От порога за горизонт
- -
- 100%
- +
Теплый ветер приятно ласкал волосы и плечи, джеллаба то облипала тело, то развевалась, как флаг. Наш маленький караван, состоявший из трех верблюдов, которые везли меня одного, медленно полз среди безмолвных песков. Я сидел на спине верблюда, между пушистых горбов, смотрел на золотистые дюны, кажущиеся бескрайними, и наслаждался тишиной, ощущая в душе спокойствие и умиротворение. Но вскоре мое творческое нутро взяло верх. Я слез и начал фотографировать пустыню, следы на песке, моего проводника и сам караван.
Ванна все удивлялся, пытаясь меня усадить на законное место, почему это я заплатил деньги, чтобы ехать на верблюде, а вместо этого бегаю вокруг него и фотографирую. Лишь отсняв желаемые кадры, я поддался уговорам проводника и вновь уселся на Джимми Хендрикса.
Из-за дюны выполз многочисленный караван, растянувшийся на несколько десятков метров, – это были китайцы. Я это понял еще издалека, по тому, с какой частотой они фотографировали все вокруг. Поравнявшись, азиаты тут же направили в мою сторону объективы камер, снимая кортеж, состоящий всего из одного человека, на котором красовалась джеллаба. Я сделал серьезное надменное лицо, чтоб лучше сжиться с надуманным образом влиятельной особы. Так мы и прибыли в лагерь.
Там уже находились Степа и Катя, две немки и берберы в национальных костюмах. Синие и желтые ткани их нарядов в пустыне выглядели еще красочнее. Лагерь состоял из двух больших шатров – административного и другого, служащего столовой, и маленьких – туалета и душа (да, там был душ, что вызвало особенный восторг) и нескольких шатров-комнат, где мы и расположились. Внутри них имелись матрасы и даже розетка. Пока мы размещались, местные угощали нас арахисом и моим любимым чаем с мятой – казалось, здесь он был еще вкуснее.
Пришло магическое время заката, и мы отправились на соседнюю дюну. Голые стопы проваливались в теплый мелкий песок, ветер волшебным шепотом поднимал его песчинки и уносил вдаль. Раскаленный огненный шар медленно уплывал за растушеванную линию горизонта, окрашивая пески терракотовым цветом. Чувство усталости переплеталось с восторгом. Постепенно, прямо на наших глазах, мягкая ночь укрывала Сахару своим одеялом. Заканчивался день. Для нас – еще один день из числа множества, а для некоторых существ – целая жизнь. Приходила тьма, заканчивался цикл. Я думал: «Что может быть прекраснее заката в пустыне?» – и не находил быстрого ответа.
На ужин подали огромный тажин с овощами и курицей, марокканские лепешки, мятный чай и арбуз. А сразу после трапезы всех пригласили к костру, разведенному у лагеря. Мы сидели на коврах, смотрели на огонь и слушали африканские песни под стук барабанов. Костер романтично потрескивал, мелодично стучали барабаны, искры от пламени стремительно поднимались к небу и растворялись в ночной мгле.
В продолжение программы один из местных пригласил пойти смотреть на звезды. Мы лежали на одеяле посреди песков Сахары, устремив взгляды в звездное небо. Слева от меня улеглись Степа с Катей, две немецкие девушки и африканец, справа на песке расположились верблюжьи какашки. Я указал на них берберу:
– А это вообще нормально, так и должно быть? Это часть программы? – спросил я в надежде на то, что мы сменим место нашего отдыха.
– O, not problem, it’s camel chocolate, – ответил он и добавил: – Relax.
– Вот это я понимаю, романтика, – сказал я по-русски, но меня поняли только наши, поэтому я расшифровал: – Romantic.
Все рассмеялись.
Я подумал: «В какой бы среде ты ни находился, эта субстанция имеется везде».
Рассматривая звезды, мы разговаривали на английском.
Наша привычная картина звездного неба в Африке имеет иную композицию. Созвездия здесь смещены и расположены иначе. Мои глаза, видевшие долгие годы одинаковую звездную карту, испытывали странное ощущение.
Я отыскал созвездие Большой Медведицы и сообщил иностранцам, что в России это созвездие называется Big… и тут я понял, что не знаю, как на английском звучит «медведица». Я знал, что «медведь» – это bear, ну а как перевести его в женский род? М-да, когда в школе шли уроки английского, я был на тренировках. Я снова и снова начинал фразу Биг Б… в надежде на то, что нужное слово найдется в моей памяти в самый последний момент. Иностранцы развернулись ко мне и застыли в ожидании. Я спросил у соотечественников совета, но они тоже не знали. Чтоб не мучить себя, я решил просто признаться в незнании, но потом понял, что фразу «не знаю, как склоняется слово „медведь“» на английском будет сказать еще тяжелее. Поэтому просто выдал: «Ин Раша итс зе Биг Берша». Мой лингвистический тюнинг удивил всех. Немка немного задумалась и спросила: Realy? Обратного пути уже не было, поэтому я просто ответил: Е-е-е. Она перевела взгляд к звездам и произнесла с грубым немецким акцентом: Big Bearsha. А потом добавила: Cool. Русские вновь рассмеялись.
Легкий ветер обдувал ноги, желтоватая луна вступила в свое правление. В небе мерцала прекрасная Биг Берша. Я улыбался.
Когда уютный вечер подошел к концу, все начали расходиться по палаткам, и берберы потушили костер, я отправился на ночную прогулку.
Уже не первый год я путешествую один, и за это время кое-что понял. Когда любуешься прекрасным, впитываешь волшебство момента, постигаешь его, нужно быть одному. Такие мгновения любят безмолвие. Когда ты один, лучше видишь, тоньше чувствуешь, глубже погружаешься в момент.
Воздух стал прохладным, но еще теплый песок, рассыпаясь под ногами, приятно согревал стопы. Недалеко от лагеря я наткнулся на верблюдов, которые просто лежали на песке, чем-то чавкая. Их не привязывали, как лошадей, а согнутый в колене сустав переднего копыта перевязывали веревкой – так животные не могли уйти из лагеря и вынуждены были оставаться на месте.
Взобравшись на дюну, расположенную в некотором отдалении, я лег на песок и устремил взгляд в звездное небо. В ушах стояла звенящая тишина, какую не услышишь в городе. Лишь легкий ветерок разбрасывал мелкие песчинки, словно бисер, издающий волшебный шелест. Я смотрел в небо и пытался осознать, что нахожусь в пустыне Сахаре. С детства, когда смотрел мультик «Аладдин» и читал «Маленького принца», я мечтал о ней. Но тогда эти мечты были метафизическими. А сейчас…
Сейчас я лежал на дюне и ладонями гладил теплый песок в пустыне, за тысячи километров от дома, на краю африканского континента, внутри совсем другого мира. И главное, это было реально: я находился в самой безжизненной пустыне мира. В таких местах осознание бесконечности более осязаемо. Насколько вообще можно ощущать подобные вещи.
Хотелось просто лежать, наслаждаться моментом и слушать тишину.
Когда я пришел в палатку и уложил голову на подушку, часы показывали 1:45. Я моментально уснул. Яркие эмоции энергозатратны. Марокканские сюжеты возникали перед глазами: дороги, верблюды, люди… А затем яркая световая вспышка залила все ярким белым светом. Затем звездная бесконечность пронеслась перед глазами. Пространство стремительно двигалось к одной точке, оставляя длинные полосы, и, сужаясь, ускорялось к центру… И в один миг схлопнулось в маленькой точке. Ноль. Тишина. Пустота.
Пищание будильника вернуло меня в реальность. Телефон показывал четыре утра. В соседней комнате кто-то из ребят со вздохом перевернулся, и снова послышалось тихое сопение. Ранние подъемы занимают законное место в лидирующей группе моего «списка ненависти», но это утро было особенным – не каждый раз просыпаешься в Сахаре. Так что я с воодушевлением поднялся с кровати, надел джеллабу, взял фотоаппарат и снова отправился на вершину дюны.
Утро в пустыне было прохладным. Песок, успевший остыть за ночь, теперь освежал и холодил стопы.
Я уселся на вершине, пытаясь разбудить сонное тело, и направил взгляд к востоку. Через несколько минут началась магия. Прямо из-за дюн медленно поднималось солнце, озаряя все вокруг волшебным светом. Песок в его утренних лучах становился красно-оранжевым – пустыня в эти минуты горела рассветным огнем. Солнце заряжало энергией все вокруг. Я нашел ответ на свой недавний вопрос: «Лучше заката в пустыне может быть рассвет в пустыне».
Рассвет в пустыне – это что-то невероятное, магическое, будоражащее сознание. Он показывает, что тепло и свет способны пробудить жизнь даже в мертвом, на первый взгляд, мире.
Когда стало светло, на далеких дюнах я заметил еще несколько людей, встречающих рассвет вместе со мной. А затем ощутил легкое прикосновение к моей руке. По ней ползла букашка. На песке я заметил еще несколько букашек, спешивших по своим делам; они оставляли еле заметные полосы мелких следов на песке. Пустыня проснулась. Наступал новый день, новая маленькая жизнь.
Вскоре проснулся и наш лагерь. Из шатра вышла Катя с зубной щеткой и пастой, помахала мне рукой и отправилась к душу. Я вернулся, умылся и зашел в столовый шатер на завтрак. Нас угощали йогуртом, яйцами вкрутую, знаменитыми блинами «тысяча дырочек» с джемом и маслом, кофе и мятным чаем. Внутри меня роились странные чувства. С одной стороны, хотелось скорее отправиться к новым городам и новым эмоциях, с другой – еще хоть немного задержаться в Сахаре и напитаться ее энергией.
Но все же мы сели в джип и поехали назад в Мерзугу, к нашей машине. За рулем сидел усатый бербер в джинсах и рубашке. Национальное представление закончилось, и началась обычная жизнь. Я смотрел в окно и удивлялся, как сильно изменился цвет песка в утреннем свете. Теперь он был бледно-золотистого оттенка, немного приближаясь к зеленому. Прошло всего пару часов, а песок уже другой. Невероятно.
Мы загрузились в нашу машину и отправились в путь.
Серая трасса вела нас к знаменитому Марракешу[9], уходя прямой линией к горизонту, а в зеркале заднего вида сияли пески пленительной Сахары. Мы уезжали все дальше и дальше, оставляя пустыню позади. Но я знал уже наверняка: Сахара будет со мной, она навсегда поселилась в моем сердце.
Марракеш
Терракотовый город, еще недавно вдалеке сияющий в алом закатном свете, медленно и планомерно двигался навстречу. Будто это не мы ехали к нему, а он, расползаясь, поглощал нас. На маленькой черной машине, словно на лодке, мы плавно вплывали в его лоно.
Степа с Катей высадили меня рядом с большой мечетью, неподалеку от которой я снял место в риаде, а сами уехали в отель. Мы решили разделиться, пожить какое-то время каждый своей жизнью путешественника, чтобы встретиться через несколько дней и отправиться к последней совместной точке на нашей карте.
Марракеш напоминал большой рынок. Повсюду торговые лавки, шум и рыночная суета. Он поражал меня разнообразием товаров и услуг, переплетением запахов и красок. Здесь на дорогах встречались чумазые пешеходы, рабочие с повозками, дорогие иномарки и лошадиные колесницы, обрамленные золотой лепниной. Рядом с большими красивыми домами жили старые разрушающиеся лачуги, тут же располагались торговые лавки.
Марракеш пестрил красками, он был ярким и разноцветным. Фасады домов, оттенки растений, цветов, интерьеров и одежды местных жителей будто вобрали в себя всю палитру. Меня удивляло, как, казалось бы, несочетаемые цвета в этой стране жили в удивительной гармонии, которая приводила в восторг. Какой-нибудь торговец в голубой джеллабе и желтом тюрбане мог сидеть на синем стуле на фоне зеленой стены, продавая красные сувениры – и выглядела эта красочная картина сбалансированной и восхитительной. Цвета зданий, одежды и красочных товаров ярко сияли под жарким африканским солнцем.
Однако многочисленные туристы сделали город чересчур коммерческим, с нарочито искусственной самобытностью, лишив его того неосязаемого колорита, за которым я ехал сюда. Тяжело пытаться погрузиться в местную культуру, когда на исторической площади Джамаа-эль-Фна, внесенной в список всемирного наследия «ЮНЕСКО», африканец в костюме adidas пытается продать тебе сим-карту, телефон, поддельные духи или часы. Цены здесь были выше, чем в других городах, а товар имел отшлифованный вид, словно его купили в супермаркете. Наверное, если бы я начал свое путешествие с Марракеша, у меня о нем сложилось бы иное, более радужное впечатление.
Я поселился в риаде с огромной пальмой в холле, росшей прямо из земли, словно риад построили вокруг нее. Ржавеющие двухэтажные койки, желтоватые матрасы, выцветшие одеяла и запах сырости. Это все освещал слабый свет лампы, висящей на черном проводе, – свет уныния и тоски.
На полке у стены я нашел потрепанную книгу Достоевского «Подросток» на русском языке. Ну где еще, как не в такой атмосфере, читать Достоевского? Подумать только, Федор Михайлович – и в Африке. Русская классика не имеет границ.
Риад нагонял скуку и угнетал, поэтому лучшим решением было приходить в него лишь спать.
Когда опустилась ночь и воздух стал прохладным, я вышел в город. Ночной Марракеш отличался от дневного.
В то время как страна готовилась ко сну, площадь Джамаа-эль-Фна даже и не собиралась ложиться, а только пробуждалась. Она сияла в свете фонарей, огней и прожекторов развлекательных мероприятий и палаток с едой. Удивительно, что еще несколько часов назад площадь представляла из себя пустое просторное пространство с несколькими тележками продавцов сока, а теперь она кишит людьми и пестрит ярмарочным разнообразием.
«Эй, джеллаба, хочешь поесть?», «Может, фреш?», «Модные часы специально для тебя, джеллаба!», «Погладишь моего осла?», «Посмотри на кобру!», «Давай набьем тебе тату!», «Дай денег (просто так)», – слышалось со всех сторон. Я отбивался как мог. Особо проницательные продавцы действовали более тонко. Признавая во мне русского, они завязывали разговор, произнося пары русских фраз, специально выученных для таких случаев. Меня обижал тот факт, что торговцы принимали меня за наивного туриста, которого можно развести и способного клюнуть на дешевый прием. Ведь я же не такой, у меня за спиной опыт путешествий и общения с разными людьми. Правда, на этот трюк у меня имелся свой прием, который я придумал и отшлифовал еще на рынках Стамбула.
Как только ко мне приближался самонадеянный торговец и произносил несколько русских фраз, я никак не реагировал, делая вид, что не понимаю его. А затем, когда все же наши взгляды встречались, я произносил несвязные вещи на придуманном мной языке, что-то вроде: «Каштумар, габ ду ни, сипе? Куштам ир». Ошарашенный продавец задавал мне вопрос: Where are you from? Я отвечал: From Hungary. Ему оставалось лишь растерянно улыбаться. Если же продавец продолжал меня доставать уже на английском, я говорил, что не понимаю его, и снова переходил на выдуманный венгерский язык. Это была идеальная, четко выверенная схема. Мне казалось, что венгры не имеют ярко выраженной внешности, а язык их вряд ли широко известен во всем мире. Вот я и пользовался этим. Необходимо было лишь держаться уверенно и быстро придумывать новые звуки (слова). Хотя однажды в Турции я попался. Один из продавцов насторожился, услышав мою выдуманную речь. На английском он рассказал, что когда-то жил в Венгрии, и то, что я произношу, не является венгерским языком. Пришлось сознаться. Мы посмеялись, и он, оценив глубину схемы, предложил хорошую скидку на свой товар.
Сад Мажорель
Дом знаменитого дизайнера Ив Сен-Лорана и сад Мажорель были, пожалуй, главными моими целями в Марракеше.
Я много читал и смотрел передач об этом чудесном саде. И поэтому, когда я оказался в Марракеше, не упустил возможность его посетить.
Длинная очередь, медленно ползущая под палящим солнцем от касс ко входу сада, сжирала весь энтузиазм. Но я держался. Честно отстояв ее и наконец оказавшись в саду, я понял, что это стоило времени в очереди, и даже стоило того, чтобы специально ехать в Марракеш.
От входных ворот к центру сада вела изогнутая тропинка, укрытая прохладной тенью деревьев. Слева росла стена бамбука, перенося посетителей в экзотический мир тропиков. Ветер мелодично шумел в листьях, садоводы из шлангов поливали растения, привезенные сюда со всего мира. Когда-то этот сад принадлежал художнику Жаку Мажорелю и служил ему студией и реабилитационным центром в борьбе с туберкулезом. Мажорель коллекционировал различные растения, способные выжить в здешнем климате.
После его смерти известный модельер Ив Сен-Лоран с партнером, Пьером Берже, выкупил сад и продолжил дело художника. Сегодня кто-то называет это удивительное место садом Мажореля, а кто-то – домом Ив Сен-Лорана.
Свежесть ощущалась в воздухе. Удобные лавочки, укрытые зеленью экзотических деревьев и растений, давали возможность отдохнуть посетителям под упоительное пение птиц. Небольшой пруд, окруженный пальмами и кактусами различных видов, форм и размеров, освежал пространство. Извилистые тропинки вели посетителей к изящному дому ярко-синего цвета с желтыми прожилками. Он сиял океанской синевой в зеленом растительном мире. Место было пропитано творческой энергией, идейной свежестью и созидательной страстью. И в то же время здесь ощущались спокойствие и умиротворение. Сад Мажорель стал для меня глотком свежего воздуха в пыльном и душном Марракеше.
Я вышел из него наполненным и вдохновленным, с ярым желанием творить и купить себе домой что-то ярко-синее.
– Нет, ну не так же сразу, – говорил я продавцам синих сувенирных статуэток и платков по немыслимой цене возле выхода.
Вечером я зашел в аутентичный ресторан на площади Джамаа-эль-Фна и уселся в укромном углу первого этажа. Но учтивый официант предложил мне перейти в более респектабельное место.
– Такому дорогому гостю нужен совсем другой столик, – сказал он и привел меня на второй этаж ресторана, усадив за большой стол на террасе, откуда открывался прекрасный вид на площадь.
Сюда, как и во многих ресторанах Марокко, приводили туристов, пока местные скромно трапезничали внизу. Когда я сел, он одобрительно кивнул и улыбнулся, словно бы говоря: «Вот так-то лучше, такие гости должны ужинать в достойных местах». Посмотрев в меню, я попросил его посоветовать какой-нибудь вкусный ужин.
– О, только королевский тажин, для вас, – с достоинством произнес официант.
Тажин был действительно королевским. Кускус с мясом, овощами и изюмом просто таял во рту. До сих пор вспоминаю. Позже, попивая мятный чай, я умиротворенно наблюдал за бурлящей жизнью на площади и чувствовал себя немного королем. Королем своего мгновения. Этим вечером официант получил от меня хорошие чаевые.
У выхода стояла золотая карета, запряженная красивыми гнедыми лошадьми. «За мной, что ли», – шутливо подумал я.
Кучер, будто бы услышав мои мысли, призывно махнул рукой.
– В другой раз, казна пустеет, – сказал я ему по-русски, улыбнулся и пошел в свой хостел пешком. Все деньги, выделенные на этот день, я оставил в ресторане.
Через несколько дней пребывания в городе я себе признался: Марракеш меня утомил. Никогда не подумал бы, что напишу подобное, но это было так. Видимо, я устал от шумных рынков, толп экспрессивных людей и обороны своего кошелька. Здесь я мало фотографировал и почти не делал заметок. Несколько дней, проведенных, пожалуй, в самом известном городе Марокко, были интересными, но немногословными.
Наконец пришло время двигаться дальше. Жаркой майской ночью, под сопение соседей по койкам, я засыпал со сладостным чувством, что завтра будет новая глава Марокко в моей жизни. Храп усилился. «Ну дайте же наконец нормально поспать», – подумал я. Скрипнула кровать. Кто-то снизу перевернулся, и наступила тишина. «Спасибо! Мечты все же сбываются!»
Легзира
Утром я собрал рюкзак под вибрирующий храп соседей по койкам, простился с риадом и побрел к мечети, у которой мы договорились встретиться со Степой и Катей, чтобы отправиться на запад. Сидевшие в кондиционированном автомобиле ребята выглядели свежими и отдохнувшими. Я, немного помятый, в уже истрепавшейся джеллабе, пыльных кроссовках и с рюкзаком за спиной был похож на бездомного кочевника. Моя ночь не была столь безмятежной, но я не жалуюсь, я люблю приключения с колоритом.
– Ну что, снова в путь? – произнес Степа капитанским голосом.
Я сел на свое заднее сиденье. Хлопнула дверь машины. Заревел мотор, и мы отправились к океану.
Дорога змеилась меж горных массивов, сменивших луга с овцами и поля с апельсиновыми деревьями. Зеленый лес укрывал горы и, плавно покачиваясь на легком ветру, приветствовал нас.
– Как красиво! Как красиво! – по-прежнему твердил Степа.
Я понял, что скучал по этой фразе, по ребятам, по ощущениям, которые появляются во время поездки. Здесь, в Марокко, это были самые родные и близкие мне люди, ну и еще Амир.
Приближение большой воды ощущалось – воздух стал свежим и романтично солоноватым. Сердце забилось сильнее, как перед встречей с чем-то желанным.
Помнится, в детстве мы каждое лето с семьей ездили на море. Мы вставали чуть свет, брали с собой бутерброды, приготовленные с вечера, термос с шиповником, душистый арбуз, набирали бутылку ледяной воды… Затем загружались в дедушкин «Москвич 412» бежевого цвета и отправлялись к морю. Для нас с сестрой, маленьких детей, дорога казалось бесконечно долгой, хотя на самом деле длилась всего два часа с небольшим. Советский «Москвич» без кондиционера, палящее солнце и серпантин здорово выматывали. Но все менялось, когда мы подъезжали к морю. Дедушка, моряк со стажем, капитанским голосом произносил: «Внимание, сейчас справа появится море». И мы с трепетом прилипали к пыльному стеклу, чтобы увидеть его. Когда на горизонте появлялся кусочек синевы моря, восторгу нашему не было предела. Сердце стучало бешено, а глаза были прикованы к морской глади.
Эти воспоминания всплыли в моей памяти, когда мы обогнули гору и в разрезе холмистых склонов появился могучий темно-синий Атлантический океан.
Зрачки вмиг расширились, а дыхание сбилось. По телу побежали мурашки. Хотелось быстрее доехать, бросить машину и вещи, оставить все-все мысли и скорее бежать, рассекая потоки ветра, навстречу бескрайнему океану. Детский восторг пробудился в нас, мы приближались к большой воде.
У подножия багровых гор растянулся пляж Легзира, знаменитый своими марсианскими пейзажами и космическими арками (к моменту моего путешествия уцелела лишь одна из них, именно она и являлась нашей целью).
Мы спустились по крутой дороге, теснимой миниатюрными домиками оранжевых и синих оттенков. Открывшаяся картина восхищала: мелкий золотистый песок лежал у подножия резных красно-бордовых скал, глубокая синева океана поблескивала серебром в солнечных лучах. А вдалеке виднелась космическая арка, которая притягивала к себе словно магнитом.
Мы повиновались ее зову и последовали на встречу с ней. За нами увязалась бродячая собака. Она ничего не выпрашивала, а спокойно сопровождала нас к главной достопримечательности, будто показывая направление пути. За что впоследствии все же получила заслуженную порцию еды.
Величественная массивная красная арка нависала над берегом и поражала воображение. Природное произведение искусства вызывало неподдельный восторг всех, кто оказывался рядом с ней. В лучах яркого солнца ее цвет менял оттенки, и она буквально горела огнем. С высоты арка напоминала людям, кажущимся у ее подножия маленькими фигурками, о величии силы природы. Казалось, на нее можно смотреть вечно.
Тяжелые волны неспешно и шумно выбрасывались на берег, мелодично волоча черные камешки при отливе. Ветер развевал мою джеллабу, разбрасывал длинные русые волосы Кати, ворошил челку Степы. Рыбаки, сидевшие на камнях, маневрировали длинными удочками, вдалеке у кромки берега стоял задумчивый человек, смотря на океан. Я сбросил рюкзак, кроссовки, связанные шнурками, и пошел к океану. Ступни проваливались в мокрый песок, в ушах стоял приятный гул. Холодная вода Атлантики обжигала ноги. Дрожь. Дыхание океана ощущалось в порывах ветра и неспешной частоте волн. Я стоял на краю материка и смотрел вдаль. В подобных местах царит особая энергетика. Край земли показывает человеку, насколько величественна природа и как человек мал по сравнению с ней. Но в то же время, при всей своей физической ничтожности, человек способен не только осознать мощь океана, но в какой-то степени даже покорить его. По телу бежали мурашки. Наверное, от холода.
Открытые кафе с подобным видом, каким бы сервисом они ни обладали, всегда являются крайне привлекательными. Белые шторы развевались на фоне синего неба, в котором кружили чайки.
К нам подошел худощавый смуглый официант с застенчивым выражением лица и косящим левым глазом. Достал блокнот с ручкой и произнес что-то невнятное. Мы хотели рыбу и картошку фри (подобное блюдо на наших глазах только что с аппетитом съели итальянцы за соседним столиком). С рыбой проблем не возникло, а вот с картошкой все обстояло не так просто. Сначала мы пытались объяснить официанту, что хотим, на английском, потом на французском, но он в ответ лишь непонимающе улыбался и хлопал глазами. Затем мы тыкали пальцами на итальянцев, в надежде на то, что он разгадает наш ребус, но все тщетно. И только когда попросили пароль Wi-Fi, подключились к интернету и показали ему на телефоне картинку фри, он воскликнул: «А-а-а, карьтещка!». Оказалось, официант когда-то учился в России и немного знал русский. Порой все гораздо проще, чем кажется. Вскоре на столе появились картошка и жареная рыба с золотистой корочкой и лаймом. Это было прекрасно.