От порога за горизонт

Фес

Застарелые желтоватые строения с пологими крышами, занесенные песочной пылью пустыни, начали появляться по бокам дороги. Возникали торговые лавки с кожаными изделиями и цветастыми платками, по обочинам сновали люди с повозками и грузами на плечах, бегали резвые чумазые детишки. Пейзаж постепенно приобретал облик большого города. Фес приветствовал нас суетой, шумом и богатством бесчисленных товаров, которые продавались буквально везде.

Многие города Марокко имеют характерный цвет в – зависимости от породы камня строений или красок, которыми покрыты здания и улицы. Фес же не выделялся красотой внешнего облика: он был желтовато-бежевого цвета, которому время придало грязные оттенки. Фес не имел парадной наружности, он брал другим – самобытным очарованием и особой энергетикой, какую имеют города с большой историей.

Медина – исторический город – теснилась за высокими и мощными крепостными стенами, в которых зияли небольшие дыры, оставшиеся со времен создания этих самых стен. Рабочие всовывали массивные брусья в каркас стен и, используя их как строительные леса, возводили верхние ярусы. Отверстия, оставленные по сей день, – напоминание об истории.

Желтоватые и бежевые строения города уходили ввысь на несколько этажей и располагались так тесно друг с другом, что порой между ними не могли разойтись даже два человека. Лабиринты медины были похожи один на другой, на первый взгляд, не имея заметных знаков отличия, за исключением широких улиц с торговыми лавками. Столь плотная застройка и массивная толщина стен не пропускали сигнал интернета, и телефонные карты и навигаторы там не работали. Любой турист с легкостью мог заблудиться в бесчисленных закоулках города. Местные работяги и дети быстро смекнули и начали зарабатывать на услугах пешего такси.

Мы оставили машину на стоянке перед стенами Медины и пошли извилистой тропой вслед за юрким мальчуганом. Вскоре его чумазая рука указала на большую железную дверь грязного кирпичного цвета, над которой криво висела еле заметная выцветшая вывеска с названием хостела.

«Таксист» получил вознаграждение и скрылся в лабиринтах. Степа отворил дверь. Мы вошли и попали в сказку.

Марокканские риады имеют характерную черту – всю красоту они хранят внутри. Внешне обшарпанное и непривлекательное здание может таить внутри богатое убранство: стены с узорами ручной работы, пеструю замысловатую мозаику, бассейны, укрытые пальмовыми листьями, и даже фонтаны.

Они подобны мусульманским женщинам – под покровом строгого одеяния таят настоящую красоту, прикоснуться к которой дано лишь особенным людям.

Центральные помещения зданий, служащие холлом, часто не имеют потолка: днем можно упиваться синевой африканского неба, а ночью любоваться звездами.

Только птицы и Аллах могут наблюдать за укромной жизнью жилища.

Наш риад при всей своей внешней отталкивающей посредственности внутри напоминал музей, в котором хочется ходить неспешно, говорить тихо, бесконечно рассматривать интерьер.

Степа и Катя заселились в отдельный номер класса люкс. Я же занял нижнюю полку двухъярусной кровати общего номера. Зато комната имела прямой выход на террасу. Моими соседями оказались молчаливый китаец и улыбчивая аргентинка по имени Паула.

– Холод, водка, матрешка, Москва, – перечислила она известные российские тезисы.

– Буэнос-Айрес, водопады, Месси, – парировал я.

Мы вышли на террасу и расположились на длинном старом диване.

В нежном розово-оранжевом небе послышались голоса, отражавшиеся над плоскими крышами с белыми кругами спутниковых антенн. Мечети затянули призыв к молитве. Опустилась мягкая ночь.

К нам присоединялись все новые люди, и вскоре на террасе риада собралась большая компания. Появились австралиец и немец, обсуждая что-то между собой. Марокканец что-то оживленно рассказывал на английском, Степа вел с ним полемику. Катя смотрела на происходящее и улыбалась. Паула сидела на спинке дивана и наблюдала, попивая пиво из стеклянной бутылки. Периодически она что-то говорила то на английском, то на испанском. Мы наслаждались ночной прохладой и обсуждали путешествия, Марокко, мир. Я задумался: «Здесь люди с разных континентов и уголков нашей планеты. Мы такие разные и такие одинаковые, думаем о своем и мечтаем об одном, говорим на разных языках, но понимаем друг друга».

Утро. Прохладный воздух, вплывая в риад сквозь отверстие в потолке зала, служившего столовой, опускался вниз и покусывал мое сонное тело. Степа и Катя находились в приятном возбуждении, я же пытался пробудить в себе полноценного человека. Утро – это не мое. Администратор вынес подносы с едой, опустив их на круглый мраморный стол.

Стандартные марокканские завтраки состоят из хлеба с маслом, нескольких видов фруктового джема, кофе, фирменного чая с мятой и нескольких мучных изделий. Администратор преподносил их как что-то необыкновенное и выдающееся, называя на мотив мифических сказок – «лепешки – тысяча дырочек». По факту же это были обычные блины, только более толстые, которые у нас умеет готовить практически каждый. Любят марокканцы возвышать ценность копеечного товара до уровня священного грааля.

Администратору таки удалось продать нам услуги экскурсовода, который должен был познакомить непутевых туристов с городом, и главное – не дать сгинуть в бесчисленных лабиринтах Феса и вывести оттуда живыми.

В назначенное время в риаде появился интеллигентный мужчина арабской внешности с блестящими смолянисто-черными глазами и седеющей бородой и широкой белоснежной улыбкой. На нем была угольно-черная рубашка, расшитая на груди серебряными узорами.

Я заранее подготовился к экскурсии, прочитав историю города в интернете, поэтому примерно знал, о чем идет речь, льющаяся мягким баритоном на английском языке из уст экскурсовода.

– Фес делится на несколько районов в зависимости от ремесел, процветающих там, – сказал он, ведя нас по переулку. Я кивнул в знак согласия.

В районе жестянщиков стоял звон металла, золотистые изделия сверкали на солнце. Там можно было купить любой жестяной товар. Активные продавцы протягивали нам «лампы джинна», потирая их прокопченными ладонями. Мне приглянулся один выразительный мужчина с густой вьющейся бородой в джеллабе, ведущий запряженного осла. Уж очень он был колоритный, а я не могу пройти мимо таких людей без фотографии. Через нашего гида я спросил мужчину, могу ли я сделать с ним фото. Мужчина согласился при одном условии:

– Только если ты еще сфотографируешь моего осла.

Вскоре в воздухе повеяло тухлым запахом, усиливающимся с каждым нашим шагом.

Мы подходили к кожевенному району. Там еще с давних времен и по сей день создавали кожаные изделия. Процесс перерабатывания шкур животных происходил прямо под палящим солнцем, и это чувствовалось еще за несколько кварталов до.

У входа в застарелое здание с грязными разводами на стенах нам вручили по веточке мяты.

– Это лучше взять, – посоветовал гид.

Позже я понял, что небольшая веточка является спасительным средством – запах тухлятины в жаркую безветренную погоду действовал убийственно.

Высокие ступени крутых темных лестниц вывели нас на балкон. Яркое солнце ослепило глаза, едкий запах разлагающихся туш резко ударил в нос. Лишь только маленькая веточка мяты помогала нам держаться. Перед глазами открылся потрясающий вид на кожевенные красильни.

Внизу лежали округлые и прямоугольные ванны коричневых и белых цветов с разноцветными оттенками внутри – будто это палитра художника. В них смуглые мужчины таскали и переворачивали тяжелые шкуры: в Фесе сохранились древние традиции окрашивания кожи натуральным способом.

В белых чанах шкуры готовят к покраске, жижа там состоит из смеси коровьей мочи, голубиного помета, негашеной извести, соли и воды. А уже в цветных чанах кожу красят. Желтый цвет получают из смеси шафрана и граната, красный – из паприки и мака, синий – из индиго, оранжевый – из хны, а коричневый – из дерева кедра.

Работники обрабатывают шкуры вручную, прилагая нечеловеческие усилия.

Увиденное действо одновременно и ужасало, и приводило в восторг.

Но долго там находиться было сложно – не каждый организм способен выдержать такое, даже с веточкой мяты под носом. И мы отправились в следующий – текстильный район.

Пройдя несколько кварталов, мы оказались в другом мире. Ткани всевозможных цветов и оттенков свисали со стен и прилавков, раскрашивая пейзаж яркими мазками восточной сказки. Стопки цветастых платков тянулись от земли к небу.

– Вот здесь я куплю себе джеллабу, – сказал я.

В путешествиях я люблю приобретать национальную одежду и, нося ее, сливаться с окружающим колоритом. Часто это очень удобно (ведь одежда создана специально для местных погодных условий), к тому же коренные жители радуются подобному жесту, видя в нем уважение своих традиций. Да и в такой одежде я привлекаю меньше внимания, что и требуется. Гид сказал, что отведет меня в специальное место, и мы выдвинулись туда. Перед входом в нужную торговую лавку проницательный экскурсовод провел мне инструктаж действий в магазине:

– В Марокко нужно торговаться и сбрасывать цену, часто продавцы ее серьезно завышают. Не спеши с покупкой.

Он проговаривал эти слова медленно и с расстановкой, так, как что-то серьезное объясняют детям, не подозревая, что я опытный воин в рыночных отношениях. Умудренный торговыми центрами Китая, рынками Стамбула и московскими «Лужниками», я имел четкий план действий.

Вообще, дома я никогда не торгуюсь, а сразу и безоговорочно принимаю предложенную цену, но в путешествиях этот ритуал приносит особенное удовольствие – как азартная игра. Я давно заметил интересный факт: пребывая в какой-нибудь стране хотя бы несколько дней, ты погружаешься в ее традиции и начинаешь жить по местным законам и тарифам.

Позже в Фесе я как лев сражался с продавцом апельсинового сока за 1 дирхам, на который меня хотели надуть. Я спорил с ним минут десять, ругаясь и размахивая руками. А когда гордо ушел с отвоеванным дирхамом и немного успокоился, понял, что речь шла всего о семи рублях. Хотя дело было, конечно же, не в деньгах.

Еще перед входом в торговую лавку с тканями я оставил в кошельке небольшую сумму денег, остальные убрал в паспорт и спрятал его в рюкзаке. Пару купюр отдал на хранение Степе и «выдвинулся на дело».

Внутри помещения было прохладно, что уже приносило положительные эмоции. Посередине стоял ткацкий станок, скорее для антуража. Полки на стенах пестрели тканями всевозможных цветов и оттенков. Здесь пахло текстилем и лавандой, и после кожаных красилен это место представлялось мне раем. Полный льстивый продавец накидывал на меня одну джеллабу за другой, осыпая комплиментами. Вскоре вместе с джеллабой на мне появились еще шапка и шарф.

– Как тебе идет. Настоящих шах, – говорил он, будто немного пританцовывая.

Прежде всего нужно было определиться с джеллабой, а уж потом переходить к спору о цене, дабы показать, что мне нужно не любое одеяние, а то, в которое я влюбился с первого взгляда. Из синих оттенков, которые мне хотелось, подходящего размера нашлась лишь голубая джеллаба с серебряными узорами на груди. Надев ее и оценив по достоинству, я наконец перешел к вопросу цены. Игра началась.

Сумма, озвученная продавцом, оказалась сильно завышенной. «Ну естественно». Я, наигранно смутившись, демонстративно снял шапку и шарф, показывая, что снижаю ставки. Продавец засуетился, начал сбрасывать цену, как лишний балласт с воздушного шара, теряющего высоту. Шапку и шарф долой, речь шла уже только о джеллабе. Несмотря на новую, более низкую цену, я говорил, что это все равно дорого, ведь я не имею больших денег, хотя джеллаба мне понравилась. Он проговорил с улыбкой: «Вижу, ты человек хороший». И скинул еще.

В глубокой задумчивости я подошел к зеркалу, покрутился, тяжело вздохнул и медленно начал снимать джеллабу. Проницательный продавец в один миг, резким прыжком пантеры оказался рядом и вновь начал натягивать на меня джеллабу, приговаривая, как она мне идет, какой я хороший гость, и что у него для меня имеется специальная цена. Я притворно вздохнул, с дрожащей грустью в голосе сказал, что джеллаба прекрасная, но я не имею лишних денег. Тут мы перешли к новом этапу. Продавец вымолвил:

– Хорошо, хорошо. Ты очень хороший человек. Сколько ты готов отдать за нее?

Я назвал цену в пять раз ниже той, которую называл он. Я прекрасно осознавал, что это очень мало, и намеренно произнес именно такую стоимость, чтобы позже чуть-чуть прибавить и выйти на нужные цифры.

Продавец был в профессии явно не первый день. Он театрально вскинул руки, схватился за сердце и простонал, что это очень мало, ведь у него бизнес, семья, дети, «собака на иждивении»… Тогда я в ответ резко снял одеяние, положил на прилавок и начал было уходить. Мужчина, мгновенно вернувшись из трагического образа, подхватив товар, очередным прыжком оказался передо мной, насильно всучил джеллабу мне в руки и после «ок, ок», прибавил еще сто процентов к той сумме, которую назвал я. «Вот оно». Оптимальная цена находилась где-то между этими двумя отметками. Степа шептал мне на ухо: «Бери-бери, хорошая цена». Но было еще рано. Начинался финальный акт представления.

Твердым, но медленным шагом я вышел из торговой лавки, наблюдая, будет ли продавец меня останавливать. Действий никаких не последовало, а значит, мы определили нижний порог. Можно было приступать к заключительному действу. Выждав пару минут и дав информации в голове продавца немного уложиться, я вернулся в помещение и, сложив брови домиком, сообщил, что назвал ту прежнюю цену, потому что больше денег не имею. Я, демонстративно достав кошелек, вынул все содержимое и пересчитал у продавца на глазах. Торговец развел руками, сказав, что этого мало. Я опять тяжело вздохнул, подошел к лежащей на прилавке джеллабе, тоскливо провел по ней ладонью. Затем, будто бы превозмогая себя, обратился к Степе и Кате так громко, чтоб продавец это заметил. Практически крича на все помещение, находясь будто на театральном помосте, я попросил у них взаймы деньги (свои же деньги, которые им отдал перед входом в магазин). Затем сгреб все из кошелька, зачерпнув даже мелочь, добавил к тем, которые дал Степа, и с щенячьими глазами протянул их продавцу на трясущейся ладони. Тот на мгновение задумался, обвел взглядом Степу, Катю, меня и, кивая, произнес:

– Окей, окей, май френд.

Из торговой лавки я вышел уже в новой джеллабе. Дело было сделано.

Гид с нескрываемым удивлением одобрительно закивал и вроде даже немного расстроился (видимо, он получит меньшие проценты).

– Ничего личного, просто бизнес! – сказал я ему по-русски. Ребята засмеялись.

После того как я облачился в джеллабу, местные начали делать мне комплименты. То и дело, прогуливаясь по улицам или заходя в кафе, я слышал бодрые выкрики: «Гуд джеллаба, май френд!». А продавцы, желающие мне что-то продать, для привлечения внимания обращались ко мне «эй, джеллаба».

Поздним вечером мы сидели на втором этаже двухэтажного ресторана, куда официанты усаживали лишь иностранцев. Там было чище и прохладнее, а на столах имелись скатерти. Мы ели тажин[6], пили мятный чай и обсуждали, как поедем в Сахару. Туристические агентства выкатывали какие-то умопомрачительные суммы за тур в пустыню, и мы решили действовать самостоятельно, ориентируясь по карте. Над Фесом стелилась теплая ночь. Марокканский чай мятной сладостью расслаблял тело и голову. Внутри возникло сладостное чувство радости и удовлетворенности. Сбывалась моя мечта. Она вела меня вперед, освещая путь волшебным свечением. Утром мы отправлялись в таинственную Сахару.

Сахара

Неожиданно и резко раздался мощный взрыв и протяжные крики: «Алла-а-а-ах ва-акбар!». Китаец резко и ловко спрыгнул с кровати, схватил камеру и выбежал из комнаты, аргентинка Паула спокойно спала на втором ярусе, даже не шелохнувшись. Я в панике вскочил на ноги, и, стоя в одних трусах посреди комнаты, пытался осознать происходящее и сообразить, что делать. Часы показывали четыре утра. В следующую секунду раздался еще один взрыв. И вместе с ним все мечети в городе в один миг затянули мотивы. «Алла-а-а-а-ах вакбар…»

Только тогда я понял. Это был призыв к утренней молитве. Шел Рамадан.

– Так и поседеть можно, – пробурчал я себе под нос и вновь прилег, пытаясь еще немного поспать перед дорогой.

Но ничего не выходило. Я встал, натянул джеллабу, плеснул водой в лицо, почистил зубы и отправился на крышу.

Солнце начинало вставать над городом, отбрасывая первые лучи на желто-коричневые крыши с кругами спутниковых антенн. Белые свежие простыни покачивались на сушильных веревках. Передо мной открывался тесный и колоритный Фес. Такой аутентичный, пленительный и манящий. Я сделал легкую зарядку и, прежде чем вернуться в комнату, немного постоял на краю крыши, пытаясь напоследок надышаться этим городом, насладиться его очарованием, зафиксировать в памяти. Ведь неизвестно, попаду ли я сюда еще когда-нибудь.

За завтраком мы встретились с Катей и Степой, они выглядели отдохнувшими. Спустилась Паула, блаженно позевывая. Я подумал: «Крепкий сон – признак душевного спокойствия и хороших нервов. Вот бы мне так». Поев и простившись с Фесом, мы взяли курс на Сахару.

Дорога в новые места всегда пробуждает внутри меня радостный трепет, словно предвкушение перед встречей с прекрасным. Пейзажи сменялись один за другим: мелькали зеленые луга с коровами и овцами, каменистые горы, леса с обезьянами. Проезжая небольшие поселения, мы периодически останавливались в них перекусить. Там нас с интересом рассматривали. Моя джеллаба пользовалась популярностью. Мне жали руки, одобрительно кивали, улыбались и кричали изо всех углов и окон: «Эй, good джеллаба, my friend!».

На обочинах дорог продавались апельсины: они лежали в мешках, как у нас картошка или лук. Трудно не удивляться подобной картине. Вскоре растительность вовсе пропала, изредка встречались лишь сухие колючие кусты и блеклые кактусы. Окрестности стали напоминать пейзажи марсианских фотографий. Безжизненные каменистые просторы с пыльно-красноватыми оттенками расстилались вокруг.

Стало понятно, что мы въехали на территорию Сахары. Вообще, песчаные образования являются лишь частью огромной пустыни. В большей массе она состоит из каменистых пыльных полей с редкой растительностью.

Дальняя дорога здорово вымотала нас, а безжизненный пейзаж и невыносимая жара угнетали. Мы ехали молча. Тонкие дворники со скрипом смахивали пыльный налет со стекла. Вдруг на горизонте появились песчаные дюны. Они светились золотом в ярких лучах африканского солнца. Глаза мои округлились, сердце начало стучать быстрее, восторг и предвкушение чуда овладели мной. Наши взгляды устремились к горизонту, Степа жал на педаль газа и приговаривал:

– Как красиво! Как красиво!

Наша изрядно запылившаяся машина приехала в небольшую деревушку под названием Мерзуга, расположенную рядом с дюнами эрга Шебби[7]. Стоило заехать в поселение, как машину атаковали берберы в ярких национальных костюмах с предложениями ночлега и экскурсии. В Мерзуге имеются гостиницы с комфортабельными номерами, от которых можно самостоятельно пешком добраться до дюн за 15–20 минут, но в моей детской мечте не было никаких гостиниц и отелей: мне хотелось провести ночь в палаточном лагере среди песков величественной пустыни.

Степа и Катя договорились за 350 дирхамов (с человека) купить спальное место в лагере, добравшись туда на джипе, и сразу уехали. Я же решил еще поторговаться, так как знал, что можно отвоевать у берберов еще хотя бы 50 дирхамов. Я это понял по интонации и легкости, с какой они снизили тариф для моих попутчиков. Деньги у меня имелись, но внутри вновь пробудился азарт. Мне удалось сторговаться до 300 дирхамов. И средство передвижения я выбрал иное.

На небольшой земляной площадке лежали верблюды, лениво жуя сухую траву. Толстый энергичный бербер что-то рассказывал мне с той характерной интонацией, с какой произносятся плоские шутки и пошлые анекдоты. После каждой истории он смеялся во весь голос со своих же слов и постоянно называл меня Аладдином.

Когда все приготовления были сделаны, меня посадили на ленивого верблюда по имени Джимми Хендрикс и вручили проводнику-марокканцу, которого звали Ванна. На голове его был истасканный тагельмуст[8] сине-голубого цвета, пропитанный потом и грязью. Кусок засаленной ткани скрывал от песчаного ветра почти все лицо. Лишь проницательные янтарные глаза, над которыми нависали черные массивные брови, видны были в узкой открытой полоске смуглой кожи. На лбу, вокруг глаз и между бровей ползли глубокие морщины. Будто всю свою жизнь этот человек странствовал по пустыне, щуря глаза от песчаных ветров, которые выветрили с его лица, как из сухой потрескавшейся земли, влагу. Ванна был неразговорчив и задумчив, он совсем не понимал английского, поэтому мы ехали в непринужденном молчании.