- -
- 100%
- +
— Так пахнет сама Смерть, — прошептал он по-немецки, уловив в воздухе это зловещее, метафизическое присутствие, которого никогда раньше не ощущал даже после самых жестоких баталий.
Генерал с силой мотнул головой, прогоняя дурной морок. Расслабляться не было причин. Враг лишь отступил, чтобы перевести дух. Нужно было завершать начатое.
— Потери, господин Шидловский! — Вейсбах обернулся. В этот раз он не приказал, а скорее глухо попросил есаула сообщить дурные вести.
— Больше полутора тысяч полегло, ваше превосходительство. У нас на ногах осталось всего шестьсот человек, — замогильным, сорванным голосом ответил Шидловский. Лицо молодого казака напоминало серую маску из пепла и засохшей крови.
Генерал опустил глаза. Ему вдруг стало нестерпимо стыдно. Стыдно за то, что из этих уцелевших шестисот бойцов ровно сотня — это его личная охрана. Тяжелые кирасиры, закованные в броню, которые так ни разу и не вступили в бой. Всю эту дьявольскую пляску они протомились в седлах за укрытиями. Да, оправдание было железным: тяжелой кавалерии в узких окопах просто негде было развернуться, там они стали бы легкой мишенью для татарских стрел, а не хищниками. И всё же это жгло офицерскую совесть.
— Пушки заклепать и сломать лафеты! Порох разобрать всем — брать столько, сколько смогут унести в седельных сумках. Свинец — туда же! Еды взять на два дня пути, в крайнем случае на три, но лучше выкиньте сухари и забейте сумки порохом! И все заминировать. Пусть кто-то... добровольно... но останется и зажжет веревку, взрывая все и всех, — отдавая этот приказ, генерал Вейсбах внутренне ломался.
Он еще никогда в жизни не отступал. Он никогда не сдавал доверенных ему городов и фортеций. Да, Бахмут было смешно называть настоящей крепостью — так, наскоро сколоченный укрепрайон без высоких каменных стен, бастионов и нормальных батардо. Но для генерала это всё равно означало одно: сдача позиций.
Уже очень скоро все те, кто мог держаться в седле, были верхом. Тяжелораненых, кого еще был шанс довезти живыми, плотно уложили в скрипучие телеги, запрягая в каждую сразу по два коня.
И вся эта израненная, оборванная, но не сломленная кавалькада, не дожидаясь начала официальных переговоров, с грохотом вылетела из разбитых ворот Бахмута, устремляясь на север, к Изюму. Пять татарских парламентеров, с белыми бунчуками неспешно ехавших к крепости от ставки хана, в шоке остановили коней. Они провожали взглядами прорывающуюся русскую колонну, то и дело растерянно оборачиваясь в сторону своего лагеря.
А в лагере крымский хан Менгли II Гирей, увидев в подзорную трубу уходящих русских, побагровел от ярости. Он вскочил, собираясь отдать приказ бросить всю легкую конницу в погоню, догнать, вырезать до последнего человека за то унижение, что они здесь испытали!
— Прошу тебя, брат, не надо... — раздался сзади хриплый голос.
Раненый в плечо, с наспех наложенными на переломанную ногу лубками, на носилках полулежал калга Селямет — второе лицо в государстве, главнокомандующий татарским войском. Он посмотрел на хана снизу-вверх не просто серьезно, но с мрачным вызовом.
— Если мы сейчас ударим им в спину, они ощетинятся штыками и заберут с собой в ад еще тысячи две наших нукеров. Тебе мало того, что пятнадцать тысяч славных воинов уже гниют под этими проклятыми бревнами и никогда не вернутся домой в Крым?!
Хан скрипнул зубами, но промолчал. Рука, сжимавшая рукоять сабли, бессильно опустилась. Орда была обескровлена.
Крымские татары опасливо, полные суеверий, входили в крепость. Медленно, не организованно.
Иван Кротов лежал. У него было множество ран, турецкая пушка еще два дня назад выпустила ядро, которое вырвало правую ногу до колена. Но он жил... одной жаждой мести и жил.
И вот они – враги... рядом горела лампада. Иван протянул трут, к которому были привязаны другие, ведущие ко многим, оставленным в разных концах крепости бочкам с порохом.
— Ба-ба-бах! – прогремела череда взрывов, окончательно обрушивая все, что еще оставалось в Бахмуте, подгребая под собой многих степных врагов России.
И... самого Ивана Кротова.
А в нескольких верстах от пылающего Бахмута генерал Вейсбах натянул поводья, останавливая своего коня. Он обернулся, достал тяжелую зрительную трубу и всмотрелся в дрожащее марево горизонта, туда, где должна была находиться ставка крымского хана. Погони не было. И старый солдат нутром, кожей почувствовал то, что сейчас происходило во вражеском стане. Татары дрогнули. Их хребет надломился.
Вейсбах вдруг отчетливо понял: если бы прямо сейчас к защитникам Бахмута подошло хотя бы пять тысяч свежих русских солдат с артиллерией или полки слободских казаков — они бы в чистом поле смели, раздавили и втоптали в грязь всю эту кичливую орду. Орду, которая по старинке пришла на русские земли, наивно полагая, что может безнаказанно грабить, жечь и уводить полон, как сто лет назад.
Но те времена безвозвратно канули в Лету. Россия вгрызалась в эту землю штыками, и вырвать ее отсюда степнякам было уже не по зубам.
— Мы просто немного не доработали... — тихо констатировал факт генерал, складывая зрительную трубу. – Все, кроме того храбреца, Ивана.
Он развернул коня, тронул его шпорами и галопом устремился на север, во главу отходящей колонны. Впереди был Изюм, и война для него еще не закончилась.
Глава 5
Перекоп.
27 мая 1725 года.
В тусклом, дрожащем свете походных фонарей генерал-лейтенант Матюшкин тяжелым, воспаленным от бессонницы взглядом изучал разложенные на столе карты Перекопа. Он скрупулезно, линию за линией, сверял схемы, добытые агентурой в Крыму еще по весне, с теми кроками, что бросили ему на стол измазанные в степной грязи разведчики буквально пару часов назад.
Всё совпадало. До последнего оврага и изгиба вала.
Это означало, что утвержденный ранее план штурма корректировке не подлежит. Войска пойдут туда, куда намечено. И всё же в глубине души старого служаки ледяной змеей ворочалось сомнение: одно дело рисовать стрелы на бумаге, и совсем другое — гнать живых людей на древние, пропитанные кровью укрепления.
— Не извольте сомневаться, господин генерал-лейтенант, всё сладится, — раздался из полумрака шатра густой, спокойный бас Лаврентия Шидловского.
Матюшкин поднял глаза на казачьего полковника. Они знали друг друга давно. Еще в те времена, когда Матюшкин, будучи генерал-майором, направлялся на Каспийский театр военных действий, он заезжал в Изюм по личному поручению Государя — брать слободских казаков.
Тогда их встреча обернулась шумным, диким разгулом: с жаркой баней, до одури пьяным застольем, откровенным блудом и реками горячительных наливок. Но сейчас всё было иначе. Лицо Шидловского, изрезанное морщинами и шрамами, оставалось по-военному суровым, превратившись в маску хладнокровного хищника. В отличие от многих паркетных офицеров, работать с Шидловским Матюшкину было на редкость комфортно — казак понимал войну нутром.
Был своенравным, не без этого. Но вот было у Федора Шидловского, как и у многих казаков: с кем пил и при ком грешил – тот, почитай, что и родич. А кто еще и в фаворе у государя... Так что проблем с подчинением не было.
— Ты должен сделать многое... Если выйдешь в тыл, то мы победили, – сказал Матюшкин.
— Зайду!
— Ну, тогда с Богом. Начинаем, — на тяжелом выдохе, словно принимая на плечи невидимый крест, произнес Матюшкин.
***
Полковник Мориц Саксонский ехал в седле, держа спину неестественно прямо. За ним, мерным, вбивающим пыль в землю шагом, надвигалась на Перекоп пехота. Не только его Новгородский полк, но и приданные для удара Ладожский и Псковский полки. Линия атакующих была не идеальной — степной рельеф ломал строй, — но дисциплина держала шеренги в грозном напряжении.
Атака разворачивалась на самом западном участке восьмикилометровой линии обороны. Именно здесь, как железобетонно подтвердила ночная разведка, находилась «ахиллесова пята» Перекопа.
Справедливости ради стоило признать, что вся оборонительная линия татар сейчас представляла собой зрелище если не жалкое, то близкое к тому. Она напоминала тяжелобольного, изможденного старика, которому давно не давали ни еды, ни лекарств.
Но если бы гарнизон был большим... Перекоп мог бы ожить и огрызнуться тысячами стволов, если бы крымский хан, веками привыкший лишь к набеговой, наступательной тактике, хоть немного заботился о стратегии глухой обороны. Ну и немногочисленным туркам, как и командующему Перекопом, турке, Мехмед Паше, не было особого дела до обновления и укрепления крепости. Важно было только освоить бюджеты, причем стребовать и с Константинополя и с хана.
Татары, конечно, пытались огрызаться еще на подступах к Перекопу. По мере приближения русских колонн они пытались применить тактику выжженной земли: поджечь степь и засыпать падалью те немногочисленные колодцы, что встречались на пути. Но план провалился.
Государь словно в воду глядел, отдавая жесткий приказ: пустить вперед летучие отряды из регулярной кавалерии, усиленные злыми, быстрыми казаками. Они клиньями врезались в степь, с ходу захватывая пригодные оазисы и источники, отбрасывая прочь мелкие — в лучшем случае по полсотни сабель — крымские разъезды. Да и поджечь сочную майскую траву, густо напитанную недавними проливными дождями, оказалось физически невозможно.
Из всего ста тысяч воинов, которые могло бы выставить Крымское ханство, а это абсолютно со всеми, кто умеет держать оружие в руках, почти половина ушла в набег. Еще некоторая часть была в степи на “охоте”. Остальные дома, или несли службу в ханских городах. Тотальной мобилизации не случилось. Хотя по нынешним временам много воинов поднялось.
Однако, на Перекоп сил не хватало. Только здесь должно стоять не менее тридцати тысяч воинов. Так что и не хватало тех, кто смог бы осуществить тактику выжженной степи, ну или как ее еще называли – “скифскую”.
Благодаря этому русские кони подошли к позициям врага относительно сытыми, а люди — бодрыми. Санитарных потерь от желудочных хворей, вечного бича степных походов, почти не было. Интенданты не поскупились на уксус: солдаты пили воду только смешанной с ним, либо щедро плескали во фляги крепкое хлебное вино. Жесткая дисциплина кипячения и обеззараживания позволила армии пересечь огромное степное пространство и выйти к валам Перекопа единым, полнокровным кулаком. А еще сперва всю воду исследовали, а уже после употребляли. И бочки с водой обязательно шли в полках, а вода сохранялась по морским принципам.
Мориц Саксонский привстал на стременах. Впереди сквозь утреннюю дымку уже чернели земляные укрепления врага. Дистанция сократилась до критической. Можно ускоряться и открывать огонь. Триста пятьдесят шагов? Немыслимо, чтобы с такого расстояния рассчитывать поражать врага. Но не в этот раз.
— Начать! — громко, с резким акцентом, но безукоризненно по-русски рявкнул полковник.
Команда покатилась по рядам. И те, кому предназначался этот первый, самый важный приказ, вышли вперед. На изготовку ушла ровно минута.
А затем тишину разорвало.
— Бах! Бах-бах-бах! — сухо, зло и раскатисто ударил залп.
Это заговорили не обычные гладкоствольные фузеи. Это работали винтовки. Сто отборных стрелков в полку Морица Саксонского вскинули к плечам нарезное оружие, заряженное новой, секретной императорской пулей — тяжелой, конусной, с расширяющейся свинцовой юбкой, которая вгрызалась в нарезы ствола, обеспечивая невиданную дальность и точность. Еще полсотни таких винтовок Мориц скрепя сердце передал Шидловскому, когда тайну нового оружия пришлось раскрыть атаману ради общего дела.
Двести шагов до вала. Для старых ружей — смех, а не дистанция, можно прогуливаться, почти не боясь быть убитым. Для новых винтовок — смертный приговор защитникам. Залп ушел в цель, и от того, удастся ли прорвать Перекоп этим свинцовым дождем, сейчас зависела судьба всей крымской кампании.
И не прорваться русские полки просто не имели права. Назад пути не было. Их побратимы, сложившие головы под Бахмутом, уже заплатили самую страшную, кровавую цену за то, чтобы эта армия смогла подойти вплотную и ударить в самое сердце извечного врага. Того самого врага, что веками терзал окраины, кто загубил в невольничьем рабстве сотни тысяч православных душ и досуха обескровил целые области великой державы. В каждом примкнутом штыке сейчас стыла вековая жажда справедливой мести.
В предрассветный час густая мгла еще скрывала порядки наступающих, но татарские защитники Перекопа сами оказали русским услугу. Желая согреться и разогнать тьму, они разожгли на гребне земляных валов десятки костров. На фоне этого пламени их силуэты вырисовывались идеальными мишенями. Ориентируясь на эти огни, стрелки с нарезными винтовками начали хладнокровно выбивать противника с немыслимой для гладкоствольных ружей дистанции — в триста пятьдесят шагов.
Тяжелой артиллерии на этом участке не было — турки стянули все немногочисленные пушки к двум центральным крепостям. Да и регулярной турецкой пехоты здесь почти не стояло. Оборону держали спешенные татарские воины. Оказавшись без коней, в глухой позиционной обороне, степняки чувствовали себя словно без рук. Понимания правильного пехотного боя у них не существовало вовсе.
Когда первые пули начали со смачным чавканьем рвать плоть, на гребень вала массово выскочили любопытствующие — татарские десятники и их турецкие надсмотрщики, пытавшиеся в темноте разглядеть, какая неведомая сила бьет их с такого расстояния. Их силуэты на фоне костров тут же ловили в прицелы русские стрелки. Один за другим защитники с пробитыми головами и грудными клетками валились в ров. Очень скоро желающих высовываться из-за укрытий не осталось.
— Прекратить огонь! — резко скомандовал по-французски Мориц Саксонский. Переводчик тут же гаркнул приказ на русском, и стрелки из винтовок замерли.
Расходовать драгоценный боеприпас по спрятавшемуся врагу не было смысла. Главное они сделали — подавили волю. Татары попытались огрызаться, пуская тучи стрел, но так как в темноте они не видели, где именно находятся русские линии, стрелы шли навесом, вслепую. Они падали абы куда, лишь изредка, с глухим стуком вонзаясь в землю или щиты, не причиняя серьезного вреда мерно шагающей ко рву пехоте.
***
— Ну что, хлопцы... Пошли, — негромко, но так, что услышал каждый, произнес Федор Владимирович Шидловский.
Полторы тысячи казаков — в основном слободских и донских, разбавленных лихими запорожцами, почуявшими запах знатной добычи, — ждали этого приказа. Шидловский с мрачным удовлетворением наблюдал, как во мраке его воины споро, без единого лишнего звука вяжут принесенные на горбу бревна.
Они находились на восточной окраине, у берегов гнилого озера Сиваш. Отсюда Перекоп прикрывали лишь две небольшие крымско-татарские заставы. Вернее, прикрывали еще час назад. Всех наблюдателей уже бесшумно вырезали пластуны — особо ловкие и жестокие казаки-разведчики.
Они подобрались к заставам в тот самый предрассветный час, когда сон особенно сладок и тягуч. И пусть сделать всё идеально тихо не вышло, и пара предсмертных воплей всё же разнеслась над гладкой, маслянистой поверхностью озера — на помощь к мертвецам уже никто не придет. Немногочисленная свора защитников Перекопа сейчас намертво прикована к западному флангу, где Мориц Саксонский имитирует лобовой штурм.
Конечно, эту крепость можно было взять и в лоб. Тридцать тысяч русских штыков против шести тысяч татар и горстки турок — с таким чудовищным перевесом можно было просто смести укрепления солдатской массой по всей линии вала. И турки наверняка думали именно так, в панике гоняя свои резервы вдоль стен, чтобы купировать назревающий лобовой прорыв. Но русский штаб решил сберечь кровь солдат, ударив в мягкое подбрюшье.
Плоты были связаны почти моментально. Те, кому не хватило места на бревнах, действовали проще: раздевались донага, увязывали одежду, порох и оружие на небольшие связки камыша и, ёжась от обжигающего холода, спускались в соленую воду Сиваша. Без всплесков, работая руками под водой, полторы тысячи теней вплавь и на плотах неумолимо приближались к противоположному берегу, чтобы ударить врагу прямо в спину.
Двигались тяжело. Не быстро. Густая, пахнущая сероводородом и гнилью жижа Сиваша цеплялась за ноги, засасывала днища наспех сколоченных плотов. Воины старались работать как можно интенсивнее, до ломоты в плечах орудуя веслами и отталкиваясь длинными шестами от вязкого, неглубокого дна. Осторожность боролась со спешкой: вдалеке, над линией укреплений Перекопа, уже вспухали красные сполохи. Раздались первые сухие трески винтовочных выстрелов, за которыми последовал гулкий грохот разрывов.
Русская армия пошла на решительный штурм.
***
Мориц Саксонский, он же Борис Августович, как его звали на русский манер, галопом скакал на разгоряченном коне вдоль линии рва. В ушах еще звенели жесткие наставления тестя — самого Императора: не лезть на передовую, не подставлять лоб под пули. Его главным оружием должны были стать холодный рассудок и своевременные приказы. Но бешеная кровь брала свое, молодой адреналин требовал выхода.
Мориц находил для себя удобное тактическое оправдание: видя своего командира в самом пекле, под обстрелом, солдаты, штурмующие этот наименее укрепленный, но всё же смертоносный участок, вдохновятся на настоящий подвиг.
— Вжих! — коротко и зло просвистел рассекаемый воздух.
Тяжелая татарская стрела с железным наконечником с влажным хрустом вонзилась в бедро Морица. Командира дернуло в седле. Болевой шок еще не наступил, но нога мгновенно онемела.
Охрана сработала с поразительной скоростью. Один из телохранителей, здоровенный гренадер, с силой ухватил коня за уздцы, осаживая животное на дыбы, чтобы конь не испугался запаха крови и не понес. Двое других буквально выдернули раненого полковника из седла, стараясь перехватить его как можно бережнее, чтобы не обломить древко стрелы в ране.
— Пустите! Со мной всё хорошо! Оставьте меня! — хрипел Мориц, вслепую отмахиваясь от солдат и пытаясь вырваться из их жесткого захвата.
— Приказ Государя — сберечь вашу жизнь любой ценой, ваше высокопревосходительство! — тяжело дыша, огрызнулся командир охраны Степан, прижимая полковника к земле за спасительным бруствером.
Степан был бледен. Он уже предвкушал трибунал или кнут за свой промах — не углядел, не выстроил лошадей так, чтобы полностью закрыть телами импульсивного командира от навесного обстрела.
А штурм тем временем набирал страшные обороты.
Элитные стрелки с нарезными винтовками рассыпались по флангам. Прячась за редкими валунами, земляными кочками и чахлым степным кустарником, они методично, без суеты выцеливали каждого, кто пытался высунуться с татарской стороны. Их огонь был убийственно точен.
Под этим прикрытием к краю рва устремились рабочие команды. Солдаты, надрываясь от тяжести, десятками скидывали вниз фашины — плотно увязанные связки хвороста, — а следом летели тяжелые мешки с песком и землей. Природа сама подыграла русским: на этом участке ров не был особенно глубоким из-за недавних весенних оползней, обрушивших часть грунта. Переправа росла на глазах.
И в этот момент в дело вступило оружие, которое еще в битве под Полтавой доказало свою чудовищную эффективность. Гренадеры вышли на огневой рубеж. Они с силой втыкали тяжелые сошки ручных мортирок в землю, задавали угол возвышения и пускали в ход фитили.
Небольшие, но начиненные злым порохом чугунные гранаты по высокой дуге перелетали через гребень вала и падали прямо на головы защитникам. Загрохотали разрывы. Земля дрогнула. Татары, по привычке сбивавшиеся в плотные группы для рукопашной рубки на валу, оказались идеальной мишенью. Осколки косили их десятками, превращая оборонительные порядки в кровавое месиво.
Среди степняков начала расползаться паника. Если бы не подоспевшие в этот момент две сотни регулярных турецких пехотинцев, которые ударами прикладов и янычарских тесаков принялись гнать татар обратно на позиции, оборона рухнула бы прямо сейчас. Ужас перед русским артиллерийским катком был непреодолим.
Подобная картина, пусть и с меньшим напором, разворачивалась по всей восьмикилометровой линии Перекопа. Лже-атаки и демонстративные штурмы распыляли силы турецкого командования. Враг метался, не в силах понять, где готовится главный прорыв, и не решаясь снять резервы ни с одного из участков.
— Вперед! За мной! — хрипло кричал бледный, потный от боли Борис Августович.
Охрана, поддавшись его ярости, подняла носилки на плечи. Командующий возвышался над полем боя, обозревая хаос сражения и подгоняя своих людей.
Но этот порыв был уже не обязателен. Русская военная машина набрала инерцию. Офицеры и рядовые, одуревшие от запаха пороха и крови, сами видели, что ров заполнен. Пора было заканчивать дело.
Слитным, страшным в своей неотвратимости потоком, ощетинившись тысячами штыков, русские полки хлынули через засыпанный ров и начали карабкаться на крутой, осыпающийся склон вражеского вала.
ВНИМАНИЕ!
Друзья! Наша книга сегодня (19.05) выходит. Зайдите, пожалуйства, поддержите. Спасибо!
https://author.today/reader/593798/5675165
Я очнулся в мае 1942-го. Теперь это моя война. И я сделаю всё, чтобы спасти тех, кого не спасли. А может и больше.
https://author.today/reader/593798/5675165
Глава 6
Перекоп
27 мая 1725 года
Высадка у озера давалась большой кровью. Первые казаки, сумевшие пересечь гнилое озеро вплавь, держась за гривы своих храпящих от ужаса и холода коней, на которых было много соли, едва нащупывали ногами илистое дно, как тут же получали в грудь стрелу или тяжелую свинцовую пулю. Берег встретил их огнем.
Вода вокруг передовых бойцов мгновенно вскипала багровыми бурунами. На какой-то страшный миг показалось, что высадка захлебнется, что татары прямо сейчас, как в тире, хладнокровно перестреляют весь озерный десант, не позволив русским зайти в тыл оборонительной линии Перекопа.
Но из утренней серой дымки уже выплывали неуклюжие, тяжело груженные плоты. На них закрепилась немногочисленная, но смертоносная элита — штуцерники. Точнее прямо сейчас эти воины, с каждым метким выстрелом, обрастали элитарностью. Возможно завоевывали своим мастерством возможность стать гвардией.
Этих бойцов отбирались тщательно, не было ни одного, кто не отличался бы отличным глазомером, солдатской выучкой и дисциплиной. Ну и меткостью, конечно.
И штуцерники не заставили себя ждать. Еще издали, с покачивающихся на воде бревен, они начали методично, выстрел за выстрелом, отрабатывать по скапливающемуся на берегу врагу.
Артиллерии у татар здесь не было. Четыре неповоротливые турецкие пушки сейчас натужно, увязая колесами в солончаке, тащили в сторону озера на конной тяге, но они катастрофически не успевали к началу бойни.
И тут сквозь камыши прорвался главный, самый большой плот. На его носу, расставив ноги и демонстрируя поистине дьявольскую смелость, стоял во весь рост Федор Владимирович Шидловский. Он не прятался не боялся ни черта, ни Бога, ни роя вражеских стрел. Его фигура, возвышающаяся над водой, стала магнитом для взглядов — и своих, и чужих.
Повинуясь взмаху шидловской сабли, с плота ударил слитный, гулкий залп. Штуцерники продолжали свою смертоносную жатву, выбивая десятников и командиров врагов. Немногочисленные татарские стрелки, вооруженные устаревшими гладкоствольными фитильными ружьями, просто не успевали перезаряжаться, чтобы вести плотный заградительный огонь. Видя, как один за другим с пробитыми головами валятся в грязь их соратники, степняки дрогнули. Сначала подались назад задние ряды, а затем с десяток воинов и вовсе бросили оружие и побежали прочь, прочь от этого проклятого берега.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.