- -
- 100%
- +
– И что? Много освоил?
– Не очень. Французский, английский, немецкий. Ну, а уж потом, в училище, полностью изучил. А еще после – испанский, – поднял на Сосновского ясный, но непроницаемый взгляд. – Разговорный.
– И там побывал? – не удержался капитан. – Переводчиком?
– Не совсем. Но это… – пощелкал пальцами. – Не для беседы.
– Я понял. Давай, Сима, кушай и будешь с ребятами знакомиться.
Сосновскому этот худенький Сима здорово глянулся. Он вызывал уважение, настоящее мужское уважение тем, что делал свое трудное и опасное дело и ничуть не кичился своим мужеством, не гордился своей судьбой.
Сосновский понимал всю сложность такой работы. Понимал потому, что сам в какой-то степени испытал ее. Несколько лет назад он внедрился в банду Кожуха. К счастью, это длилось недолго. Через неделю началась операция, и он, как говорится, вышел к своим. Но месяцы, а то и годы находиться среди врагов, дружить с ними, давя в сердце ненависть, каждую минуту контролировать свои действия, взгляд, мысли, даже сны… На такое способны очень редкие люди.
И Сосновский не удержался, спросил о том, о чем в их кругу спрашивать не принято:
– Не страшно тебе, Сима?
Серафим улыбнулся, понимая, что стоит за этим вопросом. И ответил опять же уклончиво:
– Дважды, капитан, я по-настоящему испугался. Первый раз в самом начале, когда не вдруг отозвался на свое новое имя. И в другой раз, когда почувствовал, что начал терять самого себя.
– Ну да, настолько вживаешься… Мне это немного знакомо.
Мгновенно мелькнувшее во взгляде Серафима недоумение сменилось пониманием и догадкой.
А Сосновский, глядя в его спокойные глаза, подумал, что изо всех сил будет беречь этого милого Симу как самое ценное в отряде.
Знакомство с ребятами состоялось пока односторонним – они спали. Наверстывали хронический московский недосып.
– Вот этот богатырь, – Сосновский указал на крайнего слева бойца, спавшего в обнимку с автоматом, – Дубиняк. Старший уполномоченный МУРа. Главный в группе захвата. Медведь.
– Это хорошо, – серьезно кивнул Сима. – В нашем деле кроме ума и хватки еще и сила нужна.
– Елочкин, – продолжил Сосновский, теплым взглядом лаская хрупкого паренька, приткнувшегося к Медведю, как к родному папе. – Золотые руки, курсы радистов закончил. Осинин – водитель высшего класса, механик. От велосипеда до самолета. Кленин, Березкин, Липчук, муровские опера, надежные ребята.
Сима усмехнулся, как отец на озорных детишек, хотя и сам не многим был их старше, и сказал то, о чем Сосновскому в голову никогда не приходило и прийти не могло:
– Русский лес. Полный набор. Даже в лице командира.
Сосновский, когда шутка дошла, подхватил, да не очень удачно:
– Главное, чтобы нас на дрова не порубили.
– С такими мыслями, капитан, в тыл, да и вообще на любое задание идти нельзя. Нужно верить в себя и в своих товарищей. Осинкиных и Елочкиных. И Рябинкиных.
Простые вроде слова, но правильные. После них Сосновскому этот Сима еще старше показался. Да не годами, а его непростым опытом, нажитым постоянной тревогой. И как-то увереннее почувствовал себя командир спецгруппы, хваткий опер рядом с этим худеньким долговязым Симой.
– Поднять ребят? – спросил Сосновский. – Для знакомства.
– Не надо. По опыту знаю: можно про запас и поспать, и…
– И поесть! – Плащ-палатка на входе дернулась в сторону, в проеме появился еще один боец с двумя плотными вещмешками. – Товарищ капитан! Продовольствие доставлено. Повышенной калорийности.
– Это ефрейтор Кочетов, – пояснил Сосновский, – армейский разведчик. Приданная нам боевая единица. Большой специалист по части что-нибудь достать, взять… Харчишки, выпивку, «языка».
– И языки есть, товарищ капитан, – похвалился ефрейтор. – Говяжьи. Две банки. Повышенной категории.
Бойцы, как по команде, распахнули глаза, сели, будто и не спали вовсе. Иные даже оружие в руках уже держали.
Сосновский представил Симу, его украдкой, с профессиональным интересом осмотрели, но большее внимание все-таки досталось Кочетову.
– Его к нам из взвода разведки откомандировали, – пояснил Сосновский Симе.
– Я знаю, – тот опять улыбнулся своей неопределенной доброй улыбкой – будто он все время был в себе, а то, что снаружи, доносилось до него как бы через туман постоянной задумчивости.
«Все-то он знает», – с одобрением отметил Сосновский.
– За нарушения дисциплины нам сплавили? – спросил он Симу.
– За фамилию. Аналогичная история. У них во взводе – Курочкин, Орлов, Голубев, Гусятников, Уткин… Их курятником стали дразнить. А взводного за глаза – Индюком. Вот и решил комроты курятник расформировать.
– А Кочетова, – догадался Сосновский, – первым поперли, за язык. Есть у него такая слабость. Афоризмами шпарит. Да вы его сами о чем-нибудь спросите. Тогда поймете.
Старший лейтенант Сима не стал ждать удобного случая:
– Товарищ ефрейтор, где вы все это добро раздобыли?
– Где что плохо лежит, товарищ старший лейтенант, само собой в руки просится.
– А кто руки распускает, – напомнил Сима, – тому по рукам дают.
– Во! – обрадовался Кочетов. – Точно! Я же говорил: общение с умными людьми обогащает мозговую оболочку.
– Не забывайтесь, ефрейтор, – одернул его Сосновский.
Едва вскрыли банки с языками, вошли старшина и два сержанта. Сложили на плащ-палатку немецкие автоматы, сумки с магазинами, на столик поставили рацию.
– Я со своим пойду, – упрямо заявил Дубиняк. – Я своего «папашу» ни на какого немецкого фатера не променяю.
Сосновский ему не возразил, хотя понимал, что во вражеском тылу вражеское оружие практичнее, хотя бы в отношении боеприпасов.
– А это для вас, – сказал старшина Сосновскому и Симе, протягивая вещмешки, – примерьте. Форма немецкая. И «парабеллум» для господина обер-лейтенанта.
Сосновский брезгливо накинул шинель с нашивками фельдфебеля, Сима привычно – офицерскую. Дубиняк, взглянув на него, даже присвистнул. А Кочетов сказал:
– У меня, товарищ старший лейтенант, прямо руки зачесались «языком» вас в штаб доставить.
– Хорошо – не расстрелять, – холодно улыбнулся неузнаваемый Сима. И что-то презрительно добавил на немецком языке. Тощий ариец, с надменным и одновременно пустым взглядом.
И в который раз порадовался Сосновский такому надежному, талантливому напарнику. Из тех, кому доверяешь больше, чем самому себе.
Разобрали оружие, проверили, подогнали ремни. Кочетов повозился в углу с противогазом, изрезал зачем-то маску на ленты. Сосновский сделал ему замечание. Сима внимательно изучил офицерскую книжку, которую вручил ему старшина. Старшина же забрал некоторые личные вещи: документы, письма, ордена. Наград мало было, у оперов они на Петровке, в сейфах хранились.
Явился вестовой от командира разведроты, доложил:
– Все готово, товарищ капитан.
Холодком от его слов в теплом, уже обжитом закутке потянуло.
– Двадцать минут на сборы! – скомандовал Сосновский.
Да какие там особые сборы. Маскхалаты подогнали еще накануне, лыжи с лямками стояли снаружи у стены. Покурили на дорожку. Вещмешки – за спину, автоматы – на грудь. Попрыгали. Ничто не гремит, не брякает. Пошли.
Дубиняк на секунду вернулся, хозяйственно лампу на столе загасил. И больше никаких следов пребывания группы в старой конюшне не осталось.
Вытянулись в строчку, зашагали на позиции полка. Шли молча, тихо, только снег поскрипывал под валенками, да порой шелестели завязки маскхалатов по плечам.
Ночь безлунная была (месяц где-то прятался), но сильно звездная. Морозец холодил, подгонял немного. Подрагивали плечи бойцов, передергивались…
Встретил их в траншее командир разведроты. Рядом стоял телефонист – за спиной катушка с проводом, в руках аппарат. Здесь же бородатый сапер с большими ножницами.
Сосновский определил порядок следования: сапер, Кочетов, командир группы, остальные следом.
– Передай по строю, – шепнул он Дубиняку-Медведю. – Ползти след в след. Шаг влево, шаг вправо…
– Ясно, командир. Считается побегом, конвой открывает огонь без предупреждения.
– Смешки отставить.
По траншее прошелестел приказ.
– Готовы? – спросил комроты.
– Готовы.
Он взял у связиста аппарат, крутанул ручку, сказал негромко:
– Вызываю шестого. Давай, бог войны. Огонь!
Разом убили тишину три залпа батареи. Взвизгнули в ночи ушедшие в небо мины. Раздалось дружное «ура!». На поле перед траншеей замелькали едва заметные фигуры. А группа, перевалившись через бруствер, уже пахала снежную целину ложбины.
Сосновский полз за разведчиком. В свете ракетных вспышек дивился, как ловко, ужом, вертелся Кочетов. Он будто ползал лучше, чем ходил. Не отставать от него было трудно.
Ложбину миновали нормально. Притаились по остановке сапера. Тот ловко перекусывал колючку, закончил, отодвинулся в сторону.
– Удачи вам, ребята, – шепнул он. – Проволоки не касаться.
– Проволоки не касаться, – передал Сосновский.
– Там, метров через сто, уже в рост можно, перебежками, – подсказал сапер. – Не просматривается.
Благополучно миновали и проволочное заграждение. Бегом ворвались в рощу. Сзади затихла атака, будто бы захлебнулась.
В роще встали на лыжи, до этого их волокли за собой на лямках. Лыжи для разведчика – хороший след. Только очень знающий следопыт, таежник, сможет определить по лыжне, когда и сколько человек прошли и какой груз они имели за спиной.
Шли ходко, бросая взгляды по сторонам. Роща была пуста, разведка не ошиблась. Постепенно она становилась все уже, но гуще и наконец незаметно слилась с лесным массивом. Сосновский скомандовал остановку. Проверить, все ли ладно со снаряжением, сориентироваться.
– Кажись, прошли, – отдуваясь, сказал Дубиняк.
Он загрузился больше других. Помимо личной клади нес на широкой спине еще и рацию. Да пояс оттягивали запасные диски и две тяжелые противотанковые гранаты – кто знает, что может понадобиться в оперативном рейде по тылам противника.
Первое время группу вел разведчик Кочетов – он эту местность хорошо изучил, с осени еще брюхом не раз пропахал. Махом, одним броском пересекли шоссе со снежными переметами. Пошли лесом вдоль него, прислушиваясь к шуму машин.
Со светом углубились в лес. Здесь безопасно было. Немец без особой нужды, без приказа в лесную чащобу не полезет. Он уже хорошо знал, что такое «руссиш партизанен».
Выбрали со всех сторон закрытое местечко, расположились на краткий отдых. Развязали вещмешки. Кочетов, выбрав погуще куст, стряхнув с него снег, разложил под ним костерок.
– Не бойся, командир, – сказал он Сосновскому. – Дымок пока через ветки проберется, без следа растает. А горяченького – кому не хочется.
Горяченького всем хотелось. Выпили крутого чая, передохнули, перекурили. Пошли дальше, все так же придерживаясь шоссе. Снег здесь был глубок, рассыпчат. Трудно давался путь из-за валежника – тормозил лыжи, выворачивал. Кустарник цепко хватался ветвями за маскхалаты. Через два часа хода остановились.
– Долго идти будем, – сказал Сима.
– И то, – поддержал его Кочетов. – Лучше быстро ехать, чем долго идти.
Такой вариант был предусмотрен.
– Но лыжи не бросать, – решил Сосновский. – С собой возьмем.
– Смотря на чем поедем, – уточнил разведчик. – А глаже всего нам будет в какую-нибудь колонну впариться.
В этом резон был. Колонна идет своим ходом, ее не задерживают на постах, проверяют лишь головную машину. Но вот как в нее «впариться»?
– Машину подходящую я остановлю, – твердо обещал разведчик. – Ваше дело – ее взять.
– И как ты ее остановишь? – спросил Дубиняк. – «Машина, стой! – раз-два!»
– А у меня прибор есть, – Кочетов вытянул из кармана брюк… рогатку. Из другого кармана – горсть металлических штучек.
– Что это? – спросил Сосновский.
– Ежики. Партизаны со мной поделились. Они их по дорогам разбрасывают. Скаты ими пробиваются – просто так.
Сосновский взял «ежика», положил на ладонь сваренные между собой острые стальные треугольнички. Как бы ни упал такой «ежик» – одно острие всегда вверх торчит.
– А дальше что?
– А дальше, командир, – Кочетов хвастливо помахал рогаткой, – продолжайте движение. Со всем вниманием. Метров на триста вперед, – и пояснил: – Машина ведь после прокола враз не встанет, вот вы ее там и ловите. А я вот здесь залягу, место удобное.
И Кочетов исчез за придорожным сугробом, будто его и не было. Только проворчал, невидимый:
– А командир еще спохватится, что противогаз пожалел.
Сосновский повел группу дальше, вдоль шоссе, выбирая место для засады. Вскоре такое место нашли – лес здесь подобрался к самой обочине, а шоссе хорошо просматривалось в обе стороны.
Залегли. Стали ждать. Сима передал по цепи:
– Курить, как старший по званию, запрещаю.
А Сосновский подумал, что, наверное, оно так. Здесь у Симы армейская книжка лейтенанта, а у себя он, скорее всего, полковник.
Ждали долго. Но операм ожидание привычно. Зато и насмотрелись. И туда, и сюда непрестанно шла техника. Танки, бронетранспортеры, над бортами которых, как опята с пенька, торчали головы в касках. Крытые грузовики. Тягачи с орудиями. Легковые с охраной из мотоциклистов. Однажды на запад прошла колонна нашей техники – в основном танки. Некоторые шли своим ходом, некоторых, как упрямых быков, тянули на прицепе, видимо, к железной дороге. Металл в Германию тащат, не иначе. Хозяйственные, сволочи. Проводили колонну злыми взглядами.
Сосновский очень надеялся на ловкость и смекалку Кочетова. Дело, конечно, он затеял непростое. А с другой стороны – ну щелкнет перед машиной вроде как камешек – передний грузовик скатами его выбросил. Не граната ведь. Правда, расчет и точность нужны идеальные. Но Сосновский надеялся…
А машины все шли – видно, немцы тоже готовились.
Прошла еще одна колонна. В середке ее солдаты горланили песню. Сосновский уловил:
Воль-га, Воль-га, мут-тер Воль-га…
Выругался, не сдержавшись: все им испоганить надо. Своих песен, что ли, не хватает…
Еще одну колонну разочарованно глазами проводили – шла на север, не в ту сторону.
А вот, похоже, и наша! Колонна была сформирована в основном из грузовиков. Шла тягуче, тяжело груженная. По значительным интервалам между машинами можно было заключить, что везли боеприпасы. Сосновский подал знак: «Внимание!»
Тупорылый, крытый брезентом грузовик зашлепал спущенным скатом, притормозил, прижался к обочине, стал. Следовавшие за ним машины, не останавливаясь, объезжали его.
Замыкал колонну небольшой открытый вездеход. Водитель, офицер в фуражке с шерстяными наушниками, два автоматчика в касках. Остановились сзади грузовика.
Тем временем его водитель уже выдернул из-под сиденья домкрат и прилаживал его под задний мост. Из кузова выпрыгнули солдаты. Четверо. Разминаясь, гоготали, закуривали, мочились. Никто из них водителю не помогал.
К нему подошел офицер, стал что-то громко и грубо выговаривать.
– Что он говорит? – одними губами спросил Сосновский Симу – они лежали рядом.
– Говорит: «Свинячий зад! Пять минут на замену колеса! Через три минуты – догнать колонну!» – тоже одними губами ответил Сима.
Офицер вернулся в вездеход, и тот пошел вдогон колонне. Позади него свинячьим хвостиком завивался дымок выхлопа. Шоссе опустело.
«Берем! – дал знаком команду Сосновский, когда водитель заменил колесо. – Того, что в кабине, берем „языком“. Остальных – ножами».
Знаками же выбрали: кто кого бьет и берет.
Вылетели из леса, откуда ни возьмись, белые фигуры. Мгновение. Медведь выбросил из кабины фельдфебеля, оглушил одним ударом, забросил его в кузов через задний борт. Трупы солдат, забрав их автоматы, швырнули за сугроб. Из-за которого возник запыхавшийся Кочетов. Попрыгали в кузов, задернули задний свес брезента.
Сосновский сел за руль, Сима – рядом. Быстро сбросили белые маскхалаты, оставшись в немецкой форме: Сосновский – фельдфебель, Сима – обер-лейтенант.
Сосновский вышел из машины, обошел ее кругом, постучав сапогом по скатам. У заднего борта остановился.
– Медведь, как фриц очухается, допроси.
– Понял, командир.
Дубиняк немного знал немецкий – его матушка преподавала в школе язык.
Сосновский вернулся в кабину, машина, зарычав, тронулась…
Отряд «Суровый»
Линию фронта перешли легко, на одном дыхании. Не звякнув, не брякнув. Не вызвав ни окрика, ни тревожного выстрела. Хорошо сказались и отбор, и подготовка бойцов.
Пройдя Семеновский массив кромкою, углубились затем в лес, где уже не могло быть противника. Остановились. Выставили охранение. Проверили снаряжение. Михайлов пожал руку сопроводившему разведчику. Тот козырнул всем сразу и тут же исчез.
– Можно закурить, – разрешил командир. – Что тебе, Савельев?
– Вопрос имею. Как пойдем? Цепочкой или вразброд?
– Тебе, старшина, других забот нет? – подошел Сафронов. – Учеба кончилась, работа началась.
– О том и говорю. Если след в след пойдем, такую для немца лыжню проложим, ровно танк пропахал.
– А если по-твоему, вразброд, – тут же возразил Сафрон, – немец нас подсчитает.
– Отставить разговоры! – прервал их командир. – Движение по факту.
– А наследим?
– Снег метеосводка до ночи обещала.
– Она наобещает… – непримиримо проворчал Савельев.
– Склочный ты мужик. – Сафрон докурил папиросу, глубоко втоптал окурок в снег. – Не дай бог с тобой под одной шинелькой ночевать.
– Еще позавидуешь.
Командир и комиссар отошли в сторону. Михайлов смахнул с пенька снег, сел, положив на колено планшет.
– Смотри сюда, комиссар. Установочные данные я получил, маршрут следования нам указан. Однако предписано завернуть в село Слащево, это вот здесь, вблизи Уваровки.
– Что так? – удивился комиссар. – Это же отклонение.
– Отклонение, – он вытащил из планшета доставленный мотоциклистом пакет. – Приказано временно принять в свой состав спецгруппу, оказать ей необходимое содействие в выполнении оперативного задания.
– Что за группа? Зачем это нам?
– Приказ обсуждению не подлежит, – командир усмехнулся. – Только исполнению. Группа из сотрудников уголовного розыска, с особым секретным заданием – вот все, что мне известно.
– Муровцы, значит… – комиссар задумчиво соскоблил с усов сосульки. – Тогда ясно. Будут «языков» брать. В больших чинах и в достаточном количестве. Это они умеют – выследить и выдернуть.
– Я такое решение принимаю. Следуем своим маршрутом, по основному заданию. В Слащево нужным временем отправим разведку – двух-трех бойцов. Для установления контакта. Пусть условятся о средствах связи и более конкретно о той помощи, что будет им надобна.
– Не проще ли связаться с ними по рации?
– Может, и проще, – коротко ответил командир, – но запрещено. Все, – Михайлов встал, – выдвигаемся.
И, словно по его команде, за линией фронта летней грозой загрохотали орудия.
– Артподготовка? – насторожился комиссар.
– Нет, это нам в помощь, отвлекают с этого участка. Чтобы противник не заинтересовался.
Снова обильно повалил снег. Потемнело. Шли друг за другом, похожие на почти невидимые белые призраки. И только хриплое дыхание выдавало их земную суть.
Федор Сафронов, повесив свой вещмешок на грудь, приладил на спину зачехленную рацию. Шел позади Анки, стараясь хоть взглядом помочь ей.
Но шли хорошо, благодарно вспоминая жестких инструкторов, изнурительные марш-броски, гимнастику до седьмого, да и куда больше, пота. Первый переход, по лесу и в двух местах полем, дался легко. Шуточки по пути не бросали, песенки не запевали, но и уныния от усталости не было. Молодость любит свои силы чувствовать. Главное – чтобы она их на правое дело нацеливала. Ну, у этих-то ребят цель была правильная и единая.
Снегопад ослабел, сумерки близились. Вышла навстречу разведка. Доложили:
– По шоссе идет обоз, десять подвод. Сопровождения и охраны нет. Сопротивления не окажут.
– Атакуем? – спросил комиссар. – Постепенно вводить ребят в боевую обстановку времени нет.
– Оно и нашей задаче не противоречит, – командир почесал переносицу.
– Я вас понял. Хотите ребят проверить?
– Обкатать. И уверенность им придать.
Командир расстегнул планшет, повел пальцем по карте:
– Дорога на Тропарево. Здесь она делает петлю. Сафронов, десять человек с тобой. Вот здесь срежешь, вот тут встретишь огнем. А мы им отступить не дадим. Команда всем – огонь на поражение, взять двух офицеров. К бою!
Словом, стратегия простая. И тактика тоже.
Федя Сафронов руководил подгруппой захвата. Грузный, но ловкий по-кошачьи, он в тренировочных схватках, в рукопашной, на ножах всегда был первым.
Быстро встали на лыжи, разобрались на две группы, разошлись в стороны. Исчезли. Только легко осыпался твердый снег с потревоженных ветвей.
Сафронов вывел своих бойцов к месту засады; залегли в молодом густом ельнике с двух сторон дороги. Напряженное ожидание длилось недолго. Сначала послышалось короткое ржание, затем донесся скрип саней по мерзлой дороге, прозвучал чужой говор.
Подпустили вплотную, ударили из автоматов; кувыркаясь, полетели гранаты. Обоз смешался, раненая лошадь, упав, с визгом забилась в оглоблях. Ездовые стали разворачиваться, солдаты попытались ответить огнем. Но поздно. Задние повозки, с трудом развернувшись на узкой, зажатой меж сугробов дороге, мешая друг другу, рванули назад, не вступая в бой. Вытянулись, погнали лошадей. И это поздно – вторая группа встретила кинжальными очередями. И все стихло.
Бойцы быстро загрузили двое саней. Остальных лошадей выпрягли, сани со всем, что там оставалось и что не понадобилось, подожгли, благо в санях щедро была навалена солома. Все получилось четко и слаженно – совсем как на тренировках.
Возбужденные, радостные, вернулись на место стоянки. Весело обменивались впечатлениями от первого боя.
Однако надо было срочно менять дислокацию. Очистили от снега подходящую воронку, уложили на ее дно лапник, на него – немецкие шинели, а на них добытое оружие и боеприпасы. Отдельно командир сложил в кожаную сумку часы, карманные и наручные, жетоны с мундиров, наградные кресты, документы и фотографии.
Лошадей застрелили, тут же разделали и сложили конину туда же, вновь укрыли лапником и брезентом с саней, засыпали снегом. Ветеран Савельев сделал на двух деревьях приметные затесы, командир отметил «закладку» на карте. Быстро допросили пленных.
Сафронов приволок пожилого фельдфебеля с усиками под Гитлера. Отвесил такую оплеуху, что тот упал на колени в снег, да так и остался, бормоча:
– Гитлер капут! – вздел руки в детских, с узорчиками варежках.
– Это мы и без тебя знаем. Куда обоз шел?
Ответил что-то по-немецки. Подошла Анка. Перевела вопрос. Говорит:
– Шли в Тропарево, сдать на склад имущество.
– Врет как немец, – сказал комиссар. – В Тропареве никаких складов нет. Ну-ка, Федор, тряхни его еще разок от всей русской души.
Федор поднес к сопливому носу фельдфебеля свой убедительный кулак и сказал Анке:
– Переведи слово в слово: «Если ты, морда фашистская, и дальше будешь врать, то я тебя повешу вот на этой сосне без штанов. Чтобы голодные вороны склевали все твое главное хозяйство… Ферштеешь, гад?»
Анка, смутившись, перевела.
– Что так коротко? – подозрительно уточнил Федор.
– Он ворон не опасается. Он одного боится – шиссен.
Немец замотал головой:
– Нихт шиссен! Нихт. Их бин… думкопф.
– Это точно. Дурак, что к нам войной воперся. Сидел бы сейчас со своей фрау, пиво бы пил. А теперь висеть будешь.
Немец, похоже, понял. Перевернулся набок, стал на колени, застучал в грудь кулаками, захлебываясь, залопотал. Анка быстро переводила.
– Говорит, он добрый. Никого не обидел. У него дети…
– Добрый? – недобро усмехнулся Федор. – А ты спроси его, с чьих рук он варежки содрал? С живого пацана или?…
– Хватит! – вмешался командир. – Ничего он не знает. Офицеры больше скажут. А этого… – мотнул головой.
Немец обмочился.
– И как эта шваль до Москвы дошла? – изумился Бабкин.
– Если бы только шваль, – сказал комиссар. – Но у них и другие есть. Опытные бойцы, всю Европу положили. Так что не расслабляйся, Бабкин.
– Погреться бы, товарищ командир, – предложил Савельев. – Дерева здесь густо стоят, ни с одной стороны огня не углядеть.
– Давай, старшина. Отметим первый бой хорошим обедом.
Вскрыли пару трофейных ящиков и коробку.
– Шнапс! – обрадовался Сафрон. – И консервы с шоколадом. В честь первой победы, товарищ командир?
– Обязательно, – командир оглядел усевшихся возле костра бойцов. – С боевым крещением вас, комсомольцы, партийные и беспартийные.
– Таких у нас нет, – сказал комиссар. – Все мы в своей партии. Вы сегодня впервые схватились с врагом. И не так уж он очень страшен, правильно говорю?