Моя Усть-Лаба

© Людмила Гущина, 2026

ISBN 978-5-0070-6785-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие

Наряду с тем, что косвенно занимаюсь внуками, детей воспитывать уже поздно, решила исследовать своё генеалогическое дерево. Неожиданно поняла, что могучие корни, мои предки, до сих пор действенно питают крону — нас, потомков. Предки, как вы всё вынесли? И Ледовое побоище, и Куликово поле, да и вообще — изгнание из Рая.

Листаю старые фотографии. Всё как у Вероники Тушновой:

Как-то стала участницей январского профсоюзного съезда в Москве. Привычный официоз неожиданно разбавили экскурсионной поездкой на автобусах во Владимир и Суздаль.

Зима. Сильнейший злобный мороз с жестокой вьюгой и гололёдом. Замёрзли до состояния сосулек, околели, вымотались. Оказались не готовы к неожиданной спонсорской поездке. Нервы на пределе. Командировка затягивается, дома ждут, одеты не по сезону легко. Все просто отупели от обилия эмоций, погоды, бытовых неурядиц.

На улицах — полное отсутствие людей, транспорта. Только бесконечный простор, метель, снег, опять снег, опять метель. Ты один на один со временем, с пространством. Масса впечатлений за минимум времени.

Успенский и Дмитриевский соборы, монастырские ансамбли в окружении стен и башен. Гид нам достался замечательный. С ним стали участниками давних событий XIII века — окружающая действительность способствовала этому впечатлению.

— Со страстью коллекционера собираешь их в своей душе, и они смягчают тяготы жизни, вселяя какую-то необъяснимую надежду. Древний город словно предлагает нам свой молчаливый великодушный союз. Не обмануть бы его доверия!

Я согласна с гидом. Смотрим диораму в экспозиции Золотых ворот. Осада Владимира монголо-татарами в 1238 году. Стрела времени. Так ясно и живо, так страшно, мучительно страшно.

Я пытаюсь вспомнить забытое, очень важное для меня событие. Сосредоточилась, напрягаю память. В голове что-то замкнуло. Пронеслись перед глазами какие-то трагические жизненные вехи, которые произошли почему-то со мной много веков назад. Генетическая память?

Представила себя с моими предками-одногодками, вернее, я сама была этим предком на этой стене. И неожиданно для себя пожаловалась экскурсоводу:

— Как я устала обороняться, лить эту горящую смолу, кипяток, бросать эти тяжёлые камни в эту круговерть. Видеть эти свирепые лица. Бояться за своих детей в соборе.

Заболела спина, заломило руки, в лицо полыхнуло жаром.

И вдруг слышим от делегата из Татарстана:

— А как я устал нападать, бояться за жизнь своей семьи. Я вспомнил твоё лицо, ты лила кипяток из котла на мою голову. Ты обварила мне руки, обожгла лицо.

У него с памятью произошёл тоже какой-то сдвиг, замкнуло. Мы уставились друг на друга. Я испытала какую-то досаду: чего это я ляпнула, стыдно даже.

С удивлением услышали от озабоченного экскурсовода, что и горящая смола была, и кипяток, и дети в соборе. Всё здесь, на этом самом месте. И что «монголо-татары» (сейчас это выражение в историческом ракурсе считается некорректным) везли с собой на войну обозы с семьями. Семьи ожидали основное войско в лагерях как заложники, и их жизни зависели «от выполнения поставленных задач».

— Не стесняйтесь своих эмоций, это в вас говорят ваши предки на генном уровне, — сказал экскурсовод. И тихо добавил: — Я тоже там был в соборе. Я был ребёнком. Вы меня не помните? А я вас запомнил, и вы мне снились ночами.

Иллюзия перехода в другое время, массовый гипноз, психоз, память глубины веков? Что с нами случилось тогда? Стеснялись друг друга на обратном пути, не заговаривали об этом владимирском феномене. Но болела спина, горели руки, полыхало лицо, несмотря на минусовую температуру в автобусе.

Низкий поклон вам до земли, наши гордые предки. Нет, ПРЕДКИ. Вы остались в нашей памяти, мы вас ощущаем душой. Чувствуем вас волнами из космоса. Сливаемся с вами в мироздании. Ждите нас.

Утешила, успокоила, напомнила моя любимая Вероника Тушнова.

Мои истоки

Реальность переплетается с легендами, вымыслами, фольклором, сказками.

Вначале была череда предков, может быть, произошедших от обезьян, как утверждает теория Дарвина, или от космических пришельцев, а может, и от самого Создателя — рассматриваются разные теории, и ни одна не имеет доказательств. Потом были вольные казаки. Один из них — былинный Дончак.

И, наконец, согласно семейной легенде, родился Павел Гуща — прозвище, а может, уже и фамилия первенца донского казака Дончака. Никто из сверстников не мог сравниться с Павлом в ловкости и выносливости. Мальчик вырос большим, бесстрашным и добрым великаном.

— Евойный батько с маткой с самово батюшки-Дона, а деды евойные от Сечи самой Запорижской. А кровей-то, кровей ато намешано. Знамо, людины вольные. Дуже волюшку кохали. Родичи Павлушины переселилися на Кубань. Наказ такой вышел от казацкова начальству да от самоёй царицы.

На лошадь Павло садывся, у того лошака и ноги гнулися — здоровенный був, як тот тур. А кулаки с дыню. Но не шкодничал, ни. Тихова ндраву був. Бойцовый, кулачник, охотник — знатный. Как Илюшка-то, Муровец. Тот був наипервущим атаманом.

А Павло… Ежели на саблях, кинджалах, а то и на ножах засапожных, то в саму гущу ворогов. Лесовых кабанчиков, секачей значитца, немеряно добывал. Ведмеди были немалые. Шкуры-то медвежачьи на тулупы пошли. В сенцах видали шубёнки — состарились, а фасон держат. Это, мабудь, от Павла будя.

А рыбачил — сети сполна. И щучка, и сомишка, и стерлядка. А раки? С верхом намёты огроменных, што твоя кошка. Знатный добытчик був. В саму гущу нырял, не трухал, ато и Гуща посля прозвали, — напевно, неспешно повествовала бабушка так ярко и красочно, как будто сама присутствовала при этих событиях.

И рыбу ловила, и раков из сети доставала. Полусказка, полулегенда, полубаллада надёжно усыпляла нас с братом.

«И я там был, мёд-пиво пил, по усам текло, да в рот не попало».

Бабушка «гутарила», перепрыгивая с одного языка на «другу мову», да так, будто «спивала писню».

В XV — XVI веках на окраинах Руси сложились Донское и Запорожское казачества, прикрывавшие собою южные границы государства Московского от набегов татар и турецких янычар. Это мы изучали по школьной программе.

Территорию от правого высокого берега реки Кубани до Дона стали называть Черноморией, а её первых поселенцев — черноморскими казаками.

Река Кубань с 1774 года — южная граница России.

Край высоких гор, бескрайних степей, богатых лугов и лесов, множества рек, озёр, лиманов. Самая яркая жемчужина в Короне Российской Империи.

Кубанские земли в то время были заселены мало. И непроходимые чащи леса, гущи камыша и плавни создавали тревожную военную ситуацию.

Через Усть-Лабинские земли прошли все известные Кавказу кочевники.

И прошло ни много ни мало — двести сорок пять лет с тех пор, как знаменитый полководец Александр Суворов укрепил Кубанскую линию обороны, приказав расчистить заросли, усилить пикеты, кордоны. Суворов был назначен командиром Кубанского корпуса.

В марте 1778 года Александр Суворов прибыл к устью Лабы, где спускалась к берегу непроходимая лощина, а с запада возвышался обрыв. На горе и порешил поставить казачий редут.

За казачьими войсками закреплялись в общее «вечное владение» большие пространства лучших земель.

В реестре перечислялись немалые живые богатства Кубани: олени, косули, кабаны, куницы, барсуки, и даже туры, зубры, коршуны, ястребы, дятлы, кукушки, чилим, ива, тополь, белая акация, дикие яблони, груши.

В 1860 году образовалась богатейшая Кубанская область.

Родители Павла попали в крепость Александровскую благодаря государыне Екатерине и Черноморскому казачьему войску.

Заселены были крепости донскими казаками после двухгодичных восстаний, уговоров и усмирения.

В 1794 году казаки основали первые сорок поселений — куреней. Их стали называть станами, станицами.

Среди первых станиц появилась и Усть-Лабинская на правом высоком берегу Кубани. В станице построили четыреста хат.

Казаки станицы Усть-Лабинской вошли в состав Кубанского казачьего полка.

Когда моя тётушка, папина сестра, рассказала бабушке Пелагее, что территория Усть-Лабы возвышается над уровнем моря на семьдесят метров, появились новые подробности нашего жития:

«На высочущей гори, и где взмахали крылами токмо орлы, Бог поклал свой нимб. Он сказывал, что токмо здеся лучшие ратники схоронят свои семьи от ворогов, а сами будут биться с нечистью до последняй кровушки. Токмо Усть-Лаба под заступкой Бога».

Сверху из крепости хорошо просматривалось устье реки, там, где впадает своенравная Лаба в грозную Кубань. И пропадает Лаба, перестаёт существовать, отдаёт свои воды старшей сестре. А сама остаётся только в названии крепости.

Вот что писали в 1970 году в справочной литературе: «Чудесная панорама слияния рек, между руслами которых зеленеет лес; начинающаяся от моста лента дороги с рядом высоких белолистных тополей, делящая надвое левобережную низину; бурное течение реки открывается взору».

В 2024 году моей родной Усть-Лабе исполнилось двести тридцать лет — солидный, зрелый возраст.

А на левом покатом берегу — аулы адыгейцев.

Их предки, натухаевцы, проживали здесь издавна. Адыги — народ боевой, сродни чеченам, аланам.

Крепость Майкоп звалась «долиной диких яблонь».

У адыгейского писателя Тембота Керашева читаю: «По обычаю, усвоенному ещё издревле, аул теснился к реке. Скрытый в густой зелени кудрявых верб и акаций, он, казалось, был напуган прошлыми бедами… Высокий, тонкий минарет мечети маячил в прозрачном воздухе, и полумесяц на нём блестел, как надмогильный знак».

Казаки несли караульную службу, заменив собой пограничные войска. Схватка не на жизнь, а на смерть, постоянная борьба — это по-казачьи.

Павел защищал рубежи родной земли. А что ещё должен делать богатырь? Служить Отечеству, защищать отчий дом, живота не жалея.

Прошли лихие годы. Женился к тридцати годам. «А тож, справную узял с форштату, ну, с самоёй крепости будя. Тоже ж казацких кровей. У ей усе сродники служивые людины, казаки значится».

Форштадтом называли слободку, маленькое военное поселение, обнесённое земляным валом. В крепости находились то рота гренадёров, то рота мушкетёров, то эскадрон гусар, видимо, «летучих».

Родились дети — мальчик и девочки — и стали Гущиными.

Сергей Павлович был первенцем. Окончил церковную школу. Казак. «Есаул, а як же. Красавец наипервущий. Карахтером вин тихай був, но як зыркнёт глазищами — у-у-у. Белобрыстенький, курносенький. Чернявых да горбоносых сроду в родне не водилося».

Бабушка, как фея-крёстная, прожившая тысячу лет, всех знала в десяти поколениях, со всеми была знакома, присутствовала при всех событиях.

Я этим сказаниям безоговорочно верила. Очень гордилась своей родословной.

Из очередного военного похода есаул привёз красавицу черкешенку, которую его казаки захватили с обозом.

Видно, она очень полюбила бравого есаула, если приняла его веру, поверила в него как в своего бога. Оставила прошлую жизнь, хотя за неё родственники предлагали богатый выкуп.

Родила Сергею троих детей: двух девочек и сына Георгия.

«Померла смолоду, горевала, видать, на чужбине. В шальварах, замотанная по глазыньки, як кугутка, энта Зулейка. А заспивае, ото горлинка курлычет. Вокруг усе слезми заливаются. Гарна дивчина, — как сказку слушали мы бабушкин напев, — отседова пишла уся чернобривая родня».

И сейчас в нашей родне встречаются горбоносые кудрявые красавцы — брюнеты с чёрными сверкающими глазами, со сросшимися на переносице бровями.

Красивые, как боги, «киношные» Гришки Мелеховы. С кожей смуглой, как у детей Востока, и с необузданным характером.

Если обида, то навек: «Отрежу и убью». Гордецы — порывистые, неподкупные и тяжёлые в общении. Несдержанные, резкие, но очень гостеприимные: «Похвалил — бери, дарю, а то убью».

Что поделаешь — гены, они и через века — гены.

У Георгия в браке родилось четверо сыновей. Одни сугубо восточные и по лицу, и по характеру, другие — более равнинно-русского склада.

Когда молотили зерно и поднимался сильный ветер, который мешал работать, братья-джигиты хватали пустой мешок, мгновенно наполняемый ветром, и били его цепами, как виновника простоя: «Отрежу и убью».

Мой троюродный брат Геннадий, внук бабки Ельки, вылитый красавец-чеченец. Не одна девушка или молодушка, вздыхая, смотрела ему вслед.

Гущин Павел Георгиевич был старшим сыном. Родился в 1878 году. Погиб в 1924 году. Не прожил и полвека на этой земле.

Кроме сына Андрея и дочери Елены, Ельки по-домашнему, было много детей в роду, но они умирали при рождении или в раннем возрасте.

На старом кладбище, почти на краю обрыва у яра, откуда видны обнявшиеся в схватке Лаба и Кубань, на родовых могилах Гущиных растут непроходимые, как джунгли, заросли кроваво-красной сирени.

Это Вероника Тушнова. И у неё был свой куст сирени в роду.

Сирень вырубали, но она разрасталась непомерно, буйно цвела и приторно, липко пахла кровью.

«Отступитесь, — говорила бабушка, — она кровушкой детиночек напитана. Тама детушек в земельке, без гробиков, но со слезми, почитай полсотня схоронены. Под сиренькой и схоронены. Нас дожидаются, ангелы, души безгрешнаи. И от болезнев помирали, и с голодухи пухли, и убиенные были. В Царствии Небесном таперича».

Кроме этого страшного похоронного куста сирени, на кладбище — более ста могил предков.

И горькое начало положено бабушкой уже на новом кладбище, на Вольной.

Дожидаются нас, покоятся в земле, а их души, я думаю, в раю.

Все жили достойно. Любили, растили детей, работали, защищали Родину, любимую Кубань. Передали потомкам свою любовь, гордость и честь.

Лежите с миром, родные наши, любимые. Дожидайтесь нас.

Век человеческий недолог. Пройдёт время, и опять соберёмся большой казачьей семьёй. Недолго осталось ждать.

Прадед Павел. Дед Андрей

Прапорщик казачьего войска, мой прадед, Гущин Павел Георгиевич, отец моего деда Андрея.

Прадед прожил короткую и яркую жизнь в доброй, набожной, зажиточной семье. Был классифицирован советской властью как «середняк», хотя до недавнего времени это обстоятельство считалось отрицательным и презираемым фактором.

Окончил казачью гимназию, как полагается. Семья была «справная».

— А што ж, лошадок водили. Подённых ни нанимали, ни гребовали. Роднёй обходилися. Та кумовья, та свояки. Здоровые усе, як битюги, сидают вечерять за столом плечо до плечу — просвету дажить нету, — ворковала моя бабушка Пелагея, довязывая нескончаемые носки.

Портрет прадеда храним и почитаем в семье. На фотографии Павел Георгиевич рядом с женой Натальей Гущиной, в девичестве Распаркиной.

Понятно, кто хозяин в доме. Высокомерен, пристальный цепкий взгляд, не широк в плечах, но статен, крепок.

«Нихто и ни побарывал ево. Дюже ловкий. В джигитовке — спасу нема. Джигит славный. И пид лошаку як пиднырнёть. Раз — и опять у седле. Бачишь, утирку с земли подымал на кинджал. Раз — и рубае её надвое, тож со свистом. Лихой, глаз блескучий, зубы скалит. Точно чечен. Любили ево. Дюже справедливый. Не гневлив. Не жадён. На войну с конём ходил, Бог сохранил обох».

От черкесской родни многим поколениям достались сросшиеся брови, горбатые носы и тонкие талии. Да любовь к лошадям, которых холили и лелеяли, любили крепче, чем жён.

Революцию прадед принял молча. Не каялся, не кланялся, не заигрывал с властью. Шею не гнул ни перед кем. Свою землю, семью, веру не предавал. За Бога, Царя и Отечество. Монархист.

В октябре 1917 года Кубанское войсковое правительство постановило не признавать Совет народных комиссаров. Объявило в Кубанской области осадное положение.

У Павла Георгиевича были в хозяйстве лошади «чистокровки». Коннозаводчик, как сказали бы сейчас. Имелись стадо овец и коровы.

Двор занимал почти весь квартал-кубик в центре станицы. По нынешнему плану города — между зданием милиции и пятой школой. Между улицами Ленина, Потыльчака, Ободовского и Красной.

Большой двор, большое хозяйство, большие заботы.

«Дюже справный хозяин був, мой свёкор, тай и мужик гарный. Ни исты сам, пока остатне харчуемо», — авторитетно заверяла бабушка Поля на своём удивительном, непонятном наречии.

Много работал сам и заставлял работать других: «Безверье да безделье душу губят», — это была его любимая присказка.

«В праздник с утра отдай должное Богу, а после обеда отдай должное работе, не ленись».

«Кто рано встаёт, тому Бог даёт».

Эти его присказки от бабушки я слышала каждый день.

Его внучка, моя тётушка Валя, пишет о нём в своих воспоминаниях: «Занимался хлебопашеством, разводил лошадей, служил. Был грамотным и умным, уважаемым человеком, по словам старых людей. Шли к нему с просьбами, за советом, в долг занять. Никому и ни в чём не отказывал, как отец родной был. Обмана, наветов не любил. „Не по-божески, не по-людски это“, — говорил».

Краевое правительство прислало в Усть-Лабу полковника Селезнёва для формирования Добровольческой армии. Совет депутатов арестовал их.

В станице две власти — атаман и Совет. Странное, страшное время. Границей между вооружёнными лагерями стала улица Мостовая.

29 января 1918 года в станице провозгласили Советскую власть.

В августе 1918 года генерал Деникин занял Краснодар. Началось наступление его войск на Армавир.

В сентябрьских боях 1918 года под Усть-Лабой в белогвардейскую армию Деникина влились казачьи части станицы. Часть казаков вошла в Таманскую красную армию.

«Казаки, вы за красных или белых?»

Павел Георгиевич считал, что белое движение проиграло. Но и в красное революционное движение не верил.

Сын шёл против отца, брат против брата. У каждого была своя правда.

Страшное время — время мести, сведения счётов, доносов, клеветы. Зависть, злоба, ненависть — всё прикрывалось революционными, анархистскими, монархистскими лозунгами.

Остаток 1918 года, весь 1919-й и до марта 1920-го станица Усть-Лабинская находилась во власти деникинцев.

«Тут надо крепко подумать, не сгоряча рубать. Кто прав, кто виноват? За кого ты? За белых? За красных? За кого воевать? Против кого? Круг казачий собирать. Гутарить — не значит дело делать. Мы, казаки, люди служивые, границы Родины защищать призваны, с бусурманами воевать, а не на братоубийство идти. А после рати много хоробрых кулаками махать», — останавливал спорящих Павел Георгиевич.

К его мнению прислушивались, его любили и ненавидели, влияния на казачий круг боялись.

В 1924 году он был зверски убит бандитами в ночном, на пастбище у Кубани. Бандитов было пятеро. Физически сильный Павел оборонялся, не звал на помощь. Получил семнадцать ножевых ранений.

Убил кто-то из знакомых. Родственники и соседи-станичники, которые были поблизости, на допросах плакали и в один голос кричали: «Нет, нас тоже убьют, если скажем. Мы ничего не видали. Мы клялись землёй. Мы землю ели. Эти люди теперь у власти, грец их возьми».

В деле при расследовании записали, что Павел Гущин был убит конокрадами, возможно, цыганами.

Банда промышляла воровством лошадей и продажей их черкесам. Следы этой банды затерялись в кубанских плавнях. Дело закрыто. Убийцы не найдены.

Хоронили Павла Георгиевича всей станицей. На скромном могильном памятнике попеременно появлялись то крест, то красная звезда, то вообще рушили памятник. И мёртвым он кому-то не давал покоя, кто-то что-то ему доказывал и после смерти.

Жена Павла Георгиевича, Наталья Ивановна, была старше мужа на три года.

Отец объявил Павлу о своём решении сосватать Наталью Распаркину из небедной семьи. «Краса уйдёт, а денежки останутся тута», — потирал руки Георгий Сергеевич. А чтобы перечить сын не смел, отстегал его нагайкой знатно.

Наталья славилась вздорным характером, но мужа боялась. Часто болела, хотя пережила его на тридцать пять лет. Работала по дому, хозяйство было большое.

При советской власти работала в артели, потом в колхозе в полевой бригаде.

Женщина властная и даже жестокая, за глаза её звали Салтычихой. Она, будучи больной и лежачей в свои восемьдесят, норовила оттаскать внучку за волосы, когда та делала ей уколы. Наверное, больно колола.

Отношение к советской власти — неопределённое. Пересмотра дела о гибели мужа не требовала.

Родила шестерых детей, выжили только двое: сын Андрей, мой дед, и дочка Елена. Дочка оказалась точной материнской копией по характеру.

Елена вышла замуж за Каркошкина Сергея Ивановича, родила троих детей: Валентину, Алексея и Антонину.

Сергей Иванович погиб в фашистском концлагере в июне 1944 года. На фронте воевал с 1941 по апрель 1943 года. Был ранен под Вязьмой. Красноармеец. Взят в плен. Жизнь отмерила ему 37 лет.

На сайте «Память народа» имеются сведения о нём: «концлагерь Шталаг 4к-326, лагерный номер 86765. Место захоронения: Витмаршен. Судьба: погиб в плену».

Потрясают немецкая педантичность и лицемерие. Заводили карточку, фотографировали, заранее зная, что пленный обречён, будет уничтожен.

На меня с фото смотрит усталый человек с пронзительными глазами. Сын и внук так похожи на него.

А что стало с 86764 пленными? Их потомки помнят о трагедии пленных одного из сотен концлагерей?

Альфред Хичкок, архивный №3080 о зверствах нацистов:

— То, что происходит на экране, не поддаётся описанию. На земле лежало 10 тысяч трупов. После освобождения ещё 13 тысяч человек умерли от голода и тифа.

Цензоры запретили демонстрацию картины: «Аудитория реалистичных ужасов нацистского ада выдержать не смогла».

Родился любимый сын Павла, мой дед Андрей, 1 октября 1902 года.

Юность пришлась на годы перемен, лихие годы. Учился, окончил казачью гимназию — семь классов. После революции служил. Работал в сельскохозяйственной артели «Молот» счетоводом, как грамотный. С 1938 года — бухгалтером в колхозе. К бухгалтерской работе и к нарукавникам относился так же, как Сергей Шакуров в любимом мною фильме «Свой среди чужих, чужой среди своих».

Советскую власть принял безоговорочно.

Женился на Федорченко Пелагее Тихоновне, теперь моей бабушке. Её многие сватали, так что пришлось поухаживать за красавицей Пелагеюшкой.

Мать Наталья была против этого брака:

— Чё нашёл-то, нищебродка, голодранка. Всё богатство — песни да коса. Возьми хоча Дуньку Калиманову. Богатющая, столько приданного за ей дают. Подушек одних да перин целу подводу. А Нюська Нещеретова? Справная. Така силища, курёнку сразу голову откручивает.

— Цыц! Сам выбирает, с кем жить. Ни с подушками, перинами, горшками, — быстро остудил Натальин пыл муж. Видно, вспомнил отцовскую жениховскую нагайку, да и понял, что не всегда стерпится — слюбится.