Завет Петра 5. Крымский излом

Глава 2

Петербург

15 мая 1725 года

Уильям Снайдер тяжело спустился по деревянным сходням с борта торгового судна Ост-Индской компании. Его сапоги наконец-то ударились о твердые доски пирса, и он не смог скрыть облегченного выдоха. Проклятая качка, выворачивавшая внутренности наизнанку долгие недели, наконец-то закончилась. Если верить байкам о том, что у каждого британца в груди бьется истинно морская душа, то Снайдер определенно был бракованным англичанином. Он ненавидел море всеми фибрами своей души.

Ненавидел... вот только судьба неизменно толкала его в морскую пучину. И сейчас он хотел прервать этот порочный круг.

— В две шеренги стройся! — надсадно проорал представитель компании «Русское золото».

Снайдер смерил его тяжелым, враждебным взглядом. Этот обрюзгший, небритый тип с бегающими глазками ну никак не тянул на солидного клерка. В его повадках, в том, как он держал плечи и гавкал на людей, двадцатипятилетний Уильям безошибочно угадывал повадки портового головореза. Скорее уж пират, чем чиновник.

Снайдер знал, о чем думал и о чем предполагал — он сам был пиратом. С шестнадцати и до двадцати лет он бороздил просторы Карибского моря, беря торговые суда на абордаж. И при этом каждый день ненавидел всё, что было связано с парусами, солью и качкой. Наверное, он и сбежал от флибустьеров на сушу только из-за этой ненависти.

Но проклятое море преследовало его. Стоило ему осесть на Ямайке, взять другое имя, как всё пошло прахом. Во всем был виноват ром. Напился в портовом трактире, раздухарился, ввязался в драку… Дело житейское.

Но на беду в таверне околачивались вербовщики военного флота. Они быстро взяли пьяного парня в охапку, обманом заставили подмахнуть какую-то бумагу, и очнулся Уильям уже в зловонном трюме военного брига, под удары боцманского линька. Сбежать удалось только в Англии. Там, вновь сменив имя, он прибился к конторе «Русского золота», наплетя с три короба, что с детства знает горное дело и умеет мыть породу. Квалификацию никто не спрашивал — брали весь сброд. И вот он здесь. В холодном Петербурге.

— Чего застыл, рвань?! Сказано — строиться! — вербовщик шагнул вплотную и грубо толкнул Снайдера в плечо.

Уильям медленно повернул голову. Он посмотрел на своего обидчика таким мертвым, ледяным взглядом, что тот инстинктивно отшатнулся на полшага назад.

— Еще раз меня тронешь, — очень тихо, не разжимая зубов, процедил парень, — и я голыми руками вырву тебе глотку.

— А ты вот ему попробуй вырвать, — криво, нервно усмехнулся чиновник, кивая куда-то за спину англичанина. – Все, моя власть над вами теперь заканчивается. В добрый путь!

Вербовщик рассмеялся.

Снайдер обернулся. По каменному настилу пирса, чеканя шаг, к их разношерстной толпе приближался отряд солдат. Впереди вальяжно шествовал рослый, широкоплечий сержант, буквально излучающий уверенность и сытую силу.

— Хорошо тут этих псов кормят, раз такие быки служат, — хрипло пробормотал какой-то оборванец слева от Уильяма.

— Да-а, пожрать сейчас было бы неплохо… — эхом отозвался другой доходяга справа.

Но Снайдеру было не до еды. Его звериное чутье взвыло об опасности. Он вдруг ясно понял: происходит что-то не то. Из-за спины гвардейского сержанта вынырнул невысокий лысоватый человек и с легким поклоном передал «чиновнику» компании увесистый, звенящий кожаный мешочек. Вербовщик хищно оскалился, взвешивая плату на ладони. Это была их цена.

— Нас купили. Как скот на невольничьем рынке, — тихо, скорее самому себе, произнес Снайдер.

Он затравленно огляделся по сторонам, лихорадочно оценивая шансы. Бежать было некуда. Сзади — пугающие, ледяные волны Финского залива, в которых тело сведет судорогой за пару минут. А впереди — три десятка рослых русских гвардейцев с примкнутыми штыками, уже берущих их толпу в плотное кольцо.

— Мы так не договаривались! — хриплый, надсаженный голос мужика, стоявшего плечом к плечу со Снайдером, выразил всеобщее негодование. Это был кряжистый, заросший щетиной портовый грузчик, кутающийся в дырявую куртку.

Вперед неспешно вышел тот самый невысокий, лысоватый человек, что передал деньги вербовщику. Он кутался в дорогой суконный сюртук с богатым меховым воротником. Его лицо, гладкое и сытое, выражало лишь снисходительную скуку.

— Прошу вас не беспокоиться. Вы действительно направитесь на золотодобычу, как это было с вами оговорено, — на ломаном английском, тяжело коверкая слова, но с пугающим спокойствием произнес русский чиновник.

— В качестве кого?! — не выдержал Снайдер, делая полшага вперед. — Как рабы?!

Чиновник смерил Уильяма холодным взглядом с ног до головы.

— Ну какие же вы рабы? — он тонко усмехнулся. — Вы просто рабочие. Но до того, как прибудете на место, вы бесправны. Захотите сбежать — словим и убьем. А труп всё равно доставим по месту назначения. Мне приказано привезти три сотни голов в башкирские земли, где нашли золото. И я их привезу. А живых или мертвых — это мне уже не важно.

Глухая волна возмущения прокатилась по толпе обманутых англичан. Кто-то дернулся вперед, раздались ругательства. Но стоявшие в оцеплении рослые русские гвардейцы в темно-зеленых мундирах не дрогнули. С сухим, зловещим лязгом взвелись курки тяжелых мушкетов, а длинные граненые штыки хищно опустились на уровень груди бунтовщиков. Эти угрюмые солдаты недвусмысленно давали понять: если надо, они без раздумий пустят кровь.

Снайдер тяжело сглотнул, но к ситуации подошел с холодным рассудком. Его мозг, натренированный пиратским прошлым, тут же начал взвешивать шансы на выживание.

«А чего я, собственно, ждал? — рассуждал про себя Уильям, медленно отступая обратно в строй. — Разве они должны были давать нам, чужакам, вольницу на своих землях? А что, если бы мы разбрелись по России и начали тут разбойничать? Правильно делают, что держат нас под стволами. Но ведь от главного никто не отказывается — золото мы намывать будем. И долю свою получим. Вот только где этот проклятый Миасс находится?»

Снайдер, конечно, не был совсем уж наивным дураком. Пересекши Атлантику, он понимал, что мир куда масштабнее и больше крошечной Англии. Он догадывался, что и Россия — страна просторов. Но в его представлении всё это «широкое» укладывалось в понятные рамки: ну, может, дней десять пути пешком, и они дойдут до этого Миасса, встанут лагерем у реки и начнут грести золото лопатами. О том, что до Уральских гор тысячи верст глухой, непроходимой тайги, он даже помыслить не мог.

Напряжение спало, когда на пирс выкатили огромные дымящиеся котлы. Их покормили. И Снайдер даже позволил себе скупую внутреннюю улыбку. Горячая, наваристая каша с кусками сала и краюха плотного черного хлеба как-то сразу притупили тревогу. Мясо, идущее на убой, так сытно не кормят. Зачем? Это же не так и дешево стоит – такая сытная еда, а еще и каждому желающему налили хлебного вина.

Уильям отказался. Он знал, что если только попробует... остановится будет сложно. Станет забирать у других вино, буянить.

— Скорее бы уже намыть столько золота, чтобы приехать в Англию лордом! — чавкая, радостно пробормотал сосед Уильяма, Чак Линдси. Это был тощий, вечно суетливый парень с лихорадочно блестящими глазами. — Думаю, у нас скоро будут продавать не только баронства, но и графские титулы. Я хочу стать графом. Куплю себе поместье в Кенте! А ты, Уильям, хочешь стать графом?

— Я не думаю, что это вообще возможно, дружище Чак, — мрачно отозвался Снайдер, выскребая деревянной ложкой остатки каши. — Нам бы отсюда просто живыми вернуться с набитыми карманами.

— Да брось ты! — отмахнулся Чак, довольно вытирая рот рукавом. — Рабов так вкусно не кормят! Если бы нас хотели кинуть, то давно распихали бы по тюрьмам или побрили в рекруты, да отправили на войну. Ты же слышал в порту? Русские начали воевать с турками! И, скажу тебе по секрету, я уверен, что русские им проиграют. Так что, брат Уильям, план такой: нам нужно очень-очень быстро намыть много золота и убраться из России до того момента, когда она станет турецкой провинцией!

Снайдер лишь покачал головой, глядя на непроницаемые, словно высеченные из камня лица конвойных. Что-то подсказывало ему, что туркам с этими парнями придется несладко. Да и им самим — тоже.

Чак Линдси был парнем простым, примерно тех же лет, что и сам Снайдер. Но если Уильям к своим двадцати пяти успел вдоволь нахлебаться соленой воды, повидать кровь и понюхать пороху на Карибах, то Чак оставался до тошноты простодушным и пугающе доверчивым. На родине он умудрился вляпаться в какую-то скверную историю — не то перешел дорогу влиятельному лорду, не то подделал долговой вексель, и теперь в Англии его ждала верная петля.

Желая спасти свою шею, Линдси рассудил, что лучшего укрытия, чем дикая, неведомая Россия, ему не найти. Здесь его точно не достанут ни лондонские констебли, ни королевский суд. Именно поэтому Чак, в отличие от одурманенного ромом Снайдера, подписал этот дьявольский контракт с «Русским золотом» в трезвом уме и совершенно добровольно.

Но оба они — и прожженный морской волк, ненавидящий море, и беглый лондонский авантюрист — даже в самых страшных кошмарах не предполагали, насколько чудовищно необъятна эта империя и какой ледяной ад ждет их впереди.

— Поднимай этот сброд! Выступаем! — разорвал гул голосов зычный крик гвардейского сержанта.

Застучали приклады, заскрипели тяжелые колеса обозных телег, груженных провиантом и каким-то железным инструментом. Колонну обманутых искателей удачи грубо согнали в походный строй. Снайдер закинул за спину свой тощий узелок с жалкими пожитками и тяжело зашагал вперед, окруженный плотным кольцом вооруженного конвоя.

Сначала их путь лежал через сам Петербург. Столица Российской империи подавляла англичан своим мрачным, холодным величием. Ветра, холодные воды бесчисленных водоемов, закованные в серый гранит, и пронзительный ветер, гуляющий по непривычно широким проспектам, заставляли съеживаться от первобытного страха. Редкие прохожие провожали бредущую в окружении солдат толпу чужеземцев тяжелыми, совершенно равнодушными взглядами.

Но настоящее осознание беды начало подкрадываться к Уильяму чуть позже, когда каменные строения поредели, а городские заставы остались далеко позади. Мощеные улицы сменились раскисшим, вязким земляным трактом, серой лентой уходящим куда-то за горизонт. По обе стороны от изрытой колеи стеной встал глухой, бесконечный лес — темный, сырой, дышащий сыростью и гнилой листвой. Деревья здесь были совершенно не похожи на аккуратные, прореженные английские дубравы; это была дикая, первозданная чаща, от которой веяло скрытой угрозой.

Чак Линдси, громко шлепая стоптанными башмаками по лужам, все еще пытался бодриться.

— Вот увидишь, Уилл, неделька-другая легкой прогулки на свежем воздухе, и мы будем на месте! — болтал он, потирая замерзшие ладони. — Зато не на корабле, верно? Земля под ногами!

Снайдер промолчал, плотнее запахивая куртку. Он поймал насмешливый взгляд конвойного, шагавшего по краю обочины. Русский солдат, обветренный, с густыми усами и глубоким шрамом на щеке, сплюнул себе под ноги. Он явно услышал бодрый тон Чака. Солдат похлопал по длинному стволу своего мушкета, покачал головой и хрипло рассмеялся, широким жестом руки указывая на бескрайнюю полосу леса, уходящую в туманную даль.

Уильям не знал ни единого слова по-русски, но в этом снисходительном смехе и взмахе руки он безошибочно прочитал суровый приговор: они будут идти вечно. И живыми до этого проклятого Миасса дойдут далеко не все.

***

Бахмут

20 мая 1725 года

— Бах! Бах! Бах!

Тяжелые, сотрясающие саму землю разрывы турецких ядер разорвали в клочья короткую, казавшуюся почти нереальной тишину. С бревенчатого потолка избы на стол посыпалась сухая земля. Генерал Иоганн Бернард фон Вейсбах глухо чертыхнулся, послав на своем родном немецком языке и турок, и татар, и это пекло так далеко и глубоко, как только позволяло его не самое благовидное воспитание.

Он со стуком отставил глиняную кружку с недопитым квасом. Генералу полюбился этот местный напиток. Удушающая, липкая жара стояла такая, что без обильного питья можно было легко поймать тепловой удар прямо в седле. Солнце выжигало степь, превращая воздух в дрожащее марево.

Дверь с грохотом распахнулась. В избу, задыхаясь, вбежал Роман Шидловский — сын атамана, полковника Изюмского полка, которого Вейсбах недавно отправил с депешей к императору. Лицо есаула было черным от пороховой гари, мундир на плече пропитан свежей кровью.

— Что там? — хмуро спросил генерал, поднимаясь из-за стола.

— Татары пошли на очередной приступ, ваше превосходительство! Опять прут! — хрипло выдохнул Роман Лаврентьевич Шидловский.

Это был старший сын Изюмского полковника, а еще и одновременно богатейшего человека не только Изюма, но и Харькова, да всей Слабожанщины. Но они и воевали, не почили на своих богатствах.

Вейсбах скрипнул зубами. На его лице отразилось не страх, а тяжелая, изматывающая усталость. Словно татары были не смертельной угрозой, а назойливой, обнаглевшей мошкарой, которая не дает уснуть. Но за этим показным раздражением скрывалось ледяное понимание катастрофы.

Восьмой штурм. Когда враг бросается на твои позиции в восьмой раз подряд, перешагивая через горы собственных мертвецов, ты начинаешь относиться к этому как к кровавой, жуткой обыденности.

Генерал вышел из избы в раскаленный ад Бахмута. Положение было отчаянным. Силы татар казались поистине неисчислимыми. Из-за густых туч пыли и наличия заводных коней создавалось жуткое впечатление, что на горизонте сомкнулась орда из более чем ста тысяч всадников. Русских же защитников оставалась горстка.

Грязные, оборванные, оглохшие от канонады, они держались на одном упрямстве. Суровая математика войны выносила свой приговор: даже если за свою жизнь один русский солдат, прежде чем упасть, забирал на штыке три жизни татарских, этот размен был фатально не в пользу защитников. Людей просто не оставалось. Но и крымские силы стачивались. И будь защитников хоть ненамного, но больше нынешнего... Можно было уверено держать оборону.

Вейсбах тяжелым шагом приблизился к первой линии обороны — разбитым земляным ретрашментам. Эту траншею только вчера удалось отбить у татар в штыковой контратаке, ликвидировав единственный пока успех ханского войска. Земля здесь была буквально пропитана кровью и устлана телами.

Знает ли крымский хан Менгли II Гирей, сколько его людей сложили головы в той мясорубке? Вейсбах мог только догадываться, а хан не хотел слушать цифры, он хотел быстрее разобрать все русские укрепления и ворваться на просторы, разоряя множество деревень и сел.

Русские потери тоже были чудовищны. И гибли солдаты не столько в самом бою, сколько гнили заживо в переполненных лазаретах. Татарские стрелы, измазанные в грязи, не обладали останавливающей силой тяжелых свинцовых пуль, но ранили они массово. Любая царапина в этой жаре оборачивалась горячкой и гангреной. И в этом была зловещая сила древнего оружия.

— Вжи-и-и-у!

Смертоносный свист стрелы разрезал воздух прямо над треуголкой генерала. В ту же секунду перед Вейсбахом вырос рослый адъютант, с глухим стуком перекрывая его тяжелым дощатым щитом — таких тут наскоро сколотили сотни для защиты от навесных залпов.

— Weg mit diesem Holz! Уберите эту деревяшку, мне не видно диспозицию! — рявкнул генерал, отпихивая щит, теряясь в том на каком языке ему говорить.

А это верный признак того, что генерал начал теряться. Это был не очередной приступ, это начинался такой накат, который решит исход сражения за Бахмут.

От автора:

Что если ты вернулся в школу со всеми знаниями, которые накопил?Что если здесь учится сын того, кто тебя застрелил?В девяностых, он был опером и погиб, защищая невинного. Но не умер, а стал десятиклассником в нашем времени. А значит история ещё не закончена.ВТОРОГОДКАДмитрий Ромов1 том здесь: https://author.today/reader/470570/10 том: https://author.today/work/588620

Глава 3

Слобожанщина. Изюм

18 мая 1725 года

Похоже, с деньгами я все-таки переборщил. Триста тысяч рублей золотом и серебром, выделенные из казны для найма гайдуков, оказались суммой поистине астрономической. Весть о щедрости русского царя разнеслась по Дикому полю со скоростью степного пожара, так что под мои знамена пришли воевать и стар, и млад.

А уж обещание, в случае чего, немного подсобить с оружием — хотя бы самую худую, ржавую сабельку или пищаль выдать бедолаге, решившему подзаработать копейку на государевой службе, — и вовсе привлекло в наш лагерь невероятно огромную массу людей. Беглые крестьяне, разорившиеся шляхтичи, лихие казаки и откровенные авантюристы всех мастей стекались к нам тысячами.

Глядя на эти пестрые, шумные таборы, мне даже стало весьма любопытно: откуда и почему здесь, на юго-восточных рубежах Речи Посполитой, проживает такое невероятное количество людей? Почему с нашей стороны куда как меньше народа? Разве же татары только нас щипают своими набегами? Или по большей степени нас?

Сперва эта человеческая река казалась неисчерпаемой. Впрочем, поразмыслив, я понял, что это всё же было субъективное впечатление. Да, там проживало не так чтобы сильно мало подданных польского короля, но уж точно куда меньше, чем первоначально нарисовала моя разыгравшаяся фантазия. Просто звонкая монета вытянула их всех из лесов и хуторов в одно место.

Вспомнились из истории и восстания гайдуков, этих бедных казаков, или даже скорее крестьян. Попили они кровушки и у польских властей и даже у тех самых казаков.

— Почему они живут там, а не у нас? — тихо, сквозь зубы произнес я вслух свои мысли, глядя на колышущееся море походных шатров в долине.

Ехавший чуть позади командующий Южной армией резко подобрался. Зазвенели удила сдерживаемого коня.

— Прошу простить, Ваше Императорское Величество, но я не расслышал приказа! — громко и четко, с военной выправкой отрапортовал генерал-лейтенант Афанасий Матюшкин.

Я слегка повернул голову, бросив на старого вояку спокойный взгляд.

— Извольте успокоиться, генерал. Если я буду отдавать вам приказ, то он прозвучит настолько ясно и громко, чтобы услышали вы его наверняка и без переспрашиваний, — ровным тоном ответил я.

Матюшкин почтительно склонил голову, отступая на полкорпуса лошади назад. Свита держала дистанцию, понимая, что государь изволит пребывать в задумчивости.

А мне просто был необходим этот воздух. Я физически не мог долгое время сидеть взаперти в душном походном шатре. Тем более что, даже при безупречной организации постоянных докладов от курьеров, реальной управленческой работы в день набиралось от силы на полтора часа.

Остальное время сжирала убийственная рутина. Еще три или четыре часа кряду я, меряя шагами ковры, надиктовывал писарям различные прогрессивные законопроекты, черновики будущих реформ и, откровенно говоря, даже художественную литературу — по памяти вытаскивая из прошлой жизни сюжеты, чтобы хоть как-то расшевелить местное просвещение.

Но, как оказалось, без того, чтобы вечером пообедать с семьей или просто навестить Наташу, мою младшую дочь, мне становилось невыносимо, тоскливо грустно. Ностальгия по домашнему теплу грызла изнутри. Или военные походы – это не мое? Может и не нужен я здесь? Нет, будет еще какая война, без особой надобности, бегать не буду.

Но есть правило в России: если императору грустно, то начинает грустить и лихорадить вся Империя. Придворные из кожи вон лезли, стараясь сделать так, чтобы государева хандра испарилась. Но устраивать дикие многодневные пьянки, карликовые потехи и массовые пиршества прямо во время военного похода, как это с удовольствием делал мой предшественник в этом теле, я уж точно не собирался.

Оставалась, как развлечение, верховая прогулка. Тем более, места здесь открывались поразительные, невероятно красивые. Несколько необычные для глаза коренного жителя лесной полосы России, они завораживали своей бескрайностью. Порой я ловил себя на том, что просто не могу оторвать взора, рассматривая эти необъятные просторы.

Здесь всё решала панорамная перспектива. За одним пластом доступного зрения плавно, словно океанские волны, вырастал другой. Бескрайняя степь, лишь изредка изламываемая небольшими зелеными перелесками и оврагами, создавала потрясающий контраст света и тени. Красота этого края была дикой, первозданной, и то, что она так властно привлекала меня, было вполне объяснимо. Здесь пахло свободой. И богатством.

Я натянул поводья, останавливая своего скакуна. Свита тотчас замерла за спиной. Я перекинул ногу через седло и слез с коня. Сделал это достаточно бодро и ловко — уж точно не хуже, чем это получилось бы у истинного хозяина этого молодого тела. Болезнь отступила. Да, мочеиспускание порой доставляло неприятные ощущения, но терпимо в целом.

Мои сапоги мягко утонули в густой, высокой траве, пахнущей полынью и нагретым на солнце чабрецом. Я прошел пару шагов, опустился на одно колено прямо в эту зеленую пену. Достал из ножен на поясе охотничий кинжал и с силой вонзил широкое лезвие в дерн, подрезая пласт земли. Вывернув ком, я отложил нож, зачерпнул землю двумя руками и поднес к лицу.

— Это же масло, а не земля… — с откровенным, почти религиозным восхищением прошептал я.

У меня в руках был настоящий эталонный чернозем. Тяжелый, жирный, влажный, черный как смоль. Он рассыпался в пальцах бархатными крупинками, оставляя на коже темный, маслянистый след. Эта земля дышала первобытной, нерастраченной силой. Сколько же тут минералов скопилось за тысячелетия? Ведь никогда, в обозримой истории, на этой земле не выращивали хлеб. Она ждет своего хозяина.