Тень императора

© Гурьев К.М., 2023

© Художественное оформление серии «Центрполиграф», 2023

© «Центрполиграф», 2023

Глава 1

Москва. Июнь

Даже моргать было больно! Корсаков почувствовал это еще до того, как открыл глаза, и ему показалось, что разбудила его именно эта боль – острая и, что особенно важно, обидная! Преодолевая боль и лень, он поднялся и, глядя в пол, двинулся в ванную. Там после небольшой паузы уставился в зеркало и с сожалением понял, что был прав. Порадовало, что нет ссадин, значит, ночью ничего не испачкал кровью. Но, с другой стороны, если бы были ссадины и кровь вытекла, то меньше было бы этих жутких и пошлых синяков, разбросанных по всему лицу. Он залез под душ и стал размышлять. Умея во всяком плохом отыскивать крупинки хорошего, Игорь Корсаков, известный журналист, решил, что главное в этой ситуации – возможность законного отдыха. Между прочим, по-настоящему законного, заслуженного, можно сказать, завоеванного в бою. Гадать о причинах нападения было не нужно. Вчера вечером три паренька в полувоенной форме, напав сзади, умело обработали его возле подъезда, в нескольких шагах от собственной квартиры, и сказали на прощание:

– Если ты, нечисть, еще раз посмеешь прикоснуться даже к тени государя императора, будешь казнен! Ясно?

Вопрос, конечно, был риторическим, и Корсаков промолчал. Тем более что говорить ему было трудно из-за разбитых губ, а кивать в темноте, лежа на асфальте, казалось неуместным. Видимо, мальчики и сами это понимали, потому что, пнув еще пару раз на прощание, растворились в темноте. Значит, монархисты. И гадать нечего. Несколько дней назад газета «Бытовой анализ» опубликовала заключительную статью цикла, в котором Корсаков исследовал то, что сам он назвал «идеологическими метаниями российского общества». Когда-то Корсаков начал «просто так» собирать материалы о «новом российском дворянстве», куда стекались все, кто только хотел. Тогдашняя подруга Корсакова как-то сказала: «Когда эти люди говорят «господа», обращаясь друг к другу, мне кажется, что они даже это слово произносят с орфографической ошибкой через две «а»: гАспАда»!

Поначалу новое русское дворянство Корсакова смешило своими притязаниями, «дворянскими собраниями» и тому подобной чепухой, но потом он подумал, что «игры» постепенно могут перерасти во что-то более серьезное. В конце концов, в основе любого настоящего дворянского рода когда-то стоял простой мужик, который, выражаясь современным языком, «умел решать вопросы». Пропустив начало, можно не совладать с продолжением. И Корсаков стал присматривать за ними постоянно, знакомился с теми, кто знал этих людей многие годы, помнил их продавщицами и лаборантами, а то и вовсе попрошайками.

Так получилась серия статей, в которых он рассказывал о «додворянской» жизни своих персонажей, откровенно издеваясь над «высокородными» притязаниями тех самых «кухарок», которые при коммунистах не успели «поуправлять государством».

Статьи имели успех, и однажды он получил письмо из Сибири. Там время от времени старался попасть в политическую элиту какой-то чудак, уверявший, что он – то ли сын, то ли внук великой Матильды Кшесинской, которая родила его, конечно же, от Николая II Александровича Романова. Корсаков специально съездил в Тюмень, несколько раз побывал на публичных мероприятиях, где разгуливал в военно-маскарадном костюме этот самый «престолонаследник», и привез массу впечатлений, которые сами просились в статью, наполненную сарказмом. Но по здравом размышлении Игорь решил, что явление, с которым он столкнулся, гораздо глубже и шире, чем личность какого-нибудь очередного «романова» или «романовой». И Корсаков стал собирать материалы. На это ушло много времени, но статья получилась серьезная. За дни, прошедшие с момента публикации, ему позвонило не менее полусотни человек. Самых разных: от яростных противников до страстных сторонников. И наконец, вчера вечером – кульминация читательского интереса в форме примитивного мордобоя.

Корсаков позвонил главному редактору газеты «Бытовой анализ» Федору Андреевичу Багоркину, или, проще, главреду Феде, и начал объяснять ситуацию. Главный, с которым они беспощадно ругались не реже двух раз в неделю, был настоящим профи и понимающим человеком. Главному, как правило, приходит в голову больше идей, чем кому-то другому, на то он и главный. Корсаков был уверен, что и его синяки главный использует для очередного пиара, и не ошибся.

– Именно так и сказали? Черт возьми, жаль, что ты не записал эти слова на диктофон! – радостно и возбужденно отреагировал на новость главред Федя, и упрекать его было бесполезно: он делал свое дело. А кроме того, он сразу сказал: – Ну все равно, надо ковать железо, пока горячо! Ты же знаешь, какой идет отклик на публикацию? Значит, так… – Багоркин затих на миг, чтобы выплеснуться с новой силой. – Значит, смотри, сегодня среда, а в следующий вторник выйдет твоя новая статья. Мы ее завтра же проанонсируем, текст я сейчас набросаю, и сообщим, что автор подвергся нападению. Ты подумай, старик, хотя лично я уверен: тебе все это по зубам, а? – и без паузы сменил тон: – И вот что еще: не порти ситуацию твоей синюшной мордой, посиди дома несколько дней, понял? Никуда ни ногой.

На «синюшную морду» Корсаков хотел обидеться. Просто так, для настроения захотел. Отправился в ванную, уставился в зеркало и с сожалением понял, что обижаться не на что. Обозримое в зеркале настоящее не вызывало никаких теплых чувств. На него смотрел человек, теряющий себя. Внешне Игорь Корсаков все еще способен был не только привлечь внимание женщин, но и воспользоваться этим вниманием. Чуть выше среднего роста, каштановые волосы, едва начавшие седеть. Лицо без явных признаков отупения. Синяки ведь не признак тупости, верно? Хотя умный человек должен знать, где и когда следует ходить, чтобы не нарваться на неприятности. В общем, нормальное лицо. А вот глаза… Глаза затухающие.

Корсаков не любил заглядывать себе в глаза. Они его пугали. Из глубины этих глаз тягостно, без искорок лилась усталость. Игорю несколько раз приходилось видеть смерть рядом с собой. Не просто смерть как таковую, а ее победу над жизнью. У него на руках умирали люди, и Корсаков навсегда запомнил, как уходит эта жизненная сила, выдавливаемая оловянностью вечного небытия… Он помнил это и боялся встретить такой же взгляд у себя…

Сейчас он никак не был похож на того Игоря Корсакова, который приехал в город-герой Москву десять лет назад. Приехал из родного Оренбурга, где полное ничегонеделание в сочетании с работой журналиста местного телевидения довели его до точки. Ему перевалило за тридцать, и вечерами такая тоска подступала, что хотелось волком выть. Впрочем, иногда тоска и утром не уходила, сопровождая его весь день.

В Москве долго мотался по разным редакциям, подрабатывал, чем мог, но денег едва хватало на оплату жилья и питание. И уже разваливался на две неравные части журналист Игорь Корсаков, но тут случилась очередная экономическая неразбериха, журналистская братия тогда моталась с одной пресс-конференции или круглого стола на другие, по пути стараясь объяснить друг другу что-то такое, чего никто не понимал. В том числе и тот, кто рассказывал. Слухов и объяснений было так много, что не понятно было: кому верить? Объяснения и аналитика прессы были такими пустыми, что Корсаков удивлялся: зачем сейчас-то люди тратятся, покупая газеты?

Ему повезло: во время одной из пресс-конференций он увидел Севу Рябцова, с которым учился то ли в восьмом классе, то ли в девятом. Сева был сыном военного и пришел в их школу среди учебного года. И ушел из школы точно так же, среди года. Но чем-то они друг другу запомнились за этот неполный год, потому что Сева, едва Корсаков его окликнул, расплылся в улыбке. Правда, лицо его было совершенно измученным.

– Не поверишь, не спим третьи сутки. Все министерство на ушах стоит. – Жаловался он тихим бесцветным голосом. Сева, оказывается, работал в одном из министерств, которое кризис затронул самым прямым образом. Дел было много, времени мало, и он пригласил Корсакова. – Приходи, старик, звони! – А на прощание, когда они отошли подальше от других, спросил: – Тебе-то тут что надо? Тут же никто даже не понимает, о чем говорит.

То ли радость от встречи со старым знакомым, то ли усталость, то ли страх перед неизбежным возвращением в Оренбург подтолкнули его, но он, оттащив Севу еще дальше, рассказал все в двух словах. Сева замер лицом на мгновение, потом решительно мотнул головой:

– Ну, этой беде мы поможем, – сказал он и нацарапал на клочке бумаги телефон и имя Лена, – позвонишь через час, нет, надежнее – через два. Чтобы я успел ей позвонить и она была в курсе.

Леной оказалась бывшая жена Севы, экономист по образованию, которая посвящала Корсакова в секреты финансовых крахов на кухне, заваривая свежий чай каждый час. Около полуночи Корсаков вдруг сказал:

– Но это же все так просто!

– Ну, как вам сказать, – не нашлась с ответом Лена. – Это – целый комплекс знаний из разных сфер…

– Да нет, – перебил ее Корсаков. – Я не о науке, а о том, как все это надо объяснять!

Лена попыталась сказать, что объяснить это просто невозможно, но Корсаков уже ухватил за хвост Птицу Счастья! Следующие сорок восемь часов он провел в квартире Лены, работая, как сумасшедший. Иногда, правда, они забирались в постель, но это было скорее просто переключение внимания, чем какое-то чувство. Когда он отдал Лене почитать свою статью, она, кандидат экономических наук, ойкнула:

– Это какой-то бред!

Но в редакции популярной газеты его статью схватили.

– Старик, ты ухватил именно ту суть, которая как раз нужна нашим читателям! Что-то более серьезное они не осилят, а то, что ты написал, покатит, поверь!

Статья в самом деле покатила, а Игорь Корсаков почти моментально стал известным журналистом. Как водится, сразу же начали искать мохнатую лапу, которая подталкивает его. Кто-то даже вспомнил, как они обнимались с Севой Рябцовым, и вывел из этого связь журналиста с истеблишментом. Корсаков не спорил, не опровергал, не подтверждал. Когда его кто-то спросил «откуда ты все берешь?», Корсаков постучал по лбу указательным пальцем и ответил на вопрос вопросом:

– А ты-то думать не пробовал, старичок?

С тех пор в журналистских кругах Корсакова не очень-то любили, считая высокомерным выскочкой, и время от времени носились слухи о том, что он «исписался». Но «исписавшийся» Корсаков с завидной периодичностью «выстреливал» то одной, то другой темой, которые почему-то всегда оказывались интересными. И, что самое важное, он редко, почти никогда не ошибался в прогнозах.

Корсаков все еще размышлял о превратностях судьбы, когда раздался телефонный звонок. Снова звонил главный, и Корсаков, продолжая недавний разговор, сказал:

– Я все обдумал и начну новую серию. А ты набросай информацию о некоем инциденте с известным журналистом, который уже готовит ответный удар! Ну, сам знаешь, что написать! Ты, главное, пафос дай, заряд, как ты умеешь! А девочки тут соплей подпустят для убедительности, понял?

Главред Федя помолчал и заговорил после этой паузы неожиданно мягко:

– Ты не кипятись.

Он снова помолчал, и молчание это подействовало на Корсакова странно.

– Игорь, послушай… Мне звонили… не важно кто… Точнее говоря, неизвестно кто… В общем… ты не заводись, но меня предупредили, ну, то есть попросили передать тебе, что больше предупреждений не будет. Понимаешь? Старик, мы с тобой не молодожены, чтобы друг друга любить пылко и постоянно, но ты не рискуй собой попусту. Учти, сейчас шпану вроде той, что напала на тебя, находят редко. Они научились все планировать и предусматривать, и заметают следы, как лиса. – Багоркин помолчал, потом вздохнул тяжело и продолжил: – Я ведь позвонил кое-куда, поинтересовался перспективами, если ты напишешь заявление. Там просто посмеялись. Никто ничего не видел, свидетелей нет, а попробуй задержать того, кого, может быть, ты запомнил и опознал, такой гвалт поднимут, в том числе, и наши коллеги. Ну, сам понимаешь. В общем, пиши, что хочешь, но веди себя сдержанно и серьезно, хорошо? Ну, хотя бы пообещай, а?

Корсаков сдержался, не ответил, тихо положил трубку и уставился в стену. Неожиданно он вспомнил, как его избили в девятом классе. Тоже трое, как и вчера, но тогда били из-за девушки. Вообще-то Игорь тогда не интересовался девушками. В его жизни были две настоящие страсти: футбол и хоккей. Круглый год он ходил на тренировки, веря, что впереди блестящее будущее. Ему грезились международные соревнования, радостные крики болельщиков и победы, победы, победы. Он шел к этим победам, с юношеским максимализмом отметая все, что могло помешать. Девочки не могли помочь ему на этом пути и были оставлены в стороне. Наверное, мстя за равнодушие, первая красавица класса Вероника и сказала кому-то из своих многочисленных ухажеров, что любит она Игоря Корсакова и больше никого. Вот его и встретили трое плечистых мальчиков. Игорь и сам был парнем крепким, развитым, но драки не любил. Собственно, о любви к дракам говорить было бы трудно. Просто тренер постоянно внушал, что драться, отвечать на провокации противника означает удаление и ослабление команды. И – нельзя! Ну, нельзя так нельзя. Вот он и стоял, прикрываясь, пока его метелили.

Игорь с синяками в школу не ходил три дня. И все эти три дня провел с двоюродным братом Стасом. Стас год назад демобилизовался из воздушно-десантных войск, да и до армии не отличался примерным поведением. Мог при надобности хоть кому в нос наварить. Его Игорь и попросил помочь. Предложение Стаса «назови, я разберусь» отмел сразу как неприемлемое. Помощи потребовал иной: научи драться. Три дня занятий не прошли даром.

Придя на занятия с еще не до конца сошедшими синяками, Игорь ощущал легкое пренебрежение, которое возникало у одноклассников. Это было очень неприятное ощущение, но он терпел. Он не поднимал глаз, чтобы не столкнуться с кем-нибудь взглядом и не выплеснуть энергию боя. На большой перемене старшеклассники уходили за угол курить. Все об этом знали, но никто из учителей не решался туда пойти. Бессрочный контракт типа «Не видим, значит, этого и не существует». Игорь не курил, но знал, что все трое напавших на него курят, значит, там будут. Он немного подождал после звонка и отправился в курилку. Те трое стояли в большой компании то ли одноклассников, то ли просто знакомых. Игорь подошел и, как учил Стас, легко тронул за плечо того из троицы, кто стоял к нему спиной. Парень стал поворачиваться, и в тот момент, когда он развернул плечи, Игорь врезал ему прямо в нос. Это было жуткое ощущение. Казалось, нос и все лицо парня проваливаются, уходят куда-то назад. Брызги крови полетели в разные стороны, и сбоку вылетел крик «Сзади нечестно!».

– А втроем на одного сзади честно? – почти удивленно спросил Игорь.

Наступила тишина. Тот, кто получил по носу, сидел на земле, прижав руку к лицу. Двое других стояли в растерянности. На них, на парней, которые никого не боятся, напали на глазах у всей школы. И никто не заступается?!

Корсаков шагнул ко второму, зная, что третьего оставляет сзади. Это был риск, но риск рассчитанный. Он вышел на позицию боя, развернулся для удара и замер. Противник тоже стоял неподвижно, но по совсем иной причине. На него напал столбняк, парень обездвижел. Пауза затянулась, и Корсаков ощутил, как сзади его трогают за плечо. Повторение пройденного? Дурачок, подумал Игорь. Этому его Стас специально учил. Начиная поворачиваться на похлопывание, он сделал левой ногой шаг вперед – в сторону, уходя от удара. Видимо, тот, кто нападал сзади, иного и не умел. И ударил по инерции, в пустоту. На нем Корсаков тоже отыгрался. Бил сбоку, безжалостно, в ухо. Парень ойкнул, упал и… заплакал. Третий повернулся и побежал под неодобрительный свист толпы.

Странно… Прошло больше двадцати лет, но, вспоминая ту историю, Корсаков Игорь Викторович, известный журналист, снова ощутил, как бегут мурашки по затылку, а внутри все собирается, сжимаясь в тугую пружину. Значит, если прикоснусь к тени императора, казните? Ну, посмотрим. Что там у нас еще оставалось по всей этой монархической шпане? Откуда-то всплыла мысль: ё-моё, сейчас июнь, а ведь через несколько недель, в июле, опять будут отмечать годовщину «екатеринбургского расстрела», опять будут выстругивать новых страдальцев, ё-моё. Мало у России мучеников, так еще и этих сюда же пришпилят. Подумал: почему бы не покрутить эту идею? Что у нас есть по этому поводу? Сначала просмотрел по диагонали свои материалы, которые остались в ноутбуке от прежних разработок. Потом вошел в Интернет, указал в поисковике «расстрел Романовых» и получил несколько сотен тысяч ссылок! Вот это да! И работалось хорошо, всласть!

Все испортил Багоркин. Он позвонил ближе к полуночи. Обычное время для звонков. Даже не поздоровался:

– Слушай, я только сейчас вспомнил, решил позвонить. Мне кажется, этим когда-то занимался Степаненко. Ты не помнишь?

Игорь главреда поблагодарил, положил трубку и выругался! Главред «только сейчас вспомнил». Надо же! А первым вспомнить должен был именно он, Корсаков. Его тема! Он ведь и сам знал, что этой темой увлекался когда-то Виктор Степаненко.

Глава 2

Москва. Июнь

Виктор Ильич Степаненко был патриархом журналистского цеха. Про него рассказывали, что когда-то он еще в школе «просто так» выучил португальский язык. По легенде, ходившей в журналистских кругах, именно знание португальского, отмеченное в анкете, заинтересовало какого-то работника международного отдела ЦК, пришедшего на журфак МГУ. Студента четвертого курса Степаненко вызвали в деканат «для беседы». Все присутствующие ждали нагоняя. Сейчас этот студент обнаружит полное незнание, и огорченный гость устроит всем «баню». Однако «бани» не было. Степаненко уверенно отвечал на вопросы гостя. При этом беседа велась исключительно на португальском, который больше никто из присутствующих не знал, и все сидели молча, стараясь сохранять достойное выражение лица. По прошествии нескольких минут беседа стала менять свой мирный характер. Было очевидно, что высокий гость не согласен с мнением студента, но и студент не намерен отступать. Голоса звучали все громче, напряжение присутствующих приближалось к апогею, когда высокий гость радостно расхохотался:

– Вот они летом сюда приедут, наши их тут уделают. Вот увидишь.

– Да как я увижу? – все так же бесстрашно возразил Степаненко. – Туда билеты, наверное, в ЦК будут распределять.

– А ты что, не согласен с тем, что партия должна занимать все ведущие позиции при движении к коммунизму?

– К коммунизму? К коммунизму должна, конечно! Но футбол посмотреть тоже хочется.

После этих слов гость хохотнул удовлетворенно:

– Ну, тебе-то я билет гарантирую. – Он оглядел всех присутствующих, будто только что их заметил, и обратился к декану: – Ну что! Хорошие кадры готовите, очень хорошие. Думаю, поставим вопрос о том, чтобы как-то вас… поощрить.

Все сразу же оттаяли физиономиями, начали было подсказывать, как бы лучше «поощрить», но гость вернул их к реальности:

– Товарищи, нам надо поговорить с деканом.

И когда все двинулись к выходу, окликнул:

– А вы, компаньеро Виторио, садитесь.

На следующий день студенту четвертого курса Степаненко по его просьбе было дано разрешение на свободное посещение занятий. Вообще-то на журфаке на занятия и так ходили свободно, и всем было понятно, что это – знак особого отличия! А летом, побывав-таки на футбольном матче СССР – Бразилия, о котором и спорил с «товарищем оттуда», Виктор Степаненко уехал в длительную командировку.

В общем, при социализме Степаненко за счет своего трудолюбия, работоспособности и исключительной любознательности поднялся на самый верх журналистской пирамиды. Правда, после того как страна под названием Советский Союз решительно двинулась к «общечеловеческим ценностям», Степаненко был отозван на Родину. Корсаков познакомился с ним в тот момент, когда еще только поднимался на Олимп, а Степаненко уже оттуда медленно сползал. Оказавшись в какой-то момент на одном уровне, они нашли друг у друга заинтересованность и отклик, но потом, когда Степаненко отошел от дел, знакомство распалось само собой. Степаненко – человек старой закалки – ничем не показал былой обиды, на звонок ответил вежливо, даже душевно. Встретиться с коллегой? Нет проблем! Назовите время и место, и я там буду!

Корсаков, все еще украшенный синяками, надел темные очки, но Степаненко на его внешний вид вовсе не обратил внимания. Точнее говоря, просто не сказал ни слова. Несмотря на это, Корсаков все-таки ощущал неловкость и не хотел засиживаться. Поэтому сразу взял быка за рога: заинтересовался темой расстрела Романовых, наткнулся на слухи и вспомнил о «досье Степаненко». Степаненко, выслушав, не стал тянуть:

– После вашего звонка я посмотрел ваши публикации последнего времени, так что готов помочь, чем могу, но у меня есть один вопрос, позволите?

– Конечно!

– Судя по тому, что я прочитал у вас о «новом дворянстве», вы хотите Романовых представить своеобразным венцом этой завиральной идеи?..

– Если бы я уже что-то задумал, то не стал бы искать встречи с вами, поверьте, – перебил Корсаков.

Он хотел еще что-то сказать, но Степаненко примирительно поднял ладонь:

– Я просто хотел уточнить, а после такого ответа готов помочь всем, чем смогу.

Выждав несколько секунд и не услышав возражений, он продолжил:

– Правда, ничего особенного у меня нет. Просто собирал материалы, когда работал в Латинской Америке, исключительно в порядке личной инициативы, так сказать. Это я к тому, чтобы вы не преувеличивали значение моей помощи.

– А почему вдруг стали собирать? – поинтересовался Корсаков, опасаясь лишиться той самой «соломинки», за которую он, казалось, ухватился. – Вы говорите, что собирали в порядке личной инициативы, значит, инициатива эта самая откуда-то взялась?

Степаненко улыбнулся, и это была самодовольная оценка сильного человека.

– Во-первых, в те годы я был молод и могуч, как слон. Работал по четырнадцать часов в сутки, накапливая материалы. Свято верил, что все понадобится. А обилие публикаций было связано с событиями на Кубе, а точнее, с ростом советского влияния. И штатники, и их сторонники в Латинской Америке всюду, где только было возможно, доказывали, что большевики все вопросы решают насилием, начиная с убийства царской семьи. Ну, а во-вторых, тема монархии и Романовых стала привлекать меня своей актуальностью.

– Актуальностью? – удивился Корсаков.

– Именно. Идеи имеют свойство возвращаться с какой-то цикличностью туда, где им было комфортно. Ну, и, кроме того, идея монархии сама по себе присуща россиянам, скажем так!

– Почему вы так считаете? – спросил Корсаков.

– Потому, что эта идея в сознании россиян живет уже веками, трансформируясь в разные формы, но сохраняя одну основу – единовластие!

– Вы в самом деле думаете, что в двадцать первом веке Россия вернется к монархии?

– Не спешите меня трактовать, – улыбнулся Степаненко. – Я ведь сказал только о том, что в сознании россиян есть тяга к единовластию и вера в некую почти мистическую силу героя. Ведь один из самых популярных персонажей русской сказки – это Илья Муромец, богатырь, встающий на защиту родной земли в самый нужный момент. А до того, как вы помните, он тридцать лет и три года бездействует. Спит на печи, потом просыпается и, будто аккумулируя всенародный гнев, в момент наивысшей опасности поднимается и приносит победу всей стране! Проще говоря, этакий заместитель-избавитель. Вам самому, как и народу в целом, ничего не надо делать, надо только поверить, что тот, кто пришел, и есть Илья Муромец!

– И это – основа российского монархизма?

Степаненко побарабанил пальцами по столу, потом спросил:

– Вы когда-нибудь слышали о «тюремном эксперименте»?

– Нет, – признался Корсаков.

– В начале семидесятых американский психолог Зимбардо предложил своим студентам провести эксперимент. Тогда ведь мир только-только приходил в себя после парижских событий мая шестьдесят восьмого года, когда студенты громили и крушили все, что только попадалось им на пути! Зимбардо предложил студентам добровольно разделиться на две команды, «заключенных» и «охранников», и сыграть в «тюрьму».

– И что же?

– Все вместе придумали правила, все вместе договорились о том, что будут их соблюдать. Обратите внимание, – Степаненко поднял указательный палец кверху, – правила обсуждали все вместе. И будущие тюремщики, и будущие узники. Оборудовали даже «тюрьму» прямо на факультете и начали двухнедельный эксперимент. Понимаете – двухнедельный! То есть рассчитанный на четырнадцать дней! Ну, а теперь угадайте, на какой день вспыхнуло первое столкновение «заключенных» и «администрации»?