Журавлев в небе
- -
- 100%
- +
Именно в этом двойном слое из липидов Журавлев много лет искал слабые места, пытаясь пробить барьер, созданный природой. И двигал им не один лишь отвлеченный интерес: кто контролирует проницаемость мембран, тот управляет жизнью клеток. Тот может уничтожить клетку, разорвав ее мембрану. Или, напротив, вылечить ее, слегка раздвинув слой липидов для терапевтических молекул. И тут все средства были хороши: Журавлев прикладывал к липидам ультразвук, подмешивал в воду этанол, растягивал мембрану за края. А теперь вот, когда докторская диссертация наконец дописана, когда все, что он сделал до сих пор, упорядочено и собрано под одной обложкой, очередь дошла и до электрического поля. Правда, как только Журавлев начал в этом разбираться, он обнаружил, что изобрел велосипед. Электричество давным-давно уже использовали, чтобы воздействовать на клетки, был даже специальный термин – электропорация.
Журавлев скачал несколько обзоров по электропорации, и перед ним открылся новый дивный мир: электричество на службе медицины. Выяснилось, что электрическими импульсами и вправду можно увеличить проницаемость мембран – были лекарства, которые по-другому не работали, и только электричество могло внедрить их в цитоплазму. И то же самое электричество было способно убивать: через поры, созданные разностью потенциалов, на поверхность мембраны выходили специальные липиды-маркеры, и это запускало апоптоз, программируемую клеточную смерть. Существовала даже электрохимиотерапия – когда пациентам вводили противоопухолевые препараты, а через злокачественные образования пропускали электрические импульсы. Отыскались в этих обзорах и совсем уж экзотические области. Электропорацией можно было стимулировать слияние клеток – даже таких, которые никогда бы не соединились сами по себе. Утверждалось, что это спонтанное слияние клеток происходило еще в доисторические времена, когда молнии били по поверхности мирового океана. Когда посреди душного нефтяного неба вдруг высверкивал стремительный росчерк Бога, и вода жадно вбирала в себя внезапную электрическую благодать. Бурлила, исходила пузырящимся газом от разлитого по поверхности мегавольтного напряжения. Приготовляла в своем чреве новую, доселе неведомую жизнь…
Дверь в кабинет приоткрылась, и показалась голова Ивана Колесникова: удивленный, немного испуганный взгляд, полное раскрасневшееся лицо с рыжей бородкой, которую давно было пора подровнять.
– Да, Иван, чего? – Журавлев лишь на мгновение оторвался от статьи на экране, оставив вошедшего на периферии зрения. И мыслей.
– Виктор, совещание у Александра Эдгаровича уже началось. Все ждут только тебя.
Взгляд остановился посреди предложения, объясняющего как с помощью электрического поля получают клеточные вакцины для иммунотерапии рака. Точно. Сегодня же среда. А по средам Добровольский проводит совещания по федеральной целевой программе.
– Сегодня встреча по федеральной целевой программе, – эхом проговорил его мысли Иван, одновременно распахивая дверь, так что его приземистая, с каждым годом набирающая солидности фигура целиком утвердилась в проеме.
Журавлев кивнул, и Иван тут же исчез, аккуратно прикрыв за собой дверь. Оставшись один, Журавлев какое-то время всерьез раздумывал, не дочитать ли до конца статью. Но затем резко поднялся, обрывая невидимые, гудящие от электричества нити, что связывали его с текстом на экране. Отыскал на столе блокнот с авторучкой и направился к выходу. Черт бы побрал эти совещания!
Он прошел по коридору, спустился на первый этаж и неожиданно споткнулся: дверь. Запер ли он кабинет? У него там ноутбук, документы, бумажник… Так запер или нет? Журавлев в нерешительности потоптался на месте. Ну начинается. Он попытался было мысленно перенестись в тот момент, когда покидал кабинет, но у него ничего не вышло. Вообще, сейчас следовало просто не думать об этом, переключиться на что-то другое. Попробовать, к примеру, посчитать массивные, изъеденные временем плиты, которыми выложен пол в коридоре Института, но он слишком хорошо себя знал. Пришлось возвращаться. Пришлось опять подниматься по лестнице, через узкий обшарпанный коридор – к кабинету. И нажимать на ручку двери: закрыто. Отыскивать в просвете стальную полоску запора и наваливаться на дверь плечом. Закрыто. Квантовая механика в действии: наблюдение меняет результат наблюдения. Сейчас кабинет заперт, но останется ли это утверждение верным, если он еще раз толкнет плечом дверь?
Когда Журавлев добрался наконец до кабинета заведующего, там все оказалось заполнено плотной, застоявшейся тишиной. Ее генерировал лично Александр Эдгарович Добровольский – он тяжеловесно развалился в кресле во главе длинного овального стола для совещаний и с отсутствующим видом смотрел в телефон. Тишина стекала с его грузной фигуры, расползалась по комнате – выплескивалась со стола на пол, карабкалась, клубясь, по стенам к потолку, закладывала уши, обволакивала и усыпляла. Но стоило Журавлеву войти, как весь этот морок тотчас растворился, словно был плодом его провинившегося воображения. Присутствующие – следуя за сумрачным взглядом отложившего телефон завлаба – повернулись в его сторону, и Журавлев ничего не успел даже произнести в свое оправдание.
– Виктор, заведите уже привычку появляться на совещаниях вовремя, – сказал Добровольский, и его голос странно исказился, отразившись от расслабленных долгим молчанием стен. – Поставьте себе будильник, что ли, на телефоне. Сколько можно?
Журавлев пообещал в следующий раз так и сделать, но то ли выбрал не совсем верный тон, то ли слова завлаба не предполагали его реакции, и Добровольский помрачнел еще больше. Он, прищурившись, смерил Журавлева взглядом, словно взвешивая подчиненного на карьерных весах, и тот понял, что в ближайшие дни о докторской диссертации не стоит даже заговаривать. Мест за столом уже не было, поэтому Журавлев отыскал свободный стул у стены, и совещание началось.
Федеральная целевая программа, в которую Добровольскому удалось вписаться пару лет назад, была священной коровой лаборатории. Именно она приносила основной доход сотрудникам, а вовсе не те едва различимые в расчетных листках цифры, которые по традиции назывались зарплатой. Был еще, конечно, Фонд, но получить его гранты было совсем непросто. К тому же Фонд за свои деньги требовал опубликованные в журналах статьи, много статей, а федеральная целевая программа подсчитывала главным образом страницы отчетной документации – чем больше, тем лучше. Отчеты возили в Москву коробками из-под офисной бумаги, килограммами брошюрованных томов. Впрочем, какие-то публикации по федеральной целевой программе все-таки были нужны, и именно с этим сегодня возникли проблемы.
Журавлев не очень понял, как так вышло, что к концу года у них не хватает статей. Уточнять не хотелось, да и что Добровольский мог рассказать? Пару излюбленных историй о том, как российских ученых гнобят в международных журналах? Это все равно ничего не меняло – лаборатории срочно нужна была журнальная публикация, а это уже серьезно. Публикации – не отчеты, их нельзя компилировать из чего угодно – из воздуха, из воды, из протертых штанов, ссутуленных спин и потраченных на совещания жизней. Журавлев видел, как сидящие вокруг стола научные сотрудники один за другим втягивают головы в плечи под пристальным взглядом начальства. Точь-в-точь, как не выучившие уроки троечники. Именно троечники, ведь двоечники ведут себя совершенно иначе, их не испугать какими-то там оценками, и они никогда не прячут глаз. А сейчас такое страусиное поведение было вдвойне комично, ведь никто из находившихся в кабинете был не в состоянии написать статью за пару недель, Журавлев знал это наверняка. И что важнее – знал это и Добровольский, так что вся эта чересчур затянувшаяся пауза была всего лишь бессмысленным театральным позерством. Так оно и вышло: когда Добровольскому наконец наскучило изводить сотрудников неподвижным вопросительным взглядом, он остановил свой выбор на Журавлеве. «Как на опоздавшем», – пошутил завлаб, и присутствующие на совещании подобострастно заулыбались, расправляя затекшие от напряжения плечи.
– Времени очень мало, – сказал Добровольский, – и напечатать статью в приличном международном журнале мы уже не успеем. Поэтому предлагаю сосредоточиться на отечественных изданиях. Не нужно ничего экстраординарного, у вас наверняка остались неопубликованные результаты, и я уверен – вы без труда сможете составить на их основе небольшую статью. В ближайшее время мне понадобятся от вас ее название и аннотация. А я пока позвоню в одну из дружественных редакций и договорюсь, чтобы нам заранее дали справку о том, что статья принята в печать.
Журавлев кивнул, хотя никакого согласия от него не требовалось. Оно было прописано в его зарплатной ведомости, где два раза в год – в июне и декабре – появлялись крупные выплаты по федеральной целевой программе и по другим грантам заведующего. И еще в черновике его докторской диссертации, которая второй месяц томилась где-то здесь, в этом кабинете.
Покончив со статьей, Добровольский принялся распределять отчетные материалы по федеральной программе, и сотрудники лаборатории заметно оживились. Журавлев же, напротив, стал выпадать из происходящего, тщетно пытаясь уследить за нагромождениями тяжеловесных бессмысленных слов. Мероприятие один-пять, вторая очередь, этап номер три, техническое задание, пояснительная записка, эскизный проект, аннотированный отчет, ГОСТ 7.32-2001, договор подряда, акт сдачи-приемки… Бюрократический язык проникал в фундаментальную науку, прорастал в ней как метастазы, и в такие моменты Журавлеву мерещилось, что еще немного, и какой-нибудь там покровитель точных наук не выдержит и обрушит им на головы потолок. Когда завлаб добрался до них с Иваном, Журавлев с облегчением положился на своего педантичного соседа по кабинету – ровным, как у отличницы, почерком тот зафиксировал в блокноте доставшиеся им разделы отчета, и вскоре после этого совещание завершилось.
Только ближе к вечеру у Журавлева появилась возможность вернуться к электропорации. Он распечатал несколько статей, чтобы просмотреть их дома. Но не все, некоторые работы – те, которые изобиловали цветными графиками и рисунками – было удобнее читать с монитора, их до неузнаваемости уродовал при печати сконструированный в монохромной парадигме лазерный принтер.
Иван Колесников сидел перед компьютером за соседним столом и монотонно, как истукан, барабанил по клавиатуре, время от времени сверяясь с черновиком отчета, на который у Журавлева ушло почти три часа. Они с Иваном всегда работали в паре – на таких вот далеко не случайных связках и держалась лаборатория Добровольского. Тех, кто генерировал идеи и задавал направления, неизменно сопровождали скрупулезные сверх всякой меры исполнители. Это выходило как-то само собой, между делом, и мало кто задавался вопросом, в какой момент и при каких обстоятельствах происходило это распределение ролей. Вот и сегодня Иван, уткнувшись в монитор, методично заполнял наброски Журавлева «водой». Сам он, правда, предпочитал называть это «мясом», но Журавлеву, как человеку, увлеченному биологией, вода была все-таки ближе.
Внезапно щелканье клавиатурой за соседним столом оборвалось. Журавлев поднял голову и увидел завлаба, беззвучно появившегося в кабинете. Добровольский подошел вплотную к его столу и спросил, как продвигается работа над отчетом. Журавлев замешкался, вместо него подал голос Иван, но Добровольский даже не повернулся в его сторону. Он взял со стола Журавлева одну из статей по электропорации, прочитал заголовок и положил ее обратно.
– Я только что позвонил в редакцию и обо всем договорился, – сказал Добровольский, прищурившись сильнее обычного. – Журнал пришлет нам подтверждение, что статья принята в печать. Но для этого, как вы понимаете, им требуется название статьи. Лучше всего – сегодня до конца дня. Сделаете?
Журавлев посмотрел на одутловатое круглое лицо завлаба, на его сузившиеся за шестьдесят девять лет щелочки-глаза и молча кивнул. Добровольский ушел, Иван вернулся к работе, защелкала клавиатура, зашелестели страницы. На экране монитора перед Журавлевым была открыта обзорная статья по электропорации – словно портал из мира контрольных индикаторов федеральной целевой программы во вселенную большой науки. Он помедлил какое-то время, но все-таки закрыл файл. Затем убрал со стола статьи по электропорации, сложил их в папку, словно в небольшой пластиковый гробик с завязками. Ну ничего, после защиты докторской все будет по-другому. Он сам будет решать, что для него важно, а что нет. И никто больше не сможет заявляться сюда и говорить, что ему делать.
4
Пневмония
В первый раз Виктор подумал, что с ним что-то не так, когда пошел в школу. К этому времени они с мамой занимались уже по несколько часов в день. К заданиям с числами добавился алфавит, у Виктора появился букварь, а чуть позже несколько книжек с цветными картинками и словами на негнущихся страницах из толстого картона. Впрочем, словами их называла мама, для Виктора же это были просто наборы букв, некоторое количество непонятных значков, которые нужно было посчитать. Что он всякий раз и проделывал и только после этого пытался прочесть слово по слогам. Но даже когда это ему удавалось, смысл произнесенного часто оставался неясен. Чтение не доставляло Виктору удовольствия, к тому же маму не слишком радовали его успехи в освоении слов – то ли дело задания с числами! Иногда к их занятиям присоединялась сестра Наташа, но она была еще маленькой, на три года младше брата. Наташа путалась со счетными палочками и даже с кубиками – Виктору очень хотелось ей помочь, но мама ему не разрешала.
А затем, в один день все переменилось. Почему-то они с мамой не могли больше заниматься дома. Теперь нужно было вставать по утрам очень рано, завтракать, надевать белую рубашку, темно-синие брюки и неудобную куртку с эмблемой – раскрытая книга и солнце – на левом рукаве. Складывать в портфель учебники, тетради и бренчащий ручками пенал, а в специальный мешок с тесемкой, который Виктору сшила мама, – новые туфли. И потом долго идти по улице к большому, ярко освещенному изнутри зданию. И там, в этом здании, в длинной комнате с тремя огромными окнами Виктор продолжил свои занятия с мамой, только теперь она была далеко от него, за отдельным столом сбоку от черной, с меловыми разводами доски. А главное – вместе с Виктором тут же, за партами сидели еще другие дети, очень много детей, мальчики и девочки. Они были одного возраста с Виктором, но все оказались такими же глупыми, как его маленькая сестра Наташа. Каждому из них хотелось помочь, исправить ошибки, которые они то и дело совершали, но мама строго-настрого ему запретила. И чем дольше Виктор смотрел, как мучаются на уроках его одноклассники, тем большее недоумение это в нем вызывало. Именно в те дни его впервые кольнула мысль, что дело могло быть вовсе не в окружающих, а в нем самом.
Еще одним – и довольно неприятным – открытием стало то, что помимо арифметики в школе было много других предметов, и скорость, с которой Виктор справлялся со сложением и вычитанием, не давала ему никаких преимуществ во всем остальном. Даже наоборот – мама в школе стала еще требовательней. Все, что он делал, обязано быть идеально, он не имел права не только на ошибки, но и на малейшие помарки. И Виктор по многу раз переписывал прописи, а чуть позже и целые слова, которые наконец перестали рассыпаться на буквы, хоть он и продолжал машинально их пересчитывать. Виктор старательно заучивал наизусть стихотворения, он наловчился проводить плавные линии норовящими расползтись по листу акварельными красками и вырезал самые аккуратные в классе окружности, квадраты и треугольники на уроках труда. И когда он окончательно утвердился в роли лучшего ученика, мама в качестве награды научила его умножению и делению. После уроков Виктор начал ходить в математический кружок, а на выходных они с мамой ездили в Пермь, в шахматный клуб. Впрочем, к шахматам Виктор остался равнодушен, они ничего в нем не затронули, не разбудили спортивного азарта – ему интересней было наблюдать, как играли другие, цепко подмечая чужие ошибки или удачные ходы.
Тем временем в поселок Звездный пришла зима. Она приходила сюда каждый год и до этого, но только став школьником, Виктор впервые внимательно ее рассмотрел. Зима принесла с собой не только колкие шерстяные штаны и джемпер под школьной формой, теплые, с мехом сапоги, пальто, шарф и шапку-ушанку, но еще и темноту. Они с мамой шли теперь в школу в потемках, и казалось, что хрустящий под ногами, желтоватый от фонарей снег – это единственный источник света в окружающем мире. Мороз щипал лицо и лез под одежду, холод пытался пробраться внутрь вместе с индевеющими клубами воздуха, и Виктор старался дышать как можно реже и только через шарф. А вечером, после уроков все повторялось – в точности, до последнего, самого крохотного штриха. Опять было темно, опять они с мамой шли вдвоем по заснеженной, освещенной фонарями улице, и опять было так холодно, что казалось: если вдруг остановишься, ненадолго, даже на одну минуту – тотчас превратишься в маленький ледяной столбик.
В последний день февраля Виктор принес домой из школы не только красные звездочки, полученные по арифметике, чтению и труду, но и сухой лающий кашель. Мама измерила ему температуру, напоила чаем с малиной, но это не помогло. Через три дня Виктор оказался в больнице с воспалением легких. В его памяти мало что осталось от той болезни. Он помнил кашель, который было никак не остановить. Кашель, которым давишься, словно торопясь глотал воду, и она пошла «не в то горло», как говорила мама. Помнил неулыбчивую женщину в белом халате и ее страшные уколы, после которых было больно сидеть. Ну и конечно, маму, приходившую к нему каждый день, – осунувшуюся, постоянно трогавшую ему лоб мягкой теплой ладонью, о чем-то разговаривавшую с врачом.
Когда через две недели Виктора выписали, он сразу почувствовал – дома что-то изменилось. Очень часто теперь, поздно вечером, уже после того, как они с Наташей ложились спать, родители о чем-то разговаривали за закрытой дверью на кухне. Причем говорила почти всегда мама, отец лишь изредка подавал голос, но почти сразу вновь умолкал. После этих кухонных разговоров Виктор начал ловить на себе странные взгляды отца, неподвижные и какие-то задумчивые. И еще отец, казалось, стал его сторониться. Мама и раньше не особо подпускала отца к Виктору. Когда сын пошел в школу, отец предложил отдать его в спортивную секцию – настоящему мужику нужно заниматься спортом, говорил отец. Но мама над ним только посмеялась, сказав, что довольно с их семьи и одного физкультурника. Точно так же она реагировала и на рассказы отца о службе – качая головой и закатывая глаза. А потом и вовсе попросила избавить Виктора от будней офицера среднего звена – на слове «средний» мама сделала выразительный акцент. Достаточно и того, что они прозябают в этом забытом богом поселке, сказала она. Отец не обижался – может, его это и задевало, но виду он не подавал. Почти все свободное от боевых дежурств время отец проводил с Наташей, которая души в нем не чаяла. Они строили башни из кубиков, рассматривали картинки в книжках, но больше всего Наташе нравилось, когда они играли в «самолеты» – Наташа разводила руки в стороны, а отец быстро кружил ее по комнате, изображая рычание авиационного мотора. К Виктору же отец старался лишний раз не приближаться, словно после пневмонии тот превратился в хрупкую фарфоровую вазу. Впрочем, это все равно не помогло, и на следующий год зимой Виктор снова попал в больницу с воспалением легких. А затем, с интервалом в три недели, заболела Наташа.
Сестру тоже положили в больницу, но она была еще маленькой, поэтому маме пришлось лечь вместе с ней, а у Виктора началась новая жизнь. Приготовленная мамой еда быстро закончилась, и приходилось давиться манной кашей с комками и слипшимися пересоленными макаронами – на большее отец был не способен. Так что незаметно, к концу первой недели обеды в школьной столовой превратились для Виктора в изысканное лакомство. Намного хуже ему приходилось, когда отец заступал на боевое дежурство, и Виктора, словно бездомную зверушку, передавали на попечение маминых подруг. В такие дни после школы он оказывался не дома, а в незнакомых квартирах. Там все было какое-то неудобное и неправильное и постоянно стоял странный запах, всегда один и тот же – запах чужой, непонятно как устроенной жизни. И еще там были другие дети, которые смотрели на Виктора настороженно и с которыми ему приходилось иногда даже спать в одной комнате. И чем больше вокруг Виктора бегали и суетились родители этих детей, тем тоскливее ему становилось и тем сильнее хотелось поскорее увидеть маму. Правда и с отцом Виктору было ненамного веселее, хотя свой дом – это, конечно, свой дом. Потерпев очередное фиаско на кухне, отец не слишком внимательно выслушивал рассказы Виктора о принесенных из школы пятерках. Но главное – отец был совершенно равнодушен к арифметике и даже не пытался сделать вид, что его впечатлили решенные сыном задачи. Поэтому Виктор постепенно замкнулся и перестал заговаривать с отцом. Он отвечал на прямые вопросы, ел отцовскую стряпню, показывал дневник, если его просили, но старался лишний раз не выходить из своей комнаты, где сидел над задачником, который ему дали в математическом кружке.
Однажды, правда, отец сам решил провести время с сыном, чем всерьез озадачил Виктора. Он принес коробку с зелеными пластмассовыми фигурками – пехотинцами с автоматами, лежащими на земле пулеметчиками, танками и даже ракетной установкой. Виктор внимательно рассмотрел фигурки, пересчитал их, сначала все вместе, затем разложив по категориям, и, заскучав, отложил игру в сторону. Но отец снова достал коробку, расставил солдатиков и военную технику в каком-то особом порядке и стал объяснять Виктору, почему они должны стоять так, а не иначе. Но чем дольше он говорил, тем меньше Виктор понимал, что от него требуется, и тогда отец в сердцах швырнул коробку на пол и вышел из комнаты. Виктор собрал все до одной фигурки, аккуратно сложил их в коробку, на которой было написано «Солдаты на учениях» (три слова, шестнадцать букв), и положил ее на стол. На следующий день набор с солдатиками исчез, вместе с ушедшим на службу отцом.
На исходе второй недели Наташу с мамой наконец-то выписали. Закончились скитания Виктора по чужим квартирам, перемежаемые тоскливыми вечерами с отцом. И хотя мама была здесь, дома, Виктор никак не мог в это поверить и первые дни старался все время держать ее в поле зрения, «ходил за ней хвостиком», как она говорила. И даже в школе, на переменах, он не уходил из класса до тех пор, пока мама не вставала из-за стола и не шла в учительскую. Постепенно это прошло, его отпустило, и только когда они с Наташей оставались дома с отцом, Виктора опять накрывала тоска, щемящее нехорошее чувство, чуть ли не страх, что мама может к нему не вернуться.
А вот для отца наступили тяжелые времена. Они с мамой снова, как и после первой болезни Виктора, о чем-то спорили вечерами на кухне. И однажды Виктор не утерпел, выскользнул из-под одеяла и на цыпочках прокрался в коридор. Он стоял босой, не чувствуя под собой холодного пола, и жадно вслушивался в происходящее за кухонной дверью.
– Ты же мне обещал, Георгий! Как так вообще можно? Пообещал и не сделал. Даже хуже – целый год кормил меня сказками, будто ты здесь совсем ни при чем, что твой рапорт оставлен без движения.
– Тома, я подавал. Зачем мне…
– Зачем? Это ты мне скажи, зачем. Ты что, правда думал, что я ничего не узнаю? Да Светка Богданова сама первая меня спросила, чего мы не переведемся, раз дети постоянно болеют. Сама, понимаешь? Я ей про рапорт, а она говорит – не было никакого рапорта. Светка даже специально уточняла у мужа – не было.
– Богданов может и не знать…
– Я одного не понимаю – неужели тебе правда детей не жалко? Посмотри вон на Наташку, она намного тяжелее Вити воспаление перенесла, до сих пор по утрам дохает. И я бы поняла еще, если бы тебя действительно здесь что-то держало. Перспективы какие-то, повышение. Но ты же сам все взял и профукал – все, что можно и что нельзя. Сколько раз я с людьми договаривалась, пыталась что-то устроить. Все бестолку, хоть сама иди и служи.
– Тома…
– Что Тома? Я уже тридцать семь лет Тома. Чтоб завтра рапорт о переводе был на столе у командования, я проверю. Ты понял меня? Лично пойду к твоему начальству и получу подтверждение. Или так, или я забираю детей, и мы уезжаем. Выбирай.
На кухне повисла тишина. Стараясь не шуметь, Виктор вернулся к себе в комнату, залез под одеяло и только в этот момент понял, насколько озябли его ноги, пока он стоял в коридоре, – настоящие ледышки.
5
Наташа
Для всего в этом мире, для любого, самого ничтожного действия существовал оптимальный момент, идеальное сочетание цифр на часах, комбинация двух разделенных двоеточием чисел – часов и минут. Журавлев любил, когда оба эти числа были четными, это вносило гармонию в предстоящее дело, гарантировало если не успех, то хотя бы благосклонность судьбы. Еще лучше, если каждое из этих чисел можно было записать одними лишь двойками, несокрушимым отрядом из гордых, похожих на лебедей цифр – ну и что с того, что черных? Никто ведь не говорил, что черных лебедей нельзя приручить.