Русь непокорённая 4. Выход из тени
- -
- 100%
- +
Я смотрел на раскинувшиеся просторы. Не люблю степь. Но и тут бывают оазисы, островки леса. Вот в такой островок, может из сотни деревьев, вы сейчас и входили. Я думал объявить первый полноценный перерыв. Но...
— Воевода! – кричал еще издали Лихун, отправленный на разведку по одному из направлений. – Ордынцы. Много. Идут за нами!
— Твою Богу душу мать... Ну почему все не может быть проще? Почему бы нам не уйти? – ругался я, потом набрал по-больше воздуха и заорал на пределе своего голоса. – К бою!
— Смыкайте телеги! Строим гуляй-поле! — отдавал приказы я. – Бея Кончака зовите ко мне.
Впрочем, эта работа уже началась сразу, как только прозвучала команда “к бою”. Ведь перед выходом мы предполагали, что на отходе нас могут подловить. Тренировались даже быстро выстраивать телеги, копать землю, смыкать большие щиты.
— Расстояние! Как далеко они? — кричал я Лихуну, который в момент взобрался на высокое дерево и всматривался вдаль, определяя численность врага и время его подхода.
— Поняли они уже, что мы рядом. Коней берегут. Замедлились. Будут у нас через сорок минут, — сообщил глазастый ратник.
Да, всем командным составом я проводил обучение, чтобы они хоть немного разбирались во времени. Сложно это делать без часов, но были хотя бы песочные, а в центре города поставили солнечные часы. Так что худо-бедно, но десятники и сотники понимали и чувствовали, сколько это — сорок минут.
И почему вот так? Ну ушли бы мы, зачем гоняться? Не хочу я сейчас сражаться. Я спать хочу. Но кому до этого есть дело?
— Да шевелитесь вы! – подгонял я бойцов.
* * *
Нойон Гансух, командир тысячи, по-монгольски – кюгана, прибыл на стойбище примерно через три часа после того, как его покинули русичи. Он был вызван из Алании на усиление войска Батухана. И здесь уже была часть имущества его тысячи.
В последнее время мало приходило подмоги для хана Западного улуса, Бату. Гансух был одним из немногих, кто должен был восполнить хотя бы какую-то часть потерь монгольского войска, воюющего на Руси. Всему виной очередное восстание аланов.
Знатный нойон был относительно молодым. Однако должность командира тысячи он получил не из-за своего знатного положения. Многие, кто знал Гансуха, утверждали, что этот воин достоин того, чтобы в будущем стать даже командиром тумэна. И бойцы у него были такие, которые уже закалены в боях против восставших аланов, а до этого успели повоевать ещё и с турками-сельджуками. Точно не робкого десятка.
— Как ты допустил это? — отчитывал молодой командир толстого чиновника, который отвечал за организацию стойбища и всю логистику, связанную с этим местом.
— Ты не смеешь мне указывать, молодой нойон, — отвечал толстяк.
Жаргал – так его звали – когда начался набег русичей, вскрылся в яме, что была выкопана в одной невзрачной юрте, располагавшейся недалеко от его богатого жилища. Ещё ничего не было понятно, но Жаргал трясся от страха, сидя под землёй.
Абсолютным трусом он не был. Но прекрасно понимал, что воином быть тоже не может. Невысокий, толстый, он давно забыл, как брал в руки оружие. Но был умным, учился у китайцев.
Жаргал лишь дал приказ своим нукерам, чтобы те организовали сопротивление, но отряд из всего лишь одной сотни, пусть и достойных воинов, никак не мог сдержать лавину русичей, что обрушилась на стойбище. Да и вокруг царила такая паника и суета, что многие воины просто не знали, куда им бежать. Слышали противоречивые приказы.
Жаргал вылез из своего убежища через полтора часа после того, как бой стих и был слышен только плач и стенания женщин, мужчин которых убили во время этого набега. Тогда он боязливо вышел из своего убежища, узнал, что русичи ушли. Но больше ничего не предпринимал, кроме того, что приказал тушить огонь там, где он ещё горел.
Но когда пришли передовые отряды нойона Гансуха, Жаргал встречал их, как и подобает хозяину стойбища. Он уже прекрасно понимал, что именно его обвинят в том, что произошло, если только не будут побиты те русские, которые напали на стойбище. И, удивительно, прежде всего, для себя, но Жаргал решил с достоинством принять наказание и возможную смерть.
Но уж точно не от этого командира тысячи.
— Ты не вправе мне что-либо указывать, Гансух. Я знаю твой род, и моя родословная не менее знатная, — говорил Жаргал.
— После Великого хана знатность родов определяется только лишь тем, как воины этого рода с честью сражаются за идеи Великого хана, — сказал Гансух.
Ему, пылкому воину, который был поглощён идеей создания Великой Монголии от одного океана до другого, было противно смотреть на этого толстого, низкого человека, которого далеко не каждая лошадь может унести.
— Гансух, ты же видишь, что мы подверглись подлому нападению. Так что можешь перейти реку, и отсюда, в четырёх днях быстрых переходов, ты увидишь другое стойбище. Можешь там получить еду, свежих коней и договориться о том, чтобы привести туда добычу, — Жаргал видел злые глаза своего собеседника и старался побыстрее от него избавиться, направляя на другое стойбище.
— Ты опозорил великих монголов, — вдруг неистово выкрикнул Гансух.
Двое его близких нукеров, прекрасно понимая, чего хочет господин, извлекли сабли и нанесли практически одновременно каждый свой удар по толстому телу монгольского чиновника.
С расширенными от ужаса глазами, наблюдая за тем, как из отрубленной культи струится кровь, Жаргал, уже с распоротым животом упал. Правда до внутренностей было не добраться, разрезали жир.
— И чтобы к нему никто не подходил. Пускай истечёт кровью. У него будет ещё немного времени, чтобы осознать то преступление, которое он совершил, — требовал Гансух.
А потом он начал работу. Причём, расправившись с чиновником быстро, невзирая на то, что у того была пайцза, Гансух повёл себя мудро. Он не стал рубить множество голов монгольских воинов, которые выжили в этой мясорубке, что была ещё недавно на стойбище.
Не стал разбираться, кто вступил в бой и был легко ранен и объективно не мог принимать участие в дальнейшем сражении, а кто, возможно, и спрятался примерно так же, как это сделал Жаргал.
Гансух всем давал возможность искупить свою вину. Ведь по свидетельствам, русских было никак не меньше пяти тысяч. Хотя командир монгольской тысячи прекрасно понимал, что у страха глаза велики и что это число явно завышено.
Кроме того, по свидетельствам многих воинов, которые вливались в тысячу Гансуха, они сражались как львы, и как минимум каждый из них троих русских изрубил или поразил своей стрелой. Посему получалось, что тот русский отряд, который сейчас отходит с большой добычей из стойбища, вряд ли может быть больше чем две тысячи.
Ещё два часа понадобилось на организационные вопросы, чтобы Гансух собрал всех умеющих держать в руках оружие, оставшихся коней, приказал делиться воинам лошадьми, ибо не хватало. И только после всего этого отправился в погоню.
Гружёные телеги и кибитки, как и копыта множества коней, оставляли большой след. Ошибиться, куда именно идут русские, было сложно.
— Докладывай! — потребовал Гансух у своего лучшего разведчика, когда отправлял его отряд для поиска сведений о противнике.
— Прости, нойон, но посмотреть на караван русских я смог только издали. Они расставили вокруг много отрядов, которые не дают подойти близко. Но они не успеют дойти до Большого леса, чтобы нам было сложно их догнать. Сражение можно дать, если сейчас мы ускоримся, — сказал сотник.
— Я в твоих советах не нуждаюсь. Ты плохо выполнил свою работу. Или же только в славной битве ты сможешь искупить эту вину, — жёстко говорил Гансух.
Чтобы выйти на русский караван, понадобилось ещё немного времени, когда монголы практически гнали своих лошадей. И это было очень опасным, ведь заводных лошадей практически не осталось.
Потому, когда стало возможным рассмотреть, где именно находятся русские и как можно прекратить им отход, Гансух приказал беречь коней и идти медленно. Он вообще думал приказать спешиться своим воинам, но посчитал, что это будет слишком большой урон чести для великих монгольских воинов.
Глава 3
Междуречье Дона и Волги.
17 апреля 1238 года.
Я следил за тем, как достаточно организованно раздавалось оружие. Радовался собственному решению, что большую ставку в военном деле сделал на арбалеты. Почти каждый был способен послать болт во врага, целиться легко. Только что перезаряжать научиться нужно. Да и тут, если на поясе будет крюк, ничего мудрёного нет.
У нас оказался небольшой запас этого оружия, а также даже получилось взять чуть меньше, чем полсотни арбалетов, которые, я даже не понимал зачем, понадобились монголам и находились на складе оружия в центре стойбища. Наверное, ордынцы сгребают все оружие, что достаются им после побед над русичами. И на севере Руси самострелы в чуть большей степени, но распространены.
Вот и выходит, что многие мужчины, бывшие рабы, но ставшие вольными, когда-то в своей жизни видели самострелы и даже из них стреляли. Так что больших трудностей в том, что имеющимся оружием они не смогут воспользоваться, не было. Вот и увеличили мы свое войско более чем на сотню ратных, из которых треть булгары, умеющие хорошо работать луком.
Другие воины плотно смыкали телеги. Кроме того, в тех кибитках, которые мы везли с собой, были деревянные щиты. Их использовать мы решили не только для того, чтобы уберечь людей. Буквально на глазах рос большой загон, который был защищён со всех сторон либо щитами, либо мешками с землёй.
У нас было двадцать лопат. Причём эти лопаты не деревянные, а металлические. Были и мешки, которые сейчас с необычайной скоростью наполнялись и укладывались по периметру. Кто-то и просто копал и накидывал землю. Загон рос в высоту на глазах, но недостаточно. Несколько помогало то, что животных мы собрались держать в месте с наибольшей растительностью. Немного деревьев было вокруг, но все же...
Да, скорее всего, нам не удастся создать так, чтобы там были все лошади, волы. Да и как минимум одна сторона будет недоработана. Но это уже хорошая защита. И под ней будут находиться волы. Без этих кастрированных быков тянуть кибитки нам будет просто невозможно. А без коней, как это ни странно прозвучит, мы ещё прожить можем. Монгольских лошадок было немало взято во время предыдущих небольших операций против ордынцев.
Да и опять же... Деревья, земляные укрепления, два природных холма, щиты... Но это я так себя успокаивал. Ибо сомневался в правильности решения, что собрался оставлять все взятое на стойбище.
— Они выдвигаются! — сообщали мне где-то через часа два.
При этом ясно, что у нашего врага максимум два часа, чтобы решить исход боя. Потом вечер, сумерки. И воевать можно и в потемках, но тогда любой бой становится слишком непредсказуемым. Тем более, что преимущество монголов нивелируется темнотой. Прицельно бить стрелами никак не выйдет. А в рукопашной... Скажем так, в ближнем бою, мы однозначно сильнее.
Так что враг пер. Часть ордынцев шла организованно, я бы сказал, что и красиво: всадники в четкой линии, четыре ряда. Сзади их подпирали конные стрелки. Но вот остальные отряды врага, было видно, собраны наспех и никакого боевого слаживания с ними не проводилось.
— Лучникам готовиться! Прикрыть их щитами, кто с арбалетом или на копье — в укрытие! — командовал я прежде всего той толпой, что представляли из себя наспех вооруженные бывшие пленные.
Беспорядочное “броуновское движение” внутри лагеря не сразу получилось организовать. Помогал Гурзуф, он направлял своих соотечественников, болгар.
Не так уж и было тесно в нашем гуляй-поле. Семьсот половцев располагались за пределами наших укреплений. Просто это бессмысленно, чтобы они находились внутри. Во-первых, эти половцы, я уверен, ничем, никакими боевыми навыками, не уступают монголам, которые сейчас готовятся ударить по нам. То есть они могут пускать стрелы, отступать, маневрировать в пространстве вокруг небольшого пятачка леса, что нас окружал.
Во-вторых, половцы могут опираться на оборону нашей крепости, обходя её по периметру и прикрываясь лучниками, которые находились внутри гуляй-поля.
Так что я за них сильно не волновался. В крайнем случае, о чём я поговорил с сыном хана, с Кончаком, половцы могут убежать в чистое поле, если вдруг монголам удастся слишком близко подойти к нашим укреплениям. Правда, они потом должны будут вернуться, если вдруг монголам удастся прорваться внутрь и здесь начнётся сеча.
— Тук-тук-тук! — скоро застучали монгольские стрелы, ударяясь о днища перевёрнутых телег.
К сожалению, некоторые кибитки, которые было невозможно перевернуть, но которые также составляли часть наших укреплений, принимали на себя стрелы, и полотнища в этих конструкциях рвались. Прям жалко...
Какой-то я слишком жадный и избыточно хозяйственный, если переживаю по этому поводу тогда, когда в нас летит град стрел и не каждый смог спрятаться под телегами. Куркуль.
— Сто пятьдесят шагов. Наши тяжёлые арбалеты могут напугать врагов, а может быть, и поразить лошадей, — выкрикивал мне Лучано, который был одновременно и командиром сотни генуэзских арбалетчиков, и в целом координатором всех итальянских наёмников.
А ещё, конечно, переводчиком. Вырос парень, как-то, стал серьезным, деятельным. Быстрее бы уже домой добраться. У меня есть задачи для Лучано.
— Пусть немного осмелеют и подойдут ближе, — сказал я. – С такого расстояния только что поцарапаем их.
Хотя я понимал, что некоторые мои лучники тоже могут работать. Ведь навесом они могут бить до трёхсот шагов точно. Многие из них. Однако мне нужна более результативная работа, чем наобум пускать стрелы в ту степь и только дразнить врага, а не убивать его.
Половцы же действовали самостоятельно, по обстоятельствам. И сейчас онии словно бы вынырнули из-за гуляй-поля, прячась с той стороны, что была противоположна фронту наступления монголов. То, что сделали кипчаки, в другой ситуации я бы мог даже счесть за трусость.
Они выбежали, сразу же начиная разворачиваться, чтобы уйти, но при этом пустили по одной или две стрелы в сторону монголов. И вот этот обстрел оказался весьма убедительным. Монгольские конные лучники вынуждены отошли немного в сторону и чуть приблизились к нашему гуляй-полю.
Но и сейчас было рановато бить со всего нашего дистанционного оружия. Враг должен подумать, что все наши лучники — это только лишь половцы, которые пытаются исподтишка пустить стрелу и тут же убегают. И вот пока враг не подойдёт хотя бы на сто шагов, чтобы иметь возможность прицельно бить по нашим укреплениям... До тех пор ни один арбалет не должен пустить болт, ни один наш лук не должен отправить стрелу во врага.
Очень тяжело во время сражения ждать. Причём ждать, когда видишь, что то и дело, но монголам удаётся попасть или в ногу, или в голову моим соратникам. И как же всё-таки хорошо, что большая часть из нас сейчас облачены в доспехи, причём и те, которые были взяты у монголов. Так что надеюсь, что безвозвратных потерь будет немного.
— Они ускоряются! Они идут на приступ! — закричали сразу в нескольких местах.
Вот и хорошо. Значит, сейчас начнём воевать по-взрослому.
Очень сложно найти тот момент, когда нужно отдать решающий приказ. Это я знал ещё из прошлой жизни. Достаточно ли близко подошёл враг, чтобы можно было его эффективно поражать? А может, он уже подошёл слишком близко, и средств поражения не хватит, чтобы остановить атаку?
Если в будущем такие вопросы возникали редко — по причине того, что средств поражения на любых дистанциях было много, — то сейчас, озвученная в мыслях, проблема становилась по‑настоящему серьёзной. В будущем можно было бить практически на любой дистанции, уж тем более, когда противник в поле зрения. А здесь…
Монголы летели на нас, переводя коней в галоп. Это могло бы вызвать удивление: сражение шло не в чистом поле, врагам приходилось преодолевать заграждение из перевёрнутых телег. Но подобный приём ордынцев мы разбирали — был опыт у Коловрата, когда его пытались атаковать таким образом.
И действительно: за пятьдесят метров до наших укреплений монголы стали подниматься в стременах. Потом и вовсе опирались на седло, будто собирались встать ногами на спине коня. Почти так и было: в подобном положении вполне можно перелететь через наши укрепления. Джигитовка, как в цирке.
«Так что… Пора!» – подумал я.
— Всем – бей! — закричал, обращаясь к воинам.
Большинство из них до сих пор смотрели на меня и недоумевали: почему не последовало ожидаемого приказа?
— Вжух! Бам! — послышались звуки полёта стрел и схлопывания тетивы на арбалетах.
Больше чем полтысячи смертоносных «подарков» отправились в сторону незваных гостей. «Не думаю, что от этого сильно пострадает образ русского гостеприимства. Но уверен: пострадают наши враги», — пронеслось в голове.
Большинство лучников и арбалетчиков действовали наверняка: уже не били навесом, а стреляли прямой наводкой. Перед врагом выросла целая стена из наконечников и древков стрел.
Передний ряд ордынцев смело. Будто ветер разметал крошки свежего хлеба со стола. От залпа пострадали не только те, кто получил арбалетный болт или стрелу в брюхо либо в конечности. Следующие за первой линией монголы вынуждены были сбавить ход: на скаку старались отвести коней от падающих лошадей и людей, поражённых русскими и отчасти генуэзскими стрелами и болтами.
Подобная заминка давала лучникам возможность пустить ещё несколько дополнительных стрел во врага. А некоторые арбалетчики даже успели перезарядиться.
— Стрелять по готовности! — выкрикнул я.
Между тем задние ряды монголов, видя, что часть моих воинов вышла из укрытия для стрельбы из луков, тоже натягивали тетивы.
— Щиты! — напомнил я.
Но это оказалось лишним: все воины, отошедшие от укрытия, уже спрятались под большими щитами.
А вот некоторым из наших коней, не укрытым полноценно в загоне, не поздоровилось. Стрелы попадали в них — животные начали суетиться, биться о заграждение.
Наши стрелы продолжали лететь, но уже чуть реже; болты по‑прежнему поражали врагов. Не меньше трех сотен монголов все также приближались к нам.
Я, как и те, у кого были скорострельные арбалеты, быстро работал рычагами, посылая небольшие болты. Они могли поражать лишь на тридцати метрах. Но монголы уже частью прыгали на телеги — и оказались в преступной близости к нам.
Вот‑вот должен был ударить Кончак со своими нукерами. Но половцы пока не выходили на оперативный простор.
Последний из заряженных арбалетных болтов отправился в сторону врага и, к сожалению, пролетел мимо. Я выхватил меч. Перезаряжать оружие не было времени, пора было встречать врага звоном стали.
В двух местах уже случилось непосредственное столкновение. Аким огромной алебардой, выкованной исключительно под него самого, отрубил ногу монголу, взобравшемуся на телегу. Тот призывал соплеменников последовать его примеру.
«Настырный враг попался… Я бы уже отдал приказ отходить. Видно, что мы покрошили их немало, но и без потерь для нас не обойдётся», — мелькнуло в мыслях.
— Половцы выходят! — раздался радостный крик.
«Кто‑то в таком бою ещё успевает радоваться…» — подумал я.
Мне же было не до веселья. Уже понимал, что здесь мы можем остаться надолго. Даже до того момента, пока монголы не соберут нужное количество войск. Или вовсе не соберут метательную машину и не закидают нас издали камнями и горючей жидкостью.
И тут, прямо рядом со мной, перелетел через телегу один монгол, следом второй... третий... десятый. Часть из низ, приземлялись не без проблем для них. Кто ногу подвернул, кто откровенно падал, не успевая сгруппироваться. Но они уже были внутри.
— Вжух! Вжух! – летели арбалеты уже не только за пределы гуляй-поля.
Я сделал несколько шагов к ближайшему врагу. Он был в легкой кожаной куртке, уже держа впереди себя гнутую саблю, короткую, относительно моего клинка.
— Фзух! – просвистел меч рядом со мной.
Это не я. Дюж был уже рядом и махнул своим огромным кладенцом. Монгола подняло над грешной землей на метр и он рухнул кулем, уже мертвым.
Я же был рядом с еще одним врагом. Бью его сверху. Монгол парирует удар, но я давлю на свой клинок. Тут же левой рукой бью врага в челюсть. Он пошатнулся.
— На! – со всей мощи рублю ключицу ордынцу.
— Почему без щита? – голосом недовольного наставка сказал Мстивой, отдав мне свой щит.
Но противников рядом уже не было... Живых. Последнего Дюж ногой втоптал в землю, а молодой боец Волк, вогнал копье в голову вражине.
— Они отходят, – сказал Мстивой и тут же это же стали кричать вокруг.
Те монголы, которым удалось преодолеть наши укрепления, закончились. Других расстреляли наши лучники. А половцам удалось градом стрел не дать врагам развить успех и вовремя подвести вторую волну штурмовиков.
Бой стих. Остатки врага побитыми собаками возвращались к себе в лагерь. Вслед им еще сыпались стрелы, подгоняя ордынцев. Мы многих убили. Еще больше были раненными.
Казалось бы — стоит порадоваться и воздать Господу Богу благодарность. Однако я, в отличие от некоторых моих сотоварищей, понимал, что, несмотря на кажущуюся победу и даже на то, что мы покрошили как бы не половину всего немаленького монгольского отряда, мы оказались в ловушке.
— Что делать будем? — ко мне, стоящему на телеге, чтобы обозревать полную картину прошедшего боя, подошёл Евпатий Коловрат.
Сразу понятно, что этот мудрый воин прекрасно осознал сложность нашего положения.
— Вот, казалось бы, что мы и одолели ордынцев, и душа моя не нарадуется на то, сколь много мы их убили. А выдвинуться вперёд не можем, — озвучивал очевидное боярин.
А при этом вокруг слышались крики радости: рядом с нашим гуляй-полем убитых монголов уже обдирали до нитки. Диву даёшься, как ещё столько жажды наживы у людей присутствует, когда мы взяли огромный караван монгольский.
И меня несколько расстраивало то, что пока лишь только Коловрат подошёл ко мне и поднял проблему. Неужели остальные не видят, что мы в западне?
Что получается? Монголы, которые сейчас нам противостоят, всё ещё мобильны: они не будут вступать в бой напрямую. Не стоит сомневаться, что, применив свою излюбленную тактику, они будут ходить на расстоянии полёта стрелы и не подпускать нас близко. Так двигаться мы не сможем.
И это явно их преимущество. Хотя в нашем отряде есть половцы, которые могли бы противопоставить такую же тактику монголам. Вот только в конечном итоге половцам придётся столкнуться с ордынцами без нашей поддержки. И при всём уважении к союзнику монголы их раскатают.
— Считаю нужным пробовать, — сказал я, погружаясь в собственные мысли.
Коловрат посмотрел на меня недоумёнными глазами, всем своим видом ожидая разъяснений.
— Большая часть ордынцев, как только поймут, что мы остаёмся и не предпринимаем никаких действий, несколько расслабится, — решил я размышлять вслух. — Часть из них обязательно снимет тетивы со своих луков.
— А ещё они должны будут или не спать вовсе, или делать это мало, так как необходимо следить за нами. Потом же... Они явно устали. И уже скоро должны уснуть, — подхватил мои мысли Коловрат.
Да, я тоже считал, что уже в самое ближайшее время, пользуясь паузой, наш враг обязательно ляжет спать. Не все, конечно, но некоторое время у нас будет.
Отходить от нас далеко, дальше чем на полверсты, противник не станет. Ведь нужно не только видеть нас издали, но и ещё находиться на том расстоянии, чтобы не дать нам спокойно взять и начать передвижение.
— Потому сейчас считаем, сколько нужно времени для того, чтобы натянуть тетиву, сесть на коня и приготовиться к бою в построении, — сказал я. – Сколько у нас времени, чтобы ударить самим по ордынцам.
И потом мы с Коловратом, с присоединившимися к нам сотниками Андреем и Алексеем, решали математические задачки. Позвали Кончака.
— У нас есть добрые кони, которые дойдут до врага нашего за семь минут. Это если пускать их сразу в галоп. Выдержат ли кони? — спрашивал я одновременно и себя, и всех остальных.
— Одно нападение выдержат, — обращаясь к нашему собранию, сын половецкого хана Кончак на сносном русском языке ответил за всех.
— Передовая сотня, которая будет отправлена в лагерь врага, должна быть бронированной. Иначе стрелами посекут на подходе, — высказался Андрей Колыванович.
— Мы не использовали гранаты, — напомнил я. — Так что в предрассветный час сперва нужно посеять панику у врага, напугать их коней, а после и сразу ударить.
К вечеру все расчёты были сделаны. Велась подготовка к операции. Всё было рассчитано до минуты или даже до десятка секунд. Остаток дня и вечер мы не давали монголам уснуть и постоянно имитировали выход из наших укреплений для атаки.
Так что сейчас, когда наступила ночь, наши враги должны спать без задних ног. По крайней мере те, кто не стоит в дозорах. Теперь мы не жертвы, не дичь, которую загнали. Мы сами идем в атаку.