Пятая башня

Эпизод31. Маска

Хонза стоял у наковальни, твёрдо расставив ноги в старых сапогах, давно утративших форму.

Молотом он работал со скупой, выверенной точностью. Раскалённая заготовка, только что извлечённая из горна клещами, ещё дышала тускло-алым свечением; под размеренными ударами металл послушно вытягивался, принимая контур будущего клинка.

Кузница была низкой, сложенной из толстых брёвен. Типичное северное сооружение: сугубо практичное и совершенно равнодушное к внешнему изяществу. Земляной пол был утрамбован глиной и песком с предусмотрительностью, не позволявшей случайной искре обратить мастерскую в погребальный костёр. Тяжёлые сосновые столбы поддерживали крышу из тёса, укрытого слоями бересты и дранки. Стены доходили до пояса; выше зияли проёмы, через которые наружу уходили дым, копоть и удушающий жар.

В центре возвышался громоздкий горн, сложенный из дикого камня и обмазанный толстым слоем глины.

— Господин Хонза! — окликнул его подмастерье, стараясь перекрыть звон железа. — К тебе пришли.

Хонза не отозвался. В такие мгновения окружающий мир казался ему досадной помехой. Молот ещё четырежды поднялся и опустился, выбивая из металла остатки шлака и стягивая скрытые пустоты в плотную, послушную массу.

— Господин Хонза! — громче повторил подмастерье.

Хонза качнул головой. От раскалённого железа тянуло сухим жаром; по вискам медленно стекал пот, прорезая на грязной коже бледные дорожки.

Раздался глумливый женский голос:

— Ну здравствуй, сладкий.

Хонза застыл с поднятым молотом.

Перед ним стояла Хворь.

Двадцать лет исчезли без следа, словно никогда и не существовали. Хонза не мог поверить глазам. Казалось, он лишь на мгновение отвлёкся от работы и вновь увидел вражбитку там, где оставил когда-то.

Хворь не изменилась вовсе. Всё та же густая грива чёрных волос, молодая кожа и настороженно-волчий взгляд. На вражбитке был аккуратный мужской наряд добротного купеческого покроя.

За спиной Хвори неловко переминался коренастый мужчина лет сорока, напоминавший всем своим видом дубовый корень. Лицо его портил когда-то сломанный и дурно сросшийся нос, отчего выражение казалось одновременно настороженным и виноватым.

Мужчина явно чувствовал себя не в своей тарелке. Впрочем, Хонза мог его понять.

— Тебя мне только и недоставало, — устало произнёс Хонза. — У меня и без того работы по горло. Но, справедливости ради должен заметить: тебе удивительно идут годы.

Хворь усмехнулась, словно именно этих слов и ожидала. Обернувшись к своему спутнику, вражбитка указала пальцем на Хонзу:

— Нет, ну ты только погляди! Нисколечко не изменился!

Не дожидаясь ответа, вражбитка с прежней лёгкой насмешливостью добавила:

— Всё такой же мастер благопристойного безразличия, скрывающий своё утомлённое презрение за идеально выверенной вежливостью.

Спутник её неловко кашлянул и переступил с ноги на ногу, напоминая большого, неуклюжего пса, не понимающего, чего от него ждут.

Между тем Хворь демонстративно оглядела кузницу, присвистнула и одобрительно качнула головой:

— А ты неплохо устроился. Признаться, я удивлена, что ты столько лет продержался в нашем мире. Думала, давно сгинул где-нибудь в лесной чаще. Что ж, похвально. Я в тебе не ошиблась.

Хонза не ответил. Молча перехватил молот и вновь повернулся к наковальне. Заготовка ещё держала жар, хотя багряный цвет уже начинал тускнеть. Хонза занёс руку для удара, но Хворь шагнула ближе, коснулась его локтя и провела пальцами по напряжённому предплечью.

— Ну полно тебе, — промурлыкала вражбитка. — Отвлекись хоть ненадолго от своей железяки. Неужели я не стою того, чтобы отвлечься?

Сквозь привычный запах угля, горячего металла и мокрой золы отчётливо проступил смолисто-пряный аромат болотного мирта и лесных орехов.

— Что тебе нужно, Хворь?

— Я пришла взыскать старый долг.

— Долг? — Хонза позволил себе криво усмехнуться. — Двадцать с лишним лет прошло. Я полагал, у тебя хватило времени забыть.

Хворь посмотрела на него с подчёркнутым изумлением, как взрослый на ребёнка, произнёсшего нелепость, очевидную для всех, кроме него самого.

— Я никогда не забываю человеков, которые мне понравились!

— Какая поразительная честь, — невозмутимо отозвался Хонза, неспешно вытирая руки о кожаный фартук. — В таком случае объясни: в какую именно историю ты намерена меня вовлечь?

Вражбитка поднялась на носки и коснулась губами его щеки.

— Ты просто прелесть, Хонза!

Хонза не отреагировал, перевёл взгляд на её спутника.

— А это кто с тобой? Ещё один должник, стало быть?

— Какой ты проницательный! Познакомься: Гробовщик. Скорее прозвище, нежели ремесло.

Мужчина смущённо кашлянул, потёр шею и неуверенно начал:

— Видите ли… в сущности, я действительно некогда служил гробовщиком. И, признаться, довольно продолжительное время.

Хворь с нарочитой небрежностью подняла руку, заставляя его умолкнуть на полуслове. В глазах вражбитки мерцал недобрый огонь. Хонза ощутил давно забытую тревогу, охватывающую его в прежние времена, когда вражбитка с обезоруживающей лёгкостью склоняла его к краже лошадей у городской стражи или к игре в кости с пьяными наёмниками.

— Мне необходимо, чтобы ты некоторое время провёл в заключении, Хонза. Точнее говоря — в приюте для душевнобольных.

Вражбитка умолкла, с холодной наблюдательностью следя за тем, как лицо Хонзы мало-помалу приобретает выражение человека, только что услышавшего от лекаря безнадёжный приговор. Затем Хворь снова расхохоталась, стремительно обхватила его лицо ладонями и заговорила с преувеличенной нежностью:

— О нет, нет, не следует предаваться такому отчаянию! Гробовщик отправится туда вместе с тобой. Не правда ли, Гробовщик? Ты ведь не оставишь Хонзу в одиночестве?

Гробовщик тяжело вздохнул; в этом вздохе слышалось покорное смирение человека, давно усвоившего, что его собственное мнение никого особенно не занимает.

— Нет, Хворь, — отрезал Хонза.

Он опустился на лавку и поднял на неё взгляд.

— Прости, однако в подобное предприятие я ввязываться не намерен. Меня вполне устраивает моя нынешняя жизнь. У меня есть работа, крыша над головой. Соседи — люди достойные. Для такого рода затей я слишком стар. У меня не осталось сил.

Хворь задумчиво согнула руку, оперев подбородок о кончики пальцев.

— Разве ты не стремился вернуться в свой мир?

Неожиданно Хонза отметил про себя одну странность: глаза у вражбитки были стеклянные. Она по-прежнему меняла интонации, кривлялась, изображала участие и насмешку, однако за всей этой подвижной мимикой её взгляд оставался стылым, словно у искусно изготовленной куклы.

Хонза невольно подумал: всегда ли она была такой, а он просто не замечал этого прежде?

— Рвался, — ответил он. — И слишком долго. Но в конце концов понял, что это тщетно. Я смирился, Хворь. Смирился с тем, что дороги назад не существует. С тех пор я просто доживаю свой век так, как умею.

— А если я скажу, что способ всё-таки есть? Что ты можешь вернуться в свой мир?

— Тогда я спрошу, почему ты не сказала мне об этом прежде?

Вражбитка не ответила. И этого молчания оказалось достаточно: Хонза без труда понял причину.

Раньше вражбитке это было невыгодно.

— Я не намерен выполнять твою просьбу, Хворь. Уходи. Не желаю тебя больше никогда видеть.

— Даже если исполнение моей просьбы приблизит осуществление твоего самого заветного желания?

— Моё желание теперь предельно скромно. Изо дня в день заниматься ремеслом. Есть досыта. Спать под тёплой крышей. И не видеть больше человеческих страданий. Здесь тихо. Спокойно. И именно здесь я готов однажды встретить свой конец.

— Век твоего рода недолог, — произнесла Хворь с неожиданной серьёзностью. — И, быть может, именно стремление к недостижимому, вечная попытка превзойти собственные пределы и наполняет смыслом краткое пламя человеческой жизни. Подумай ещё раз, Хонза. У тебя всё ещё остаётся возможность последовать за мной по собственной воле. Вспомни, что вело тебя вперёд все эти годы. Вспомни ту силу, что заставляла тебя цепляться за жизнь даже тогда, когда душа твоя блуждала среди самых мрачных кошмаров.

Хонза закрыл глаза, и гул мастерской постепенно растворился под напором звуков давно утраченного прошлого. Прорезался металлический звон трамвая, скользящего по рельсам. Нестройный шум голосов где-то внизу, на залитой солнцем улице. Откуда-то со двора донёсся звонкий детский смех, а вслед за ним — тихий шелест каштановых листьев, колеблемых летним ветром.

Перед внутренним взором возникла знакомая дверь на третьем этаже. Краска на ней давно облупилась. Латунная цифра «17» держалась криво. Замок неизменно заедал, заставляя подолгу возиться с ключом.

На тесной кухне у плиты стояла Маркета. Спиной к нему, в лёгком цветастом платье. Волосы жены были собраны в небрежный узел, из которого выбивались отдельные пряди. Маркета задумчиво помешивала что-то в кастрюле.

Белая тюлевая занавеска бесшумно колыхалась от ветра. На подоконнике стояла банка с полевыми цветами, начинавшими понемногу вянуть от жары.

Из пластмассового радиоприёмника лился приглушённый голос Карела Готта.

— Я дома.

***

В зубках Вель крепко-накрепко сжимала малый деревянный тубус. Гладкое деревце приятно грело пасть и пахло воском. Послание, сокрытое внутри, было важным — так сказала Таволга. А Таволга никогда не расточала слов понапрасну.

Вель юркнула под тёмные своды густого ельника. Ловко перемахнула через поваленное древо, оцарапав лапку о корявый сучок, и вскоре выскочила на опушку. Хвостик стлался позади, помогая удерживать равновесие на скользкой земле.

Пред Вель открылась небольшая поляна с крошечным поселением возле реки. На дороге стояли яркие кибитки, точно пёстрый хоровод, замерший посреди берёзок. Лисий взор плохо различал краски, и всё же Вель уловила блеск медных бубенцов и расшитых тканей, колышимых ветром.

Не успела Вель приблизиться, как тишину разодрал яростный собачий лай. Две огромные псины рванулись ей навстречу; тяжёлые цепи с грохотом натянулись до предела, звеня о железные кольца.

Вель припала к земле и метнулась под ближайшую кибитку. Запахи кругом смешались в жирную кашу: люди, еда, дым костра, мокрые шкуры, навоз, кислое пиво… От подобного изобилия у Вель голова шла кругом. Но стоило лисичке юркнуть под следующую телегу, как носик её уловил тонкий, редкостный оттенок. По хребту тотчас пробежала дрожь.

Кровь альвов! Таволга не солгала. Это и вправду был он. Запах, подобный лунному свету, разлитому по нетронутому снегу. Словно звон серебряных колокольчиков где-то в глубине ночного леса. Посреди грязи, дыма, человеческого пота и навоза он пылал для Вель настоящим чудом.

Наконец, Вель увидала носителя крови.

Мужчина вышел из хлева, неся запах сена, скотины и того дивного серебристого духа, что тревожил ей сердце. Не задерживаясь, мужчина направился через двор к маленькой избушке, притулившейся у самого забора.

Вель тревожно огляделась по сторонам. Но двор, к счастию, оставался пуст. Тогда Вель помчалась следом за мужчиной.

Ах, она ведь чуть его не настигла! Но вот прямо перед самым носиком Вель дверь отхожего места грубо захлопнулась. Щёлкнул засов.

Вель остановилась, лапки её разъехались по грязи. Ушки прижались к голове; губы приподнялись, обнажая мелкие острые зубки. Вель хотела было сердито тявкнуть, да только рот её всё ещё был занят тубусом.

Обиженная донельзя, Вель отбежала на несколько шагов и уселась прямо посреди двора, не сводя глаз с проклятой двери.

Ждать пришлось ужасненько долго. Вель начала по-настоящему сердиться. Но вот дверь скрипнула. Едва мужчина показался на пороге, как Вель метнулась ему под ноги и замерла прямо перед ступенькой.

Мужчина ещё держал дверь распахнутой и даже не успел сойти вниз. Заметив Вель, он угрюмо замер, точно о чём-то задумавшись.

— А-а, это ты…

От звука его голоса ушки Вель дрогнули.

— Что же, эти скоморошьи рожи отпустили тебя побегать? Или ты им до того надоела, что они решили отвязать тебя ко всем бесам?

Взгляд мужчины остановился на маленьком деревянном тубусе. Пальцы его задумчиво побарабанили по косяку

— Та-ак… Кажется, понял.

Мужчина прикрыл дверь, быстро оглянулся по сторонам, а после нагнулся к Вель и вытянул руку. Пальцы его шевельнулись, словно говоря без слов: «Ну, давай сюда».

Вель не шелохнулась. Вот ещё! Слушаться его она вовсе не собиралась.

Мужчина несколько мгновений постоял, согнувшись, точно раздумывая, не укусит ли она его за пальцы. А затем осторожно потянулся и ухватил тубус за самый краешек.

Вель неохотно разжала зубки.

— Ты ведь не Таволга… я прав?

Вель раздражённо мотнула хвостиком. Запахи нужника всё ещё липли к мужчине крепкой пеленою, мешая и раздражая Вель до невозможности. Однако под этой грязью всё равно пробивался настойчивый ртутный след. След крови альвов. Крови её настоящего тела.

Мужчина нахмурился и выпрямился во весь рост. Быстро развернул послание и пробежал взглядом по строкам. Лицо его тотчас потемнело. Мужчина спрятал послание за пазуху, настороженно оглядел двор и коротко поманил Вель за собой:

— Идём. Нечего нам здесь стоять у всех на виду.

Вель до того растерялась, что даже не нашла в себе сил возмутиться подобной дерзости. Что это ещё значило? Да как он смел ей приказывать?!

Однако лапки сами понесли её следом. За дальней кибиткой мужчина опустился на корточки и принялся разглядывать Вель с испытующим вниманием.

— Вель, значит… Ну, слушай тогда внимательно, Вель, и наматывай себе ну ус. Волетворец Малого Круга обрисовал нам положение. По большаку больше не пойдём. Двинемся через Червлёные Болота. Вражбит уверяет, будто так мы срежем путь… Только сперва лошадь продадим. Волетворца оставим на большаке. Прикончите его за нас, чтобы не мешался. На этом всё. Хотя нет. Есть ещё одна просьба…

Вель не выдержала. Вскочила на задние лапки и звонко затявкала. Сознание лисицы смешалось с её собственным. Вель более не могла удерживать себя. Знак подчинения, которому Вель научилась совсем недавно и которым ужасно прежде гордилась, вышел из-под контроля. Волнение ломало разум, и оттого Вель всё сильнее обращалась в настоящего дикого зверька.

Этот мужчина был таким же, как она. В жилах его текла их кровь. Отчего? Отчего она ощущала её в нём столь нестерпимо ярко, когда даже в папеньке никогда не чуяла ничего подобного? В папеньке жила тьма. Страшный омут, глубокий и чёрный, точно вода подо льдом в безлунную ночь. Но в этом человеке, под его кожей, меж рёбрами, звучала мелодия знакомой крови. Вель не сомневалась: окажись она перед ним не в лисьем обличье, а в теле собственном, сумела бы ощутить её серебристое эхо. Нечестно. Нечестно!

Вель отскочила, заметалась кругами, прижав ушки к голове и хлеща себя хвостом по бокам.

— Какого?.. — мужчина изумлённо округлил глаза. — Да что с тобой такое? Тише! Замолчи, услышат! Замолчи сейчас же. Хватит, сказал! Бесово семя!

Но Вель уже не могла остановиться. Она метнулась к нему и попыталась цапнуть за ногу. Вовсе не всерьёз, лишь затем, чтобы пустить кровь и удостовериться наверняка. Однако мужчина отпрянул и замахнулся для удара. Зубы Вель звонко щёлкнули в пустоте.

Вель испугалась. Крутанувшись на месте, она рванулась прочь: через двор, мимо цепных псов, что вновь захлебнулись лаем, мимо пёстрых кибиток и костров. Прочь, под тёмные ели, где лес принял её сырым сумраком, влажною землёю и запахом свободы.

***

В тот день, — перед тем, как покинуть столицу, — Ярмола зашёл в церковь, желая испросить благословения. Храм стоял в предутреннем сумраке, тих и пустынен; лампады мерцали под сводами, от каменных стен тянуло стылым восковым духом.

Ярмола молился долго; когда за спиною его внезапно раздался женский голос, он едва не вскрикнул, устрашившись, будто Жница явилась к нему во плоти.

Женщина и впрямь чем-то напоминала изображения Жницы. Была она ещё молода, однако в лице её уже проступала зрелая суровость. Волосы скрывал богатый монастырский убор, расшитый золотом, а весь наряд свидетельствовал, что перед ним возникла не простая черница, но особа не ниже настоятельницы богатой обители.

Один чёрный кудрявый локон её выбивался из-под убора и нелепо торчал у виска, нарушая строгую величавость.

Странно, что женщина была одна и без охраны. Это бросалось в глаза. Но в то же время вся её фигура и обличье были так неразрывно слиты с убранством церкви, что блазнилось, будто она сама составляла неотъемлемую часть этого грозного пространства.

Женщина скривила унылую гримасу.

— Да знаю я, — молвила она, коснувшись головного убора. — Наряд этот мне вовсе не к лицу. Но иначе здесь не походишь.

— Прости, госпожа, — поспешно выговорил Ярмола, опуская взгляд. — Ты застала меня врасплох.

— Так, стало быть, это ты и есть тот самый отрок, коему прочат великое будущее в ремесле исцеления? Наставники твои отзывались о тебе с редкостным почтением. Сказывают, дар твой превосходит многих старших волетворцев. Отчего же ты отказался остаться при столичном дворе?

Ярмола смутился.

— В столице и без меня довольно искусных целителей, госпожа. Есть люди куда более одарённые, нежели я. А простому люду помощь надобна ничуть не менее…

Он запнулся, подыскивая слова.

— Я лишь желаю приложить все силы, чтобы хоть кому-нибудь облегчить страдания.

— Подними голову.

Женщина извлекла из складок одеяния знак волетворца. Вокруг него была искусно обвита тонкая золотая нить.

Ярмола округлил глаза.

— Ч-что это?

Женщина протянула знак ему.

— Именем Церкви тебе вручается право волетворца высшего порядка. Золотая нить будет свидетельствовать, что где бы ты ни оказался, воля твоя приравнивается к воле Управления.

Ярмола едва не упал без чувств.

— Что?! Нет, госпожа! Не может того быть! Верно, здесь какая-то ошибка!

Лицо женщины внезапно ожесточилось. Взгляд её сделался холоден, словно зимняя сталь.

— Ты смеешь перечить воле Верховного Пастыря, мальчик?

— П-пастыря?! Н-нет! — Ярмола упал на колени, склонив голову. — Я… для меня великая честь принять сей знак, госпожа! Но отчего именно я?

Несколько мгновений женщина сохраняла суровость, а затем вдруг расхохоталась. Ярмола понял, что весь её грозный вид был не более чем шутливою игрою, устроенной ради его смущения.

— Затем, — молвила она мягким голосом, — что не каждый день является в мир человек, несущий в себе столь чистую искру Истока.

С этими словами она собственноручно возложила ему на шею знак волетворца.

И вот теперь Ярмола сидел у кибиток, кутаясь в плотный плащ от сырого утреннего ветра. Вокруг царила обычная сумятица: скрипели колёса, скоморохи собирали пожитки и бранились меж собою, готовясь выступать в путь.

На ладони у него лежал знак волетворца, перевитый золотою нитью.

Ярмола долго смотрел на него, точно надеялся, что тот исчезнет сам собою. Прежде Ярмола никогда бы не дерзнул воспользоваться правом золотой нити. Даже помыслить о том не смел. Ему вполне доставало тех полномочий, что даровались обычным волетворцам. Более того, сама мысль о власти, приравненной к воле Управления, внушала Ярмоле воистину суеверный страх. Он не был достоин подобного. Тут непременно крылась ошибка. Страшная, нелепая ошибка.

Но вместе с тем Ярмола уже понимал: назад пути не было. Он переступил незримую грань в тот миг, когда принял знак с нитью из рук той женщины. Ещё до того, как попросился к Оводу в ученики.

Стало быть, оставалось только двигаться вперёд. Даже если от страха подгибались колени.

Подобная дерзость грозила ему анафемой. Мысль эта всё ещё внушала Ярмоле страх, однако уже не тот, что прежде. Где-то глубоко внутри страх этот начал уступать место смутному, горестному пониманию, что порою служение людям требовало большего, нежели послушание догмам. Овод помогал людям без церковной принадлежности и без оглядки на священные уложения. Помогал лишь потому, что иначе не мог.

Ярмола думал о той женщине в храме, об Одном и его исступлённой ярости. То, с каким мучительным презрением Один взирал на него, словно сама мысль о том, что жизнью своей он был обязан Ярмоле, была для него хуже смерти.

Один отказывался принимать маковый настой, чтобы унять боль. Не желал слушать ни доводов рассудка, ни уговоров. Дыхание в нём поддерживала одна лишь ненависть.

Приняв решение, Ярмола направился к пленнику. У входа, привалившись к деревянной перегородке, сидел Хонза. Алхимик вопросительно проводил Ярмолу взглядом, однако ничего не сказал.

Ярмола опустился рядом с пленным.

Один лежал связанный, измождённый до крайности. Когда Ярмола вынул кляп из его рта, Один сплюнул. Глаза его вспыхнули бешенством.

— Я выпущу твои кишки! — прохрипел он, с трудом ворочая пересохшим языком. — И заставлю тебя ползать по дороге… собирая брюхом следы колёс…

Ярмола поднял между ними знак волетворца, и в тот же миг лицо Одного застыло в безобразном оскале. С зубов его стекала слюна.

— Да, золотая нить. Наслышан. У кого ты посмел её выкрасть?

Ярмола заставил себя говорить ровно и твёрдо, нацепив на себя маску Овода, его решимости:

— Именем Церкви мне вручено право волетворца высшего порядка. Золотая нить свидетельствует, что где бы я ни пребывал, воля моя приравнивается к воле Управления. Ты не имеешь права удерживать меня, брат. Равно как и судить. Я имел полное законное право содержать при себе вольных вражбитов, если это сулило мне выгоду.

При слове «брат» лицо Одного перекосилось.

— Не смей так ко мне обращаться, ты…

— Волетворцы — братья друг другу. Не по крови, но по служению. И поэтому я прошу тебя услышать мои слова. Ни я, ни кто-либо из этих людей не причастны к смерти брата Малого Круга. И пламя души моей разделяет твою скорбь.

— Заткнись, пока я не…

— Не заткнусь. В руках моих — воля Пастыря. Золотую нить мне даровали в столице. Услышь меня, Один. Нам нет нужды восставать друг против друга. Я освобожу тебя немного позднее, но с тем условием, чтобы ты не смог причинить вреда неповинным людям. Прошу, Один. За кем бы ты ни охотился — не мы твоя цель.

Подал голос Хонза, всё это время молча сидевший у стены:

— Крайне невыгодно было бы тебя спасать, будь мы причастны к смерти твоего брата. Слишком много возни ради столь дурного исхода.

Один не ответил. Ярмола видел, как за напускной свирепостью его скрывалось понимание. Быть может, Один осознал всё ещё в первые дни своего плена. Но утрата — телесная и душевная, — обглодала в нём человечность, мешая довериться.

— Освободи меня сейчас, — проговорил рычащим голосом Один. — Докажи не словом, но делом, что мы с тобой равны.

Ярмола помолчал. Усталый взгляд его скользнул по осунувшемуся лицу, по спутанным волосам, по воспалённым глазам человека, которого он некогда знал совсем иным.

— Равны? Нет, брат. Мы никогда не были равны. Ты всегда превосходил меня. В силе, знании… да и в решимости. И я не столь самонадеян, чтобы пытаться вознести себя до равного одному из лучших волетворцев, возведённых в Малый Круг. Поэтому ты побудешь связанным ещё немного.

***

Сивка фыркает, когда я в последний раз провожу ладонью по её тёплой шее, сгоняя приставшие шерстинки.

— Я буду скучать, — шепчу.

Мужик, что выкупил у нас кобылку за три серебряных и мешок крупной редьки, разворачивает её за уздечку. Меньше, чем она того стоила, гораздо меньше. Но в город нельзя — слишком опасно.

Поэтому стоим теперь на слякотной развилке рядом с поселением на краю болот. По ту сторону реки начинаются Червлёные Болота. От них тянет прелью, стоячей водою и лёгкой металлической кровью болот.