- -
- 100%
- +
– Ну и пусть настаивает! Я вот тоже настаивал с Медведевым в рейд пойти. Тряхнуть стариной.
– Вы лучше здесь тряхните! – смело посоветовал Михайлов.
– А что? – генерал насторожился.
– Полковник Одноруков необъективный интерес к моему отряду проявляет.
– Завидует. Сейчас ведь каждый на фронт рвется. Да не каждому дано.
Генерал глянул в конец списка. Уставшие глаза его азартно сверкнули:
– Ну вот, как ты можешь, капитан Михайлов, брать в оперативный рейд бойца с фамилией Бабкин.
Михайлов улыбнулся:
– Достойный боец. И на бабку никак не похож.
– Ладно, свободен. Что-то ты у меня засиделся, – проворчал генерал.
Вернувшись от генерала, Михайлов в который раз просмотрел список. И в очередной раз убедился в своей правоте. Сила отряда не только в мужестве и умении каждого его бойца, но и в беззаветном товариществе. Михайлов представлял себе отряд как будто бы одним человеком. Который может и умеет все: метко стрелять, ставить мины, брать «языка», пользоваться рацией, сготовить на морозе суп из топора, допросить и расстрелять пленного, отдать товарищу свой последний сухарь и поделить с ним последнюю щепоть махорки, пожертвовать собой ради общего дела.
Михайлов был уверен, что ни в одном из кандидатов он не ошибся. Что же касается радистки Анны Караевой, то тут у него тоже были сомнения. Но, упаси Бог, не в ней, не в ее профессиональной подготовленности и готовности к тяжкому ратному труду на грани жизни и смерти. Ему не как разведчику, а как человеку не хотелось обрекать девушку на борьбу не только с врагом, а со стужей, голодом, усталостью и трудностями зимнего походного быта.
«Я еще подумаю о ней».
Анна Караева – девушка яркой красоты по прозвищу Испанка. Черноглазая, со щедрой улыбкой, с тяжелыми волнистыми, до плеч волосами, с гибкой мальчишеской фигуркой, артистичная.
Почему Испанка – никто не знал. Федя Сафронов, сразу положивший на нее горячий цыганский глаз, как-то в хорошую минуту спросил инструктора-пиротехника:
– Это что у нее – оперативный псевдоним? Ее в нелегалку готовили?
Инструктор, развернув на коленях схему немецкой противопехотной мины, не поднимая головы, снисходительно пояснил:
– Темный ты еще в нашем деле, Сафронов. Оперативный псевдоним выбирается сугубо нейтрально. Ни в коем разе его не привязывают ни к биографии разведчика, ни к его внешним данным, ни к личной жизни, ни к родне, ни к привычкам.
– А что ж ее тогда Испанкой зовут?
Расспрашивая, Сафронов с деланым безразличием не прерывал своего занятия – раз за разом метал тяжелый штык-нож в древесный спил с черным кружком в центре.
– Да так кто-то, видать, разок ее обозвал – ну и приросло, закрепилось. Она уже в нашу группу Испанкой пришла.
– А я и вправду думал, что она какая-нибудь Кармен, – Сафронов с усилием выдернул нож из мишени. – Из тех детей, что из Испании вывезли. Да она и похожа на испанку.
– А то ты их видел!
– Два раза. В кинохронике. А потом и оперу смотрел – нас всем детдомом в театр водили.
– Оперу слушают, Сафрон, а не смотрят.
– Хороша девчонка, – логично завершил расспросы Сафронов и всадил нож в соседний с мишенью сосновый ствол. Аж снег осыпался с ветвей дрогнувшего дерева.
– Хороша сугубо. Только вот я надеюсь, что командир ее в рейд не возьмет.
– Да… – Сафрон задумался. – Я бы с ней не в рейд пошел, а в ЗАГС. Сколько наших девчонок за линией фронта кануло. Не ихнее дело – воевать.
– Сегодня у всех одно дело. А вот ты, Сафрон, с минированием отстаешь. Я тебе, сугубо говорю, не зачту свой предмет.
– А мне и не надо, – легко согласился Сафронов. – Мое дело – охранение снимать, «языков» брать. И языки им развязывать.
Инструктор сложил схему, встал.
– Затверди, Сафрон. Там, – он мотнул головой куда-то вдаль, – вы на все руки должны мастерами быть. Один в своем деле выбыл – другой его заменил.
Биография у Испанки до войны была еще маленькая, но хорошая. Совершенно типичная для сталинской молодежи. Крестьянская семья (сколько же великих людей дало стране наше крестьянство!), деревенская школа-семилетка, в которую зимой ходила за пять километров на лыжах, пионерский отряд, комсомол. ФЗУ – ткачиха, передовик производства. Кандидат в депутаты союзного Верховного Совета – высшего органа рабочих и крестьян. «Не прошла» по возрасту, восемнадцати еще не было.
И вдруг – комсомольская путевка в Иностранный отдел НКВД (ИНО, внешняя разведка). В этом ведомстве назрела необходимость укрепления и расширения кадрового состава разведки. Многие в ней были потери. Кто-то попал под подозрения и репрессии, кто-то утратил доверие, переменившись и изменив. Нужна была молодая подпитка – честными, преданными, стойкими и в любой ситуации надежными.
Анку зачислили в Школу особого назначения (ШОН НКВД). Школа была под жесткой рукой Лаврентия Берии. Подготовка кадров напряженная. Радиодело, владение всеми видами легкого оружия – огнестрельного и холодного, специальная физическая и психологическая подготовка, иностранные языки (не менее трех, как правило).
По окончании школы – зачисление в центральный аппарат внешней разведки органов государственной безопасности; в перспективе – нелегальная резидентура за рубежом. Там она встретила тоже будущего нелегала с редким именем Серафим, но очень скоро их разлучили…
Война. Анну включают в состав группы особых заданий, сверхсекретной структуры в системе НКВД. На группу возлагают две задачи – диверсии в тылу противника и действия в Москве на нелегальном положении.
Первое – это понятно. А вот второе…
Осень 41-го года. Обстановка на фронтах Великой Отечественной – критическая. Враг уже на подступах к столице. ГКО решает провести эвакуацию правительственных учреждений, вводит осадное положение. Гитлеровцы готовятся вступить в город – столицу СССР. В германских войсках уже отпечатаны и вручаются приглашения на участие в триумфальном параде на Красной площади. Парад будет принимать Гитлер.
Да, просвещенная красавица Европа пала перед ним на колени, даже не пытаясь по-настоящему оказать сопротивление; виновато лизала грязные, в кровавых ошметках сапоги вермахта.
Но с нами это не прошло. Москва готовилась к борьбе на нелегальном положении. Руководство СССР приняло решение в случае захвата Москвы продолжать сопротивление, подготовив диверсионное подполье.
НКВД приступил к разработке и реализации диверсионного плана. Были определены наиболее вероятные точки в столице, где по случаю ее падения фашисты устроят свои торжества. Кремль, Большой театр, здание Верховного Совета. Главное зерно в этом плане – подготовленные диверсии непременно уничтожат верхушку Третьего рейха и даже самого Гитлера, поскольку его участие в торжествах будет непременным. Если бы это удалось, дальнейшие боевые действия фашистов были бы парализованы.
Группа особых заданий активно готовилась к тайной войне в столице. В условиях абсолютной секретности формировались спецотряды. В самой Москве чекисты, причастные к ним, перешли на нелегальное положение. Минировали подземные коммуникации, тоннели глубокого залегания в центральной части города. Мины были заложены под всеми зданиями общественной и политической значимости. По некоторым, вполне достоверным данным, под Москвой разместили несколько вагонов взрывчатки. Гитлер, после победных торжеств, намеревался стереть Москву с лица земли. Мы решили сделать это своими руками. Что ж, это уже было в нашей истории. И не раз. И захваченной врагами была бессмертная Москва, и разрушенной была не раз, и не раз горела. Но сердце России вновь и вновь билось в одном режиме со всей Россией.
Анка участвовала во всех этих скорбных и тревожных оперативных действиях. Но у нее было личное задание от Лаврентия Берии: покушение на Гитлера.
Встречаясь с Лаврентием Павловичем, она обсуждала с ним все возможные варианты по реализации задания. И что интересно, трагично и достойно восхищения – способов покушения рассматривалось много. И все они были направлены на то, чтобы задание было выполнено. И ни разу не рассматривался способ устранения главного фашиста, при котором исполнитель получал бы хоть малейший шанс остаться в живых. Ни Лаврентий (да Бог с ним!), ни сама Анна не думали об этом. Тем и была обеспечена Победа.
Москва выстояла. Анну включили в состав ОМСБОНа, где в порядке общей подготовки она прошла еще и курсы медсестер…
Улыбнувшись, Михайлов одним движением резинки стер генеральскую галочку.
Старшина Савельев – участник финской войны. С гордостью носил значок «Отличник РККА» и успешно скрывал от проверяющих медиков скрюченные навсегда два пальца на левой руке, отмороженные в солнечной Суоми.
Его ценили за опыт в зимних боях, прислушивались к его советам. Пожилой был, но прыткий и вздорный. Спорщик. Прозвали сперва Ветераном. Все время схватывался по поводу отпускаемого «чмошниками» снаряжения, доказывал свое.
– Лыжи – главное дело, не хуже оружия. Чего ты жесткие крепления подсовываешь?
– Какие есть, – хмуро отвечал старшина.
– Какие есть! Для жестких креплений ботинки нужны, а мы что, на валенки их цеплять станем? У тебя голова садовая!
Старшина морщился, словно вокруг его круглой садовой головы с красными щеками вилась и жужжала надоедная муха.
– Бери полужесткие.
– Придется, – нехотя соглашался Савельев. – Хотя тоже не сахар. И даже не мед.
– Эти-то чем тебе плохи?
– Ремешки на морозе задубеют, переламываться станут. А пряжки стальные льдом обрастут – ни застегнуть, ни расстегнуть.
– Да тебе-то что? – злорадно отвечал старшина. – Тебя все равно не возьмут.
– Это тебя не возьмут!
Немного забегая вперед, скажем, что в походе Савельев соорудил себе крепления для лыж не жесткие, не полужесткие, а мягкие. Очень простые и надежные, деревенские такие – поперечный ремешок и резинка из противогаза, охватывающая задник валенка. Надеваются лыжи мгновенно, снимаются еще быстрее. Одна проблема – резинка требует периодической смазки касторкой, чтобы не загубил ее мороз.
Многие бойцы оценили приспособление, последовали примеру. Противогазов, правда, не хватало. В первые же дни их почти все повыбрасывали, освободив противогазные сумки для более нужных вещей – для патронов, круглых гранат «фенек», да и для сухарей и махорки.
Радистка Анка, по совместительности должностей еще и медсестра, в один из дней даже встревожилась и доложила командиру:
– За касторкой бегают ребята. Не пойму, на эпидемию не похоже.
– Ветеран их подучил, – успокоил ее Михайлов.
Воевал Савельев и с инструктором по лыжному ходу. Все доказывал свое: как ходить по глубокому снегу, как изворачиваться в зимнем лесу среди бурелома, коряг, кустарника.
– Чего ты учишь? – доказывал. – Мы так в первый день без лыж останемся. Да и это не лыжи – дрова.
– Ты к финским привык, – терпеливо отмахивался инструктор.
– Михалыч, – одергивал Ветерана командир группы, – не спорь, тебе опытный спортсмен объясняет.
– От то и дело: он спортсмен, а я целину бороздил, в снегу по пояс да без палок.
Вмешивался и в другое. Уже накануне выхода в рейд зашел к командиру, сдернул шапку, осанисто уселся.
– Вот что я, товарищ старший лейтенант, сегодня ночью подумал.
– Ночью спать надо, а думать днем.
– Днем некогда, – переложил шапку с колена на колено. – Сейчас личное оружие получать станем. Заглянул я на склад – одних «папаш» нам приготовили. – Так он называл автомат «ППШ». – Неладно это будет.
– Это почему? Хороший автомат, надежный. И магазин емкий.
– Кто спорит? Токо он где хорош? В окопе хорош, в атаке. А для леса громоздок, тут машинка покороче нужна. И магазин… пока семьдесят патронов в него набьешь, руки отморозишь.
– Так в чем дело-то? – командир уже ерзал нетерпеливо: вот-вот выступать, дел еще невпроворот.
– Не подгоняй, дослушай. Идем – все добро на себе. Продовольствие, мины, гранаты, рация и все другое-прочее. А боезапас? Что, тоже на все время запасемся? Да тут одних патронов вагон нужен.
– К чему это все, Михалыч?
– Трофейное оружие надо брать. Во-первых, ихний «шмайссер» короткий, прикладистый, магазин расчетливый. Мы в ту войну похожие финские автоматы подбирали… Другое дело – патроны. Уж что ж мы в тылу у немца его же боезапасом не обеспечимся?
Командир задумался. А Ветеран добавил:
– У всех личный «ТТ», так? А мне один оружейник сказывал, что немецкий автоматный патрон к нему нормально подходит. Вот тебе еще экономия по весу.
– Ну, это еще проверить надо. Все у тебя?
– Кабы так. Как оружие получим – враз на полигон. Пристрелять каждому свое надо, обвыкнуться с ним.
– Ну, это и без тебя известно, – командир встал. – Я уже распорядился.
Вскочил и Ветеран, шапку нахлобучил.
– Скажи санинструктору, чтобы вместо всяких мазей для обморожения гусиным жиром запаслась. Верное средство.
«Шмайссеры» в арсенале нашлись, в нужном количестве, правда, почти все первой модели – без переводчика на одиночный огонь. Но Ветеран сказал, что это не беда. «Пущай привыкают расчетливо стрелять, короткими очередями. От длинной очереди толку мало».
Боец Бабкин был добрый человек, балагур. Запасливый, но не жадный. Всегда у него найдется в вещмешке и фляга, в которой не вода заманчиво булькает, и лишняя пачка махорки, да не абы какой, а настоящей «Моршанской», и линованная бумажка для письма, и запасная горсточка патронов, и заботливо непотраченный обмылочек.
В казарме только и слышится:
– Ребята, у кого кремешком для зажигалки разживусь?
– Бабкина спроси. У него этих камешков на полную роту хватит.
– Хлопцы, белой ниточки на подворотничок не хватило!
– У Бабкина в загашнике две катушки сороковки.
И Бабкин не жалеет своего запаса, щедро делится, не оговаривая просителя. Но и ему от товарищей отказа ни в чем нет. Доброй душе все души добротой отзываются. С таким Бабкиным хорошо и в строю, и на походе, и на привале; спокойно и уверенно рядом с ним и в бою.
Дружен Бабкин со всеми. Но особо выделяет красноармейца Петрова, бывшего студента филфака. Институт его отправили в эвакуацию, кажется, в Куйбышев, но студент Петров пошел сперва в ополчение, а потом каким-то чудом оказался в отряде «Суровый». Бабкин уважает Студента за великие знания, еще не догадываясь, что командир сумел рассмотреть в этом позавчерашнем школьнике будущего вдумчивого, расчетливого, хладнокровного бойца.
Но еще больше уважал Бабкин снайпера Васю Коркина по прозвищу Пионэр. Вообще говоря, в отряде повелось давать прозвища, дружелюбно и метко. Впрочем, это любому коллективу свойственно.
Ветеран, Испанка, Студент… Только у Бабкина прозвища не было – вполне фамилия за кличку сходила: Бабкин внук, к примеру.
– Оперативные псевдонимы, – улыбнулся, узнав об этом, Михайлов и подумал: «Интересно, а как они меня прозвали? Батей, скорее всего. Что ж, не самый вредный вариант».
А вот Пионэр…
На одном из первых собеседований кадровик для порядка спросил Васю Коркина:
– Комсомолец, конечно?
– Не успел, товарищ капитан. Пионэр еще.
Так и сказал: «пионэр». Откуда в отряде это стало известно – тайный мрак, но уже на занятиях и тренировках Васю вовсю звали Пионэром. Он в самом деле выглядел пацаном – худенький, живой, росточком не вышел. Однако Савельев, приглядываясь к Пионэру, не раз говаривал: «Этот покрепше иных и прочих себя покажет. Такие худосочные самые крепкие по жизни, стойкие и устойчивые».
(Так и оказалось. Большие трудности Пионэр переносил с искренней мальчишеской улыбкой, помощи никогда не просил, а сам в любую минуту готов был помочь. Искренне, с полной отдачей своих сил.)
Никому не завидующий Бабкин Пионэру отчаянно завидовал за его мастерство снайпера. Самому Бабкину для снайперской работы не хватало остроты зрения. Да и терпения и выдержки тоже. Но сам Пионэр к своему редкому умению относится спокойно, без гордости. Ну, наградила его мать-природа, чем же тут гордиться, какая в том его заслуга? Кто-то от природы прекрасно рисует, кто-то поет, кто-то пишет книги или делает филигранную работу на обычном станке. «А я хорошо стреляю. И сам не знаю, как и почему. Вижу прорезь, вижу мушку, вижу цель».
– Он еще видит, – с чистой ревностью восхищается Бабкин, – куда летит пуля.
Студент Петров улыбается:
– Боря, Одиссей стрелу из лука пускал через двенадцать колец. Да и наши предки не хуже были умельцами – пять стрел подряд одну в одну всаживали.
Да, ребят подобрали отличных. Все они – молодые, чистые, увлеченные – стали настоящими воинами буквально за несколько дней. В первом же бою. И если кому чего не хватало – опыта, выдержки, умения, – все это они добыли в боях. Не ради славы и наград…
Михайлов выстроил группу.
– Днями выступаем. Рейд будет трудным и опасным. Не все из нас вернутся в часть, говорю об этом откровенно. А еще и потому, что даю время каждому подумать. Если кто чувствует, что задача ему не по плечу, должен отказаться сразу, чтобы не стать обузой товарищам. Позорного в этом не вижу. Лучше поступить честно. – Командир выждал, никто не сделал шага вперед. – Может, кто-то стыдится товарищей… Даю пятнадцать минут на раздумье. Разойдись!
Через пятнадцать минут все двадцать человек снова были в строю. Ни один не отказался.
– Хорошо. Я и не сомневался. Все свободны. Сержант Караева зайдите ко мне.
– Вот что хочу сказать тебе, Аня, – Михайлов прошелся от окна к двери. – Я считаю, что такой рейд не для женщины. Тебя есть кем заменить. Что ты молчишь?
– Товарищ старший лейтенант, я прекрасно хожу на лыжах, стреляю лучше вас. Спецподготовку сдала на «отлично». Радиодело – тоже. Знаете сколько знаков я принимаю и передаю в минуту?…
– Знаю, – улыбнулся командир. – Помню и давешний марш-бросок. С полной выкладкой. Ты его завершила третьей, с прекрасным результатом. Но ведь дело не только в этом. Ведь ты девушка. Месяц, а то и больше будешь постоянно находиться среди мужчин, все время на глазах, понимаешь? Неловко ведь, а? – Он сам стеснялся своих слов. – Бытовые условия… К тому же месяц обещают морозный и снежный. Категорическое поставлено условие: в целях конспирации ни одной ночевки под крышей, ни в селе, ни в деревне. Ночевки в лесу, на снегу. Ты все поняла?
– Я ничего не поняла, товарищ старший лейтенант. Разрешите идти?
Когда Испанка вышла, командир опустился на стул, закурил. Он никогда не сомневался в победе над врагом. А сейчас он был в этом уверен. «Ничего не поняла…»
– В старое время я бы тебя отечески благословил, – говорил генерал-куратор Михайлову. – А сейчас только загружу советами да наставлениями. От них, мне думается, больше будет пользы. Да ты садись, садись. Можешь даже покурить при большом начальстве. – Видно было, что он волнуется, не знает, какими словами отправить этого парнишку в самую середку самой страшной войны на Земле. – Рейд будет очень трудным. Трудным предельно. И успешное выполнение поставленных задач зависит знаешь от чего?
– Знаю, Иван Васильевич. – Они были давно знакомы, несколько лет служили вместе и были дружны – насколько возможна дружба между генералом и старшим лейтенантом. – Успех любого общего дела – это дисциплина.
– Точно! Смотри ты, угадал! – генерал неумело пытался шутить. – Везде и всюду, даже в самом малом. Сегодня не умылся, завтра на посту заснул, послезавтра без приказа отступил.
– У меня таких нет.
– Я тебя не слушаю, – подчеркнул генерал, – я тебе говорю. Во-вторых, мобильность отряда. Утром здесь, вечером там. Мало того что неуязвим, ты этим создашь у противника впечатление, что в этом районе действует не один отряд, а несколько. Отсюда у немца неизбежное распыление сил.
– Товарищ генерал, я об этом в наставлениях читал. Там даже лучше сказано, доходчивее.
– Уж лучше, скажешь тоже. Ведь эти наставления я сам писал. Для таких, как ты. – Генерал явно не знал, что сказать Михайлову в дорогу. Он был солдат и чужд всякой театральности в словах и жестах. – И еще – отношения между бойцами. На дневке – друзья и братья, в бою – товарищи.
– Понял, Иван Васильевич. Я сам так думаю.
Генерал встал, положил ему руку на плечо и наконец-то нашел нужное слово:
– Возвращайтесь, – помолчал, – ни дня без боя. И ни одного боя без победы.
Михайлов дважды за это время выезжал на фронт, в район предполагаемого перехода отряда в тыл к немцам. Изучал на передовой обстановку, особенности обороны противника, местности. Его сопровождали ротный разведчик и командир саперного взвода. Втроем они подбирались практически к немецким окопам, слышали их говор, звяканье оружия и даже ощущали запахи вражеской солдатской пищи.
– Тут товарищ старший лейтенант, – пояснял разведчик, – справа и слева от нас, у соседей, дважды какие-то группы делали попытки пересечь линию фронта. Но все неудачно. Ракет, подлец, не жалеет. Светло по ночам, как в летний день. И огонь плотный – нахрапом не взять.
Михайлов задумывался, прикидывал. Вдруг со стороны немцев застучали ложкой в котелок и донеслось веселое:
– Рус Иван, обедать!
Сапер и разведчик рассмеялись.
– Каждый день такое, ровно в полдень. Хоть часы проверяй.
– А что такое?
– Да просто это. Немец аккуратность любит и режим. У него обед в двенадцать, и тут хоть тресни – перерыв войне. Жрать садятся.
– И вы им аппетит в это время не портите? – спросил Михайлов с иронией.
Разведчик смутился:
– Когда как. Иной раз и не стоит людьми рисковать, чтобы фриц обедом поперхнулся. А жрет со вниманием. В ущерб службе.
– Вот как? – неожиданное решение пришло. – Спасибо, товарищи. Мне пора.
– Откушаете с нами?
– В другой раз, – Михайлов помолчал. – Вот как вернемся, так и откушаем.
– Ну если так… Правда, вы ж можете и другим путем вернуться, – сказал сапер. А можете и не вернуться, подумал.
– Не спорь, младшой, – оборвал его разведчик. – Главное, чтоб вернулись.
В тот же день за полночь обсудили с комиссаром все, что оставалось еще и еще раз обсудить.
– В людях я уверен, – сказал комиссар. – На всех занятиях присматривался. Отбор сделан безошибочный. Когда выступаем?
– Послезавтра.
– А почему не завтра? У нас ведь все готово. Лишний день ожидания…
– Послезавтра обещают обильный снегопад. Северный ветер.
– Понятно. И линию фронта легче перейти, и вернее в ночи затеряться.
– Переходить будем днем, – сказал Михайлов. – В полдень.
– Как это? – выдержанный и всегда спокойный комиссар откровенно растерялся. – Прорыв? Будут большие потери.
Командир объяснил.
– К тому же сильный снег, ледяной ветер, обед в блиндажах, усиленные посты сняты. Проскользнем.
Комиссар покачал головой.
– Огромный риск.
– Ночью там не пройти. Немец ночи боится, сам себе не верит. Бдителен. А днем расслабляется.
– Ну-ну. Как-то это…
– Я уверен, пройдем без выстрела и без потерь.
Накануне перехода в тыл противника Михайлов еще раз побывал на передовой. Обстановка на выбранном участке стала ему предельно ясна, и уверенность в том, что решение принято верное, укрепилась.
– А слева у вас что? – спросил он прикрепленного разведчика.
– Там, товарищ старший лейтенант, у немца оборона тоже слабая, как и у нас. Но мы ее хорошими минными полями подстраховали. И полевая батарея там замаскирована. Хотите там попробовать?
– Нет, мне здесь лучше нравится.
Михайлов снова поднес бинокль к глазам, снова повел им вдоль полосы.
Затишье здесь, по-видимому, было нормальным. В стратегическом отношении ни нам, ни немцам этот участок интересен не был. Тем более удивительно, что вдруг слева зачастила прежде замаскированная батарея. Выстрел за выстрелом, почти без интервала – беглый огонь. И так же неожиданно он смолк – отрубился.
– Что там? – спросил Михайлов.
– Надо посмотреть.
Где траншеями, где короткими перебежками по открытой местности перебрались на левый фланг.
Здесь, у пулеметного гнезда, собрались командиры, неотрывно глядя в завешанную легким снегопадом запредельную сторону, негромко переговаривались.
– Черт его знает!
– На прорыв не похоже.
– Какой прорыв, одна машина. Да еще и с фарами.
– И с сиреной.
И точно, в ближнем тылу послышался пронзительный вой, и сквозь снежную пелену замерцали танковые фары.
– Не иначе кто-то наш пробивается.
– Так точно. В этом районе танковая рота Одинцова разведку боем вела.
– Вовремя огонь прекратили. Да как бы он на мину не наступил.
Рев танкового двигателя был уже хорошо слышен. В него вплетались автоматные очереди. Даже казалось, что доносились суматошные крики немецких команд.
– Наш рвется – точно. А ну-ка, бог войны, кинь пяток снарядов ему в поддержку.
Ударили орудия. Вокруг танка встали разрывы. Стрельба прекратилась.
И вот во всей красе вырвался из снежной замети ободранный и частично обгоревший танк. Подпрыгнул правой гусеницей на полном ходу – точно: на мину «наступил». Но гусеница выдержала противопехотную мину, и танк, преодолев последние десятки метров, остановился перед траншеей, переводя дух. Лязгнул люк механика-водителя, высунулась голова в черном ребристом шлеме.