порвать голыми руками любого, кто обижал ее в прошлом. Забыть, что я… ревную. Забыть, что я позволяю себе тонуть в болоте чувств, которые мне чужды и отвратительны. Забыть все это… пока оно не поглотило меня целиком.
Глава 3.
В себя я пришла от резкого толчка в плечо. С трудом приоткрыв слипшиеся от слез веки, я увидела перед собой огромного бородатого викинга с перекошенным от отвращения лицом. Он тыкал в меня толстым пальцем, словно в кучу грязи.
— Вставай, вонючая девка, — прорычал он, сплевывая на пол вязкую слюну. — Хватит валяться, как дохлая свинья. За тобой здесь прибирать никто не будет. Торвальд приказал, чтобы ты все убрала. И чтобы к его приходу здесь блестело, как у конунга в чертогах.
Я ошарашенно уставилась на него, пытаясь понять, в чем дело. Прибраться? Здесь? Неужели он действительно этого ждет от меня? Неужели он думает, что я брошусь убирать?
Но, взглянув в злобные, ненавидящие глаза викинга, я поняла, что спорить бесполезно. Ему только дай повод, и я крупно пожалею о том, что на свет родилась и попала в этот ужасный мир.
Он будет рад возможности выместить на мне свою злобу и презрение. А если я откажусь, то он, скорее всего, просто изобьет меня до полусмерти или еще чем похуже развлечется.
С трудом поднимаясь на ноги, испытывая острую боль в каждой мышце, я почувствовала новую волну тошноты, подкатывающую к горлу. Но на этот раз я сдержалась. Я не позволю себе снова опозориться перед этими варварами. Я соберу всю свою волю в кулак и выполню этот унизительный приказ.
— Что… что мне нужно делать? — прошептала я, стараясь сохранить хоть какое-то подобие достоинства.
— Что нужно делать? — передразнил меня викинг, противно ухмыляясь. — А ты сама не видишь, свинья ты немытая? Всю эту блевотину отсюда выдраить. Пол вылизать до блеска, — тут он понимающе хмыкнул, окинув взглядом внутренности каюты. — Ах да, и горшок тоже, уж раз такое дело.
С этими словами он грубо швырнул мне под ноги тряпку и деревянное ведро с водой и, презрительно фыркнув, вышел из каюты, оставив меня наедине с горькой участью.
Я опустилась на колени и, сглотнув подступивший к горлу ком, принялась за работу. Вода в ведре была ледяной и грязной, тряпка воняла плесенью и рыбой, но я, не обращая внимания на отвращение, начала методично вытирать с пола следы своей тошноты. Я терла яростно, отчаянно, вкладывая в каждое движение свою ненависть и злобу.
Работа была тяжелой и унизительной, но я не сдавалась. Я знала, что если не выполню приказ Торвальда, то будет еще хуже. И еще, возможно, это покажется странным, но монотонная работа меня успокоила. И физическая усталость вытеснила душевную, что было, согласитесь, некоторым облегчением.
Когда я, наконец, закончила, в каюте было чисто, насколько это вообще возможно в этом проклятом месте. От меня пахло потом и грязью, но хоть всё было на своих местах и как бы даже прибрано. Я валилась с ног от усталости, но чувствовала какое-то странное удовлетворение.
Я оперлась на холодную шершавую стену каюты, стараясь унять дрожь, бившую ознобом. Тело ныло от усталости, каждый мускул протестовал против насилия, которому я подвергла их, отмывая эту мерзкую каюту. Руки теперь стали красными и опухли от холодной воды. Но в каюте действительно стало чище. Не сияло, конечно, да и уж точно не благоухало лавандой – тут все еще отчетливо пахло плесенью, рыбой и въевшимся запахом моря, но, по крайней мере, больше не смердело блевотиной, от одного вида которой меня снова начинало мутить. С какой-то мрачной, извращенной гордостью я осмотрела результаты своего каторжного труда. Что ж, я сделала все, что могла в этих жутких условиях.
Внезапно дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену, и в каюту вошел Торвальд. Его широкие плечи заполнили собой почти весь дверной проем, отчего небольшая каюта казалась еще меньше и теснее. Он окинул помещение быстрым взглядом профессионального воина, привыкшего оценивать обстановку. И я отчетливо увидела, как его густые брови удивленно поползли вверх. Он явно не ожидал увидеть здесь такую чистоту, а уж тем более увидеть меня, стоящую на ногах, а не валяющуюся в беспамятстве.
Он повернулся ко мне, и наши взгляды встретились. Его глаза были холодными и непроницаемыми, словно два осколка льда. Но на этот раз в их глубине мелькнуло что-то еще – мимолетное, почти неуловимое изумление. Я не отвернулась. Я зло сверкнула глазами, намеренно демонстрируя всю свою ненависть, всю свою ярость, всю свою несгибаемую гордость. Пусть видит, пусть знает, что ему не удалось меня сломить. Пусть даже внутри я дрожу от страха и отчаяния.
– Что это здесь такое? – прорычал он, указывая широкой, загрубевшей от постоянного хвата оружия рукой на вымытые доски пола. В его голосе звучало нескрываемое удивление, смешанное с подозрением. – Кто приказал тебе убираться?
Я усмехнулась, стараясь придать своему лицу выражение презрения.
– Твой верный пес, видимо, захотел выслужиться перед хозяином. Или просто решил поиздеваться надо мной, воспользовавшись твоим именем. Сказал, ты приказал.
В глазах Торвальда промелькнула тень смятения, словно черная туча заслонила на мгновение ледяное солнце.
– Я не отдавал такого приказа, – сказал он нахмурившись. Он явно был озадачен этим фактом. – Никому…
– Да неужели? – съязвила я, не в силах сдержать ядовитый сарказм. – Вот ведь неожиданность. Наверное, мне это приснилось. Или я сама себе это выдумала, от скуки решила поползать по грязному полу.
Я не стала скрывать сарказма в своем голосе. Я больше не боялась его так, как боялась раньше. Я была слишком зла, слишком истощена, слишком унижена, чтобы позволить страху парализовать меня. В конце концов, что он может сделать? Убить? После всего что я пережила, смерть казалась почти избавлением.
Торвальд молча смотрел на меня несколько долгих мгновений. Его взгляд был изучающим, пронзительным, словно он пытался прочитать мои мысли, увидеть меня насквозь. Я чувствовала, как его пристальный взор обжигает меня, проникает в самые сокровенные уголки моей души. Затем он резко развернулся на пятках и стремительно вышел из каюты, не сказав больше ни слова. Его внезапный уход оставил после себя густую тишину, нарушаемую лишь скрипом корабельных досок и плеском волн за бортом.
Я осталась стоять на месте, чувствуя себя совершенно растерянной. Не понимая, что это сейчас было. Что это за перемена в его поведении? Зачем он так пристально смотрел на меня? Почему он не заорал, не унизил? Разве это возможно?
Время тянулось мучительно медленно. Секунды превращались в минуты, минуты – в вечность. Я все еще стояла, прислонившись к стене, и ждала, не зная, чего ожидать.
Наконец за стеной послышались шаги, твердые и уверенные, как поступь хищника. Дверь снова открылась, и Торвальд вернулся. В руках он держал глиняный кувшин с водой, обернутый влажной тряпкой, и деревянную миску с какой-то дымящейся похлебкой, от которой исходил терпкий незнакомый запах.
– Вот, – сказал он, опуская все это на пол с неожиданной осторожностью. – Умойся. Хоть немного ополоснись. И поешь.
Я опешила, словно меня окатили ледяной водой. Что это за забота такая? С чего вдруг? Неужели мне все это снится?
– И еще… – он залез рукой за широкий кожаный пояс, перетянувший его тунику, и вытащил небольшой кожаный мешочек, затянутый шнурком. Не глядя на меня, он протянул его в мою сторону. – Здесь порошок из трав. Выпей его. После него тебя не будет тошнить от качки. Нам еще долго плыть, долог будет путь, и мне не нужны проблемы с больной рабыней.
Он замолчал, отводя взгляд в сторону и словно ожидая моей реакции. Его лицо оставалось непроницаемым, но я заметила легкое напряжение в его плечах. А я стояла и смотрела на него как на привидение, внезапно материализовавшееся передо мной. Я все еще не понимала, что происходит. Это какой-то сложный и замысловатый розыгрыш? Какая-то новая, еще более изощренная пытка, замаскированная под заботу?
– Зачем ты это делаешь? – наконец спросила я, стараясь сохранить спокойный тон, хотя внутри меня бушевал ураган противоречивых чувств. – Зачем ты заботишься обо мне?
Торвальд пожал своими мощными, словно выточенными из камня плечами, будто мой вопрос был глупым и бессмысленным.
– Не хочу, чтобы ты сдохла раньше времени, – буркнул он, избегая смотреть мне в глаза. – Мне нужна здоровая и работоспособная рабыня, а не бесполезный гниющий труп. А трупы нынче, сама знаешь, не в цене.
Он сказал это грубо, цинично и бесцеремонно, но я, к своему удивлению, все равно почувствовала какое-то странное облегчение. Все же, какой бы грубый и жестокий зверь передо мной ни стоял, он пока что не собирался меня убивать. И, похоже, я буду жить. Пока что…
– Лучше бы умерла, – пробормотала я себе под нос, отворачиваясь. Но достаточно тихо, чтобы зверь в обличии викинга не услышал мои слова. Или сделал вид, что не услышал.
Торвальд хмыкнул презрительно и, не сказав больше ни слова, снова, как и в прошлый раз, стремительно покинул каюту, оставив меня наедине со своими сумбурными мыслями и этой совершенно неожиданной, нежданной заботой. Словно мне подали глоток чистой воды в самой середине раскаленной пустыни.
Я с недоверием посмотрела на глиняный кувшин с водой, на грубую тряпку, на дымящуюся миску с похлебкой, на маленький кожаный мешочек с целебными травами. Что все это значит? Он пытается загладить свою вину, как-то искупить свои ошибки, которые явно начал осознавать? Или просто играет со мной, как кошка с беспомощной мышкой, сначала давая надежду, а потом с еще большей жестокостью отбирая ее?
Торвальд
Я вышел из каюты, оставив ее одну. Забота? Чушь собачья. Пусть благодарит за то, что я ей дал. Просто не хочу, чтобы сдохла. Работать-то кто будет? Раб должен быть в состоянии хотя бы ведро дерьма вынести, не падая в обморок.
Но, признаться, девка удивила. Думал, неделю проваляется в бреду, заливая все вокруг своей блевотиной. А она словно кошка вылизалась. И взгляд этот… Не сломлена. Ранена, измучена, но не сломлена. Злая как кракен. Готова вцепиться в глотку любому, кто приблизится. Даже мне.
На палубе меня уже ждал Ярил, мой верный пес, моя правая рука. Или так я всегда думал. Его ухмылка едва заметна, но я видел ее. Чувствовал кожей. Змея подколодная.
– Что с девкой, Торвальд? – спросил Ярил, делая вид, что его волнует только сохранность моей добычи.
– Жива, – ответил коротко. – И даже убралась в каюте.
Ярил давится смешком, который он пытается скрыть под кашлем.
– Какая послушная рабыня, да, Торвальд? – сказал он ехидно, глядя мне прямо в глаза. – Но Торвальд милостив. Торвальд дает девке шанс.
Я сжал кулаки. Ярил играл с огнем. Он прекрасно знал, что я ненавидел, когда кто-то пытался плести интриги за моей спиной. Особенно, когда это касалось моего авторитета.
– Кто отдал приказ убирать? – спросил, стараясь говорить спокойно, хотя внутри все кипело от ярости.
– Один из твоих людей, Торвальд, – осторожно ответил Ярил. – Хотел угодить вождю.
Вранье. Наглейшая ложь. Никто из моей команды не посмел бы отдать такой приказ без моего ведома. Никто, кроме Ярила.
Зачем? Зачем он это сделал? Хотел унизить девку, чтобы она ополчилась на меня? Хотел спровоцировать меня на гнев, чтобы я совершил ошибку и дал ему шанс оспорить мое лидерство? Или просто… просто хотел досадить, показать, что он, Ярил, тоже имеет власть на этом корабле? Какие мотивы им двигали, я не знал. Но одно я знал точно: Ярил играл в опасную игру. И я не намерен был ему это спускать. Но пока я должен ждать. Мне нужно было время, чтобы понять его мотивы. Мне нужно было время, чтобы обдумать, как лучше поступить.
Если накажу его слишком жестоко, команда может взбунтоваться. Ярил популярен среди воинов. Они уважали его силу и его умение сражаться. Если я поступлю слишком мягко, он решит, что я слаб и он может делать все, что захочет.
Один бы побрал этого Ярила! Он поставил меня в трудное положение.
Я отвернулся от него и посмотрел на горизонт. Море было спокойным, солнце светило ярко, но на сердце у меня было неспокойно. Я чувствовал, как надвигается буря. Не только на море, но и среди моей собственной команды.
Я должен быть осторожен, должен быть сильным, должен быть непреклонным. И я должен выяснить, что задумал Ярил.
Решил вернуться в каюту. Нужно было побыть рядом с девкой. Пусть она и рабыня, но она была ключом. Ключом к пониманию интриг Ярила. Ключ к сохранению моей власти. И ключ, возможно, к чему-то еще. Но чему конкретно, я пока что не понимал.
Пока я не выяснил, что задумал Ярил, я ни на шаг не должен отходить от этой девки. Нужно держать ее под присмотром. Как можно реже оставлять ее одну. В этом проклятом плавании даже крыса может оказаться врагом.
Весь вечер Торвальд вел себя, мягко говоря, странно. Он и до этого, конечно, не особо отличался предсказуемостью, скорее напоминая дикого зверя, чьи поступки руководствуются инстинктами, а не логикой. Но сейчас в его действиях и вовсе не прослеживалось ни малейшего смысла. Он вернулся в каюту ближе к вечеру, словно ничего не произошло, с видом хозяина, вернувшегося домой после тяжелого дня, и принес ужин. Опять эта отвратительная похлебка, пахнущая гнилой рыбой и дешевым элем. Та же самая, что и днем. Но на этот раз он не просто швырнул миску на пол, как кусок кости голодной собаке, а поставил ее рядом со мной, на небольшом расстоянии от своей миски, как будто мы собираемся вместе разделить трапезу.
Он даже поел вместе со мной, молча, сосредоточенно, избегая смотреть в мою сторону. Словно я была не живым человеком, а предметом интерьера, не заслуживающим его внимания. Что это было? Признак внезапного раскаяния, мелькнувшая искра совести в его черной душе? Или просто холодный расчет, попытка манипуляции, призванная сломить мою волю и заставить покориться? Я не могла понять и чувствовала себя, словно меня бросили в бурный поток, не зная, куда он меня вынесет.
После скудного ужина Торвальд занялся своими вещами, будто я перестала существовать. Он достал свой топор, огромный, двуручный, внушающий ужас одним своим видом, и принялся точить лезвие о грубый камень с такой яростной сосредоточенностью, словно хотел стереть с него не только все зазубрины и неровности, но и все воспоминания о пролитой крови. Потом принялся за свой меч – сталь, отполированную до зеркального блеска, от которой так и веяло смертью. Он протирал его тряпкой, смазывал маслом, проверял заточку. Каждое его движение было выверено и отточено до автоматизма, каждое действие говорило о его воинской выправке, о многолетнем опыте убийцы. Он не обращал на меня ни малейшего внимания, но я, если честно, не особо-то и расстроилась.
Когда пришла пора спать, он коротко кивнул в сторону его постели – единственного более-менее пригодного для сна места в этой проклятой каюте. В его тяжелом, немигающем взгляде не было ни намека на ласку, на просьбу, только холодный приказ, не терпящий возражений.
– Ложись, – буркнул он, не отрывая взгляда от своего меча, словно разговаривал не со мной, а с куском железа.
Мое оскорбленное достоинство взбунтовалось. Я дерзко вскинула подбородок, стараясь скрыть дрожь страха, пробирающего до самых костей.
– Не дождешься, варвар, – прошипела я, вкладывая в этот короткий ответ всю свою ненависть.
Торвальд громко расхохотался. Его смех, грубый и раскатистый, словно рык дикого зверя, содрогнул стены тесной каюты, заставляя меня вздрогнуть.
– Ты сама приползешь ко мне ночью, как побитая собака, когда замерзнешь, – сказал он усмехаясь. В его глазах плясали злобные огоньки. – Здесь, знаешь ли, не так уж тепло. А такая нежная девка, как ты, замерзнет за эту ночь до смерти.
Я стиснула зубы до боли в челюстях. Ни за что на свете! Ни за что на свете я не приползу к этому варвару греться. Лучше замерзну до смерти, превращусь в ледышку, но не сдамся ему, не покажу свою слабость.