- -
- 100%
- +
— Я пришел, – сообщил я одними губами земле. – Теперь все будет иначе. Готовься отдавать.
Я мял эту теплую почву, перетирал ее между подушечками пальцев, и в моей голове со скоростью щелкающих костяшек счетов складывались цифры, графики и геополитические стратегии. Золото? Серебро? Пушнина? Все это меркло перед тем, что я сейчас держал в горсти.
Я отчетливо понимал: если системно, с умом и государственным размахом отнестись к процессу освоения этих колоссальных пустующих просторов, если защитить их от набегов и засеять… одна только эта степь сможет кормить не только всю европейскую часть России. С этой земли мы сможем диктовать хлебные цены всей вечно голодающей Европе.
Я медленно разжал ладони, позволяя черному золоту ссыпаться обратно к корням трав. Империя начиналась не с пушек. Она начиналась вот с этого жирного комка земли. И теперь я точно знал, ради чего мы здесь проливаем кровь. И знал другое, что не позволю себе уйти от сюда. Будем драться за наше будущее, обязательно сытое.
— Ты только можешь себе представить, Афанасий, — глухо проговорил я, обращаясь к генералу и не стряхивая с пальцев черную, маслянистую крошку. — Какой немыслимый урожай даст эта земля! Она же девственна. Еще ни разу не тронута тяжелым плугом, не вымучена поборами, она до краев полна первозданными соками. А сколько она будет приносить в казну, если подойти к делу с умом? Если удобрять ее по науке — золой, навозом, правильным севооборотом?..
Я говорил это с искренним, горячим восхищением. В моем голосе звучала страсть созидателя. А вот Матюшкин… Матюшкин меня откровенно не понимал. В его выцветших глазах читалась лишь вежливая, настороженная пустота.
Жаль, конечно. Но глупо было бы требовать невозможного — встретить в этом времени универсальных людей, которые не только блестяще владеют военным искусством, но еще и глубоко разбираются в макроэкономике и сельском хозяйстве, не так-то легко. Да и, по здравом размышлении, не нужно оно полководцу.
Самое главное, что я сам отчетливо вижу колоссальные перспективы того аграрного чуда, которое здесь можно заложить. А если копнуть глубже? Под этим черноземом лежат несметные залежи угля и руды — фундамент будущей промышленной базы Донбасса, стальное сердце Империи. Если я понимаю это, да еще и сумею намертво вбить эту мысль в голову своего наследника, Россия станет абсолютным гегемоном. А значит получит больше возможностей для развития внутри себя. Если только этим озаботятся власти, конечно.
Я медленно вытер испачканные землей руки о белоснежный платок, бросил его в траву и поднял холодный взгляд на горизонт.
— Но прежде… прежде мы должны вырвать эту заразу с корнем. Разобраться с Крымом. Раз и навсегда, — жестко, словно отрубив, подвел я итог своим мыслям.
И вот этот кровожадный, лязгающий сталью посыл генерал Матюшкин уловил мгновенно. Его лицо тут же хищно подобралось.
Я развернулся к лошади и властно махнул рукой Петьке Скорняку, который сопровождал меня в качестве доверенного лица даже в этой, казалось бы, безопасной поездке. Юноша тут же дернулся ко мне, готовясь подставить плечо, чтобы подсадить государя в седло.
— Не суетись, Петр, не нужно мне помогать, — усмехнулся я, вдевая сапог в стремя и легко, одним слитным движением взмывая на спину жеребца. — Есть еще у меня порох в пороховницах!
Уже сидя в седле, я поймал себя на ироничной мысли: а ведь Скорняк начинает выполнять при мне обязанности личного денщика ничуть не реже, чем функции доверенного писаря.
Ну да и ладно. Парень-то из него лепится действительно неплохой. Молодой, цепкий, с голодным до знаний умом и крайне перспективный. Да, он не такой самородок, как Ломоносов, и великим гением в фундаментальных науках Скорняк никогда не станет. Но вот задатки жесткого, деятельного и преданного руководителя высшего звена я в нем уже усмотрел.
Пусть крутится рядом. Пусть учится, впитывая, как губка, все мои указы, распоряжения, интонации. Да и все те революционные законы и трактаты, которые я, по сути, пишу его руками — он ведь каждый из них пропускает через себя. Сперва пишет под диктовку, потея от непривычных терминов, потом вдумчиво читает, а затем еще и набело переписывает. Так что материал в его голову внедряется намертво. Будет из него толк.
— Ваше Императорское Величество… — голос Матюшкина внезапно утратил паркетную почтительность, став сухим и рубленым. — Не соизволите ли отдать приказ возвращаться в Изюм? Немедленно.
Я мгновенно подобрался, отбрасывая прочь все мысли об агрономии и реформах. Мои чувства молчали. Я не видел и не чуял абсолютно никакой надвигающейся угрозы на этих безмятежных, залитых солнцем просторах. Но я был не дурак, чтобы не доверять звериному чутью Матюшкина.
Этот генерал был не из тех штабных щеголей, что умеют лишь изящно расшаркиваться на паркетах петербургских дворцов — он успел вдоволь похлебать кровавой каши в настоящих войнах. Если его усы тараканьи топорщатся, значит, в воздухе запахло смертью.
И тут же, словно в подтверждение его слов, степной ветер донес тревожный, прерывистый свист.
Отряд казаков-разведчиков, который был веером рассыпан на несколько верст во все стороны специально для того, чтобы никакая шальная татарская ватага не обнаружила нас и не ударила исподтишка, подавал экстренный знак опасности. Над дальним холмом тревожно замелькала пика с красным прапорцем.
Позвоночник обдало холодком. Я сжал поводья, хотя страха по-прежнему не было — лишь ледяная, звенящая концентрация.
Я резко повернул голову и посмотрел на Корнея Чеботаря, начальника моей личной охраны. Тот, не дожидаясь приказа, уже выхватил из седельной сумки тяжелую медную зрительную трубу, приложил ее к глазу и, замерев изваянием, напряженно вглядывался в струящееся над степью марево, пытаясь рассмотреть причину казачьего беспокойства. Тишина в отряде стала осязаемой. Заскрипели вынимаемые из ножен клинки конвоя.
— Что там, Корней? — негромко, но так, что услышали все, спросил я, чувствуя, как мир вокруг сжимается до размеров грядущей схватки.
— Вдали пыль клубится, Ваше Величество! Словно большая конница идет. Нам стоит уходить, — напряженно доложил Корней Чеботарь, опуская подзорную трубу.
Матюшкин, не дожидаясь моего приказа, тут же начал отдавать резкие распоряжения. Раздались отрывистые команды офицеров, зазвенела сбруя, и тяжелые драгуны начали спешно перестраиваться, беря меня в плотную защитную «коробочку».
А я замер в седле и прислушался к своим внутренним ощущениям. И с легкой досадой понял, что никакого волнения нет. То самое звериное чувство опасности, которое, наверное, могло бы окончательно вырвать меня из липкой меланхолии последних дней, молчало. Внутри было пусто и холодно.
Прошло еще минут десять, но я не отдавал приказа отступать. И дело было не только в интуиции. Бежать сейчас было элементарно неполитично. Представьте картину: русский император в панике срывается с места, имея в охранении два отборных полка драгун и четыре полусотни казаков! А что, если врагов там окажется не больше сотни? Получится, что сам государь бежит от одного вида степной пыли?
Это уже политика чистой воды. Подобная новость распространится по степи со скоростью лесного пожара. А это — неминуемое укрепление духа наших врагов, насмешки европейских послов и крайне неудобные вопросы к мужеству самого императора в войсках. Цари от пыли не бегают.
И как мне потом диктовать свою волю калмыкам, башкирам? А потом и черкесам, ногаям? У них принимают во внимание только силу.
И тут, когда драгуны сомкнули ряды настолько плотно, что, появись здесь хоть половина войска крымского хана, они бы об эту стальную стену обломали зубы, донесся крик дозорных:
— Отбой тревоги! Свои!
Я криво усмехнулся. Значит, чуйка все-таки работает, как швейцарские часы. А я уж было начал грешить на то, что в дворцовом комфорте перестал воспринимать опасность.
— Государь, это полковник Изюмского полка возвращается. От его коней пыль столбом стоит, — облегченно выдохнув, сообщил Корней.
А еще через полчаса я уже видел перед собой полковника Федора Владимировича Шидловского. Того самого своенравного казака, которому, казалось, даже император был не указ — он слишком привык к степной вольнице и к тому, что на этих землях он практически полноправный хозяин.
Полковник осадил коня прямо передо мной. Он выглядел не просто уставшим, он был страшно потрепан. Камзол изодран, лицо черно от пороховой гари и пыли. Очевидно, что по пути сюда его отряд рубился насмерть. Я скользнул взглядом по его казакам: многие с трудом держались в седлах, кто-то баюкал перевязанную окровавленной тряпкой руку, у других из-под повязок на бедрах сочилась свежая кровь.
— Успел повоевать, полковник? — негромко спросил я.
— Так и есть, Ваше Императорское Величество. Порубили три сотни татар, что неподалеку рыскали, разведку вели, — хрипло ответил Шидловский, тяжело дыша. — Но прибыл я из-под Бахмута.
Я внутренне подобрался.
— Говори. Что там? — жестко потребовал я.
— Война там, государь. Настоящая. Более сорока тысяч татар пришло. И с ними четыре тысячи турецких янычар с пушками. Генерал Вейсбах отбил штурмы, заперся в ретраншементах и передал тебе вот это...
Полковник дрогнувшей рукой вытащил из-за пазухи сложенный, испачканный кровью и грязью лист бумаги и протянул мне.
Я взял послание, развернул его и впился глазами в торопливые, прыгающие строки.
«Я понимаю, Ваше Императорское Величество, что я и мои люди — лишь приманка...» — прочитал я, беззвучно шевеля губами. — «Но прошу не сомневаться: я выполню свой долг до конца. Буду стоять насмерть и оттягивать на себя все силы степняков и турок, покуда хватит солдат и пороха...»
Я медленно опустил письмо на луку седла.
Чувствовать себя человеком, который расчетливо предает на смерть своих самых верных подданных, оказалось физически тошно. В груди разлилась тяжелая горечь. Вот только эти человеческие эмоции императору нужно было заткнуть куда-нибудь поглубже. Спрятать под железную маску. В этой большой войне всё равно пришлось бы кем-то пожертвовать во имя великой победы. Вейсбах принял этот удар на себя, дав мне самое ценное — время и чистую дорогу.
Я аккуратно свернул письмо, спрятал его за отворот камзола и резко развернул коня к Матюшкину.
Генерал-аншеф мгновенно подобрался, выпрямив спину до хруста, являя собой идеальный образец кавалериста, готового выполнить любой приказ. В его глазах горел вопрос.
Я обвел тяжелым взглядом свою свиту, израненных казаков Шидловского и застывших в ожидании драгун.
— Хан увяз под Бахмутом. Крым остался без защиты, — мой голос прозвучал над степью холодно и безжалостно, словно удар колокола. — Мы идем на Перекоп! И да поможет нам Бог вытащить главную занозу с тела Отечества нашего.
Глава 4
Бахмут.
18 мая 1725 года..
Генерал от кавалерии Иоганн Бернард фон Вейсбах демонстративно выпрямился во весь рост на бруствере, подставляя грудь под пули и стрелы. Вейсбах искренне верил, что только так, глядя в глаза смерти без тени страха, он еще может заставить этих измотанных, готовых рухнуть от бессилия солдат держать строй и сражаться. Да и в глубине души старый генерал уже смирился с тем, что здесь, в этой выжженной степи, ему и предстоит умереть.
А за бруствером разворачивался ад. Татары закрутили свою знаменитую степную «карусель». Конная лава выстроилась в гигантский ревущий круг. Проносясь на полном скаку мимо восстановленных русских укреплений, всадники обрушивали на окопы тучи стрел, застилая ими само солнце.
В ответ гремели организованные залпы. Русская пехота, почерневшая от пороха, с потрескавшимися губами и безумными глазами, работала. Стреляли по плутонгам: первая шеренга дает залп, вторая готовится, третья заряжает. Вейсбах знал: в такой методичной огневой дуэли его вымуштрованные солдаты всегда берут верх. Скоро татары не выдержат ливня из русских пуль и отойдут.
Но в этот раз всё пошло не так. Вопреки здравому смыслу.
Вместо того чтобы отхлынуть, конная лава вдруг с диким визгом плеснула в разные стороны, расступаясь, словно занавес. И тогда Вейсбах, а вместе с ним и замершие в окопах защитники Бахмута, увидели то, от чего кровь стыла в жилах. Прямо на их истерзанные, малочисленные шеренги, обнажив кривые сабли, в зловещем молчании надвигалась сплошная, бескрайняя стена спешившихся татарских рубак. Враг шел в рукопашную. И их было слишком много.
— Примкнуть штыки! Всем штыки примкнуть! — сорванными, хриплыми голосами закричали офицеры, мечась вдоль поредевших шеренг.
Над позициями прокатился сухой, зловещий лязг металла. Измотанные, шатающиеся от усталости и жажды солдаты с почерневшими лицами молча примыкали к стволам мушкетов длинные граненые штыки. Отступать было некуда.
— Ваше превосходительство, вам следовало бы немедленно покинуть это место, — прохрипел оказавшийся рядом Роман Лаврентьевич Шидловский.
Глаза молодого казака лихорадочно горели. Его сабля уже была обнажена, а за его спиной тяжело дышала сотня таких же отчаянных, измазанных в крови и саже рубак. Эти люди жаждали либо умереть здесь и сейчас, либо покрыть себя бессмертной славой, попутно набравшись богатых трофеев. И старый генерал, глядя на их дикие лица, не знал, что именно мотивирует этих казаков больше — ведь драться они умели, а татар издавна считали своими кровными, непримиримыми врагами. Обычно думали о трофеях. А как тут? Время думать только о том, чтобы в живых остаться.
А из-за пелены пыли уже надвигалась невиданная лавина. Тысячи спешившихся татарских воинов, оглашая степь леденящим душу, многоголосым воем, с кривыми саблями наперевес бежали в сторону русских окопов. Их лица, искаженные яростью, сливались в одну сплошную, смертоносную волну.
На правом фланге непрерывно грохали тяжелые пушечные выстрелы. Там уже образовался широкий, зияющий пролом в хлипкой деревянной стене Бахмута — крепости, за которой толком никто не следил со времен восстания Кондратия Булавина, и теперь старые, гнилые бревна разлетались в щепки под ядрами.
— Всем уйти с первой линии! Артиллерии — изготовиться! Картечь! — ледяным тоном, перекрывая гул надвигающейся смерти, отдал приказ генерал.
И сам подал пример. Вейсбах повернулся спиной к бегущему врагу и пошел в тыл. Гордо, с прямой спиной, не переходя на бег, но при этом делая широкие, быстрые шаги. Его спокойствие было гипнотическим. Никто из солдат не смел обогнать идущего шагом генерала, паники не случилось, но из-за этого возникла роковая заминка.
Когда первые, самые быстрые татары добежали до русских ретраншементов, они застали там отстающих защитников. Степные воины с хищным воем прыгали в окопы, спотыкались о разбитые фашины и трупы, рубили острыми клинками спины не успевших отойти русских солдат, но упорно перли вперед, ослепленные запахом крови.
— Бах! Бах! Бах!
Русская артиллерия ударила в упор ровно в тот миг, когда Вейсбах, спрыгнув во вторую траншею, дал отмашку артиллеристам.
Свинцовый шторм превратил первую линию в кровавое месиво. Тяжелая картечь на таком расстоянии пробивала по три-четыре человека насквозь. Она в клочья рвала татар, сметая их целыми рядами, но… она же выкашивала и тех русских солдат, что не успели вовремя отбежать. Вейсбах смотрел на это, стиснув челюсти так, что заболели скулы. Жуткий, бесчеловечный размен, но без него пала бы вся линия обороны.
Татары, оглушенные чудовищным залпом, заколебались. Перед пушками мгновенно выросла стена из изувеченных тел. Уцелевшие стали затравленно оглядываться: идти с голыми саблями на плюющиеся огнем жерла никто не хотел. Все знали, что это верная смерть.
Но их гнали вперед. Сзади напирали новые тысячи. И уже через минуту смятение сменилось новой вспышкой фанатичной ярости. Им нужно было смести русских с этой ненавистной крепости любой ценой.
— Ба-бах! – новый выстрел пушек.
И снова смерти, опять горы трупов степных воинов. Но они шли...
Быстрее! Вперед! Ведь немало крымско-татарских отрядов уже обошли укрепления Бахмута и устремились вглубь, в сторону беззащитных русских деревень и сел. Там сейчас начиналось самое главное веселье. Там можно было безнаказанно грабить, жечь, собирать и вязать в длинные колонны гяуров, чтобы вести ясырь на невольничьи рынки Кафы.
Но увести огромный полон мимо не взятого Бахмута, оставляя у себя в тылу живой русский гарнизон, было бы самоубийством. Так что эту крепость нужно было взять обязательно, если они вообще хотели вернуться в ханство с добычей.
Картечь не остановила татар. Она их только замедлила. Как степным мурзам удалось заставить своих воинов массово пойти в такую мясорубку пешими, прямо на пушки — для генерала Вейсбаха оставалось непостижимой загадкой.
Но он умел смотреть правде в глаза. Вейсбах видел: позицию удержать не получится. Порох был на исходе, стволы орудий раскалились докрасна, а люди еле стояли на ногах. Не в этот раз.
— Ваше превосходительство, отряд готов к прорыву, лошади оседланы, — тяжело дыша, доложил генералу подбежавший адъютант. Лицо офицера было серым от пыли и отчаяния. – Вы должны сохранить свою жизнь. Вы выполнили приказ.
Фон Вейсбах только коротко кивнул. У него был четкий приказ императора: в глухую осаду не садиться, по возможности — отойти на соединение с главными силами. Но при этом он должен был стянуть на себя как можно больше сил врага, выдержать первые, самые страшные удары. Заставить орду умыться кровью. И он это сделал. Восемь штурмов. Горы трупов перед траншеями. Теперь Бахмут можно было оставить.
— Передайте мой приказ парламентерам: пускай протрубят в рог, вывесят стяги. Мы готовы на переговоры. Но... пали! – кричал генерал.
Слаженный выстрел первой линии пехоты разрядил ружья, потом вторая. После в ход пошли и гранаты. И... звон стали.
Да, представители татарского войска уже подходили утром. Они запрашивали капитуляцию крепости, понимая, что штурм обходится им слишком дорого. Ханские посланники даже клялись, что дадут русским выйти со своими знаменами и оружием и отправиться туда, куда те пожелают, лишь бы только они добровольно оставили этот проклятый Бахмут.
И генерал, возможно, был бы даже готов рассмотреть эти условия. Если бы только хоть на секунду верил в честь тех, кто давал эти клятвы. Вейсбах знал: как только его измотанные солдаты выйдут в чистое поле, их просто вырежут, а офицеров продадут в рабство. Так что уходить нужно с силами, на которые измученные татары не рискнут напасть. Так что...
— Ба-бах! – выстрелили мортирки, засылая гранаты в гущу врага.
Нет, переговоры были лишь ширмой. Ему нужны были эти полчаса тишины, чтобы сформировать ударный клин и прорубить себе путь сквозь вражеское кольцо.
Однако Вейсбах, как опытный вояка, прекрасно понимал непреложный закон войны: чтобы начать переговоры, нельзя просить о них с приставленным к горлу ятаганом. Врага нужно было заставить остановиться. Отбросить его назад, заставив захлебнуться собственной кровью. И ради этих спасительных минут тишины генерал бросил в пылающую топку свой последний резерв.
— Резерв! Вводите резерв! – кричал Вейсбах.
Пять сотен бойцов сводного усиленного батальона. До этого момента они томились в резерве, сквозь пороховой дым наблюдая за тем, как на валах гибнут их товарищи. Они стояли, до скрипа скрежеща зубами, до побеления костяшек сжимая кулаки и древки пик, но без приказа не смели сдвинуться с места. И вот теперь, когда прозвучала команда, эти пятьсот глоток издали единый, первобытный рык и рванулись вперед, в самое пекло.
Генерал Вейсбах был европейцем, но за годы службы он успел изрядно набраться опыта и начал разбираться в суровых реалиях Малороссии и Слобожанщины. Он на собственной шкуре выучил, чего в бою стоят степные казаки, и главное — понял, где и как их дикая, необузданная ярость работает лучше всего.
То, что сейчас происходило у второй линии обороны, было не просто контратакой. Отдельные группы сводного батальона по сути сдавали кровавый экзамен на профпригодность — и за себя, и за генерала, решившегося на столь нестандартный тактический прием.
Врага встретило не классическое монолитное каре или вытянутая пехотная линия, к которой привыкли европейские армии. Вейсбах бросил в бой рой мелких, спаянных тактических групп. Солдаты работали «десятками».
Это была жуткая, методичная пляска смерти. Трое стрелков с тяжелыми пистолетами или короткими мушкетонами выходили вперед, в упор разряжали стволы, заряженные дробью, в лица набегающих татар, пробивая в их толпе страшные бреши, и тут же ныряли за спины своих.
На их место мгновенно вставали пятеро пехотинцев с тяжелыми ружьями и примкнутыми гранеными штыками. Они не стреляли — они использовали свои фузеи как копья, создавая непреодолимую железную щетину. Этот штыковой забор рвал дистанцию, не давая татарам пустить в ход короткие кривые сабли, и обеспечивал стрелкам позади те самые драгоценные секунды на перезарядку.
А в узкие щели между штыками, словно демоны из преисподней, выскакивали двое казаков. Вооруженные длинными пиками и тяжелыми саблями, они наносили молниеносные, смертельные удары по увязшему в штыках врагу и тут же отскакивали назад.
Такие автономные боевые «ежи» демонстрировали подавляющее преимущество даже в плотной свалке против многократно превосходящего числа врагов.
Началась страшная, монотонная работа по перемалыванию человеческого мяса. Те из татар, кому удавалось чудом прорваться сквозь картечь ко второй линии обороны, прямо под бревенчатые остатки стен Бахмута, тут же разбивались о русскую тактику. Не то чтобы эти «десятки» были абсолютно неуязвимы, но к ним нужно было приноровиться, найти слабое место. А как это сделать в удушающей тесноте, когда в лицо тебе летит свинец, в живот целит штык, а сверху обрушивается казачья сабля? Татары накатывались на эти ощетинившиеся кучки — и обламывали зубы.
Но несмотря на тактическое превосходство, русские силы таяли. Забирая за одну свою жизнь жизни троих, а то и пятерых степняков, солдаты всё равно получали раны. Скользящий удар саблей по бедру, пробитое копьем плечо… В этой сдавленной со всех сторон мясорубке упасть или даже просто оступиться означало верную смерть — затопчут свои же. Выбраться из этого водоворота раненым было физически невозможно.
И всё это время над пороховым чадом, на длинном шесте безвольно висел условленный белый флаг. Он должен был демонстрировать крымскому хану, что русские готовы к переговорам. Но никто не смотрел наверх. Сколько еще крови должно было впитаться в эту иссушенную землю, чтобы ослепленный яростью враг решился остановить бойню?
Земля Бахмута скрылась из виду. Русские пехотинцы, казаки и крымские татары (турки, как обычно, предпочитали не лезть в грязную рубку, с комфортом наблюдая за резней в подзорные трубы с безопасных холмов) в буквальном смысле скользили по щиколотку в липкой, черной крови. Бойцы спотыкались о скользкие, вывалившиеся из разрубленных животов внутренности.
Горы изувеченных тел устилали подступы к крепости, и именно эта чудовищная стена мертвецов становилась главной причиной, почему татарская атака окончательно захлебывалась. Остервенелые степные воины уже не могли добраться до русских штыков. Они вязли в трупах, спотыкались о тела своих же соплеменников, лежащих друг на друге в три-четыре слоя, падали на них, и тут же получали пулю или удар штыком сверху. Штурм тонул в собственной крови.
Именно эта чудовищная баррикада из человеческого мяса, намертво сковавшая атаку противника, позволила русским солдатам сделать еще один, спасительный залп. Потом еще один… И еще.
А затем татары, издав глухой, отчаянный вой, отхлынули. Как кровавая волна, разбившаяся о гранитный утес, они покатились назад, оставляя на склонах тысячи своих убитых и умирающих.
Над полем боя повисла тяжелая, звенящая в ушах тишина, прерываемая лишь стонами раненых. Генерал Вейсбах тяжело оперся о парапет и посмотрел на то, что еще утром представляло собой систему оборонительных сооружений Бахмута. Эту хлипкую крепостцу строил не военный инженер. Ее спешно возводил оказавшийся здесь рудознатец, геолог и изыскатель Краснов. Человек сугубо штатский, но, как оказалось, грамотный во многом: когда пришли первые донесения о движении степной орды, именно он расставил фашины и велел копать глубокие рвы.
Но теперь все эти рвы, все ретраншементы и волчьи ямы до краев были устланы телами. Вейсбах, старый служака, прошедший не одну кампанию на своем веку и славно рубившийся под самой Полтавой, вдруг поймал себя на леденящей мысли: такого первобытного ужаса и такого ожесточенного, самоубийственного сопротивления он еще не видел. Полтава была триумфом линейной тактики. Здесь же была чистая, незамутненная бойня.
Ветра не было. Раскаленный воздух стоял неподвижно, и генерал вдруг начал принюхиваться. Запах пороховой гари, железа, вспоротых кишок и человеческих испражнений был ему отлично знаком. Любое поле боя пахло именно так. Но сейчас к этой тошнотворной смеси примешивалось нечто иное. Что-то тонкое, гнилостное, от чего по спине пробегал могильный холодок.