Пятая башня

Охота Захарию тяготила. Когда к Захарии обращались с шумными остротами либо праздными расспросами, он неизменно понуждал себя отвечать с подобающей улыбкой; однако под личиной внешнего спокойствия душа его была истерзана тревогой, словно кабан, которого забили со всех сторон копьями.

Захария пятый год занимал должность главного смотрителя Государевой Заповедной Скарбницы — особой палаты, куда со всего княжества свозили древние артефакты, извлечённые из забытых подземелий, курганов и полуразрушенных святилищ. Назначение своё Захария получил по личной воле Государя, последовавшего совету старых волетворцев-целителей, высоко ценивших Захарию как человека учёного, рассудительного и, что было куда важнее при дворе, не запятнанного участием в боярских распрях.

В ведении Захарии находились описи, хранение, изучение и использование древних предметов на благо Государя и Церкви. Захарии первому дозволялось осматривать поступающие реликвии, а также снимать государевы печати, вести тайные книги учёта и распоряжаться немногочисленной стражей Скарбницы.

Оттого Захария и почитал себя человеком редкого умения, ибо за все эти годы никто так и не прозрел, что всё это время он тайно состоял на иной службе. Хотя порой Захария допускал и иную мысль: быть может, дело было вовсе не в его хитроумии, а лишь в слепом везении, ведь до сей поры попадались реликвии не столь значимые, чтобы их исчезновение вызвало подлинную тревогу.

Когда Гра’Морна впервые призвал Захарию к себе и повелел тайно переправлять наиболее ценные артефакты из Заповедной Скарбницы ему в руки, у Захарии не осталось даже тени выбора. Гра’Морна был человеком колоссального богатства и влияния. Во многом именно его золото долгие годы позволяло Государю с неизменным успехом вести непрекращающиеся пограничные войны на южных рубежах.

Именно так Захария и оказался зажат меж двух сил столь могущественных, что каждая из них могла стереть его с лица земли одним небрежным движением мизинца.

К вечеру, когда кабана уже освежевали, а густая тёмная кровь его успела впитаться в сырую землю, вся охота возвратилась в лагерь, разбитый на речной поляне. К тому времени среди деревьев уже возвышались большие шатры; меж ними полыхали костры и жаровни, разгоняя подступающий лесной сумрак. По древнему обычаю пир решено было устроить под открытым небом, не дожидаясь возвращения ко двору.

Шум в лагере был сопоставим разве что с ликованием после великой победы над внешним врагом. Бояре наперебой превозносили Государя, вспоминали самые опасные мгновения травли, перебивая друг друга громким хохотом; хриплыми голосами тянули старые походные песни и время от времени оглашали лес протяжным рёвом охотничьих рогов.

Над кострами стлался густой запах жарящегося мяса, дыма, пролитого вина и мокрой шерсти. Кабанину рвали руками прямо с вертелов, обжигая пальцы горячим жиром; чаши и кубки беспрестанно ходили по кругу, не успевая пустеть.

Сам же Государь, раскрасневшийся от жара, вина и всеобщего ликования, пребывал в самом благодушном расположении духа. Одной рукой Государь прижимал к себе пышногрудую красавицу, то и дело вызывая одобрительный гогот ближних бояр, а другой подставлял огромный рог под льющуюся струю густого тёмного вина, с явным удовольствием принимая всеобщее восхищение.

Захария сидел среди пирующих с подобающим его положению достоинством. Однако совсем скоро не выдержал и, сославшись на ломоту в костях и изнурение после долгого дня, проведённого в седле, испросил у Государя позволения удалиться прежде прочих. Государь, порядком разгорячённый вином и весельем, небрежно махнул рукой.

Продрогший и опустошённый тяжкими думами, Захария подъехал к своему шатру, поставленному в почётной части лагеря.

Вячко, молодой отрок, поспешно принял у него поводья. Двое других слуг откинули тяжёлый войлочный полог.

— Вячко, ступай и приведи мне девицу. Да смотри, чтобы была статная, кровь с молоком, а не то убогое посмешище, что ты приволок в прошлый раз.

Отрок поспешно поклонился и метнулся выполнять поручение, но Захария торопливо окликнул:

— Постой. Лучше двух приведи.

Вячко вновь склонился в поклоне и без лишних слов исчез.

Захария остался в шатре с двумя слугами. Один молча наполнил для него чашу крепким мёдом, смешанным с вином и пряностями. Второй помог снять верхнюю одежду.

Погружённый в горестные размышления, слуг Захария не замечал. Ему хотелось одного — забыться. Утопить в чужой покорной ласке весь накопившийся страх и злое напряжение, неделями стягивающее нутро железным обручем.

Полог шатра колыхнулся, впуская внутрь струю холодного воздуха.

Захария огладил лысину и скосил взгляд.

На краткое мгновение ему почудилось, будто Вячко, окончательно утратив и разумение, и страх Божий, привёл каких-то уродливых великанш. Однако уже в следующий миг сознание его прояснилось. Кровь стремительно отхлынула от лица, словно сама смерть остудила его своим дыханием.

На входе стояли двое рослых мужчин, носившие кольчужные рубахи искусного плетения; поверх лежала лазоревая ткань, пошитая из тонкой шерсти; на головах — шлемы с наносниками и короткими бармицами. Тёмные плащи ниспадали с плеч тяжёлыми складками и были скреплены фибулами в виде распростёртых орлов.

Чаша выскользнула из руки Захарии и со стуком упала на кошму. Захария вскочил, понимая, что отныне он лишён спасения, и рванулся к стене шатра, где в богато украшенных парадных ножнах покоилась сабля. Рукоять едва не выскользнула из ладони, однако клинок всё же вылетел из ножен с хриплым, режущим слух металлическим звоном.

— Живым не возьмёте!.. — немощно вскричал Захария. — Слышите?! Не возьмёте, псы проклятые!

Один из волетворцев Малого Круга выступил вперёд.

Захария издал хриплый вопль и в отчаянной ярости обрушил саблю. Клинок со свистом рассёк воздух. Волетворец уклонился, будто подобные движения давно превратились для него в утомительную привычку.

В этом не было ничего удивительного: волетворцы Малого Круга наносили перед боем на свою плоть особые усиливающие знаки, пробуждающие эрхву и наделяющие невероятной скоростью и выносливостью.

Волетворец вскинул руку и быстро начертил на Захарии знак. Захария рухнул на колени, выпустив саблю. Желудок его свело мучительной судорогой.

— По… погодите! — потеряв последние остатки достоинства, Захария вцепился в сапог волетворца. — Заклинаю вас! Я всё открою! Всё без утайки. Ради Господа… прошу! Это всё он, это…

Захария поперхнулся. В глубине его естества провернулась сокрытая запретная скважина.

Захарию настигла смерть, и никто из присутствующих не успел ни воспротивиться ей, ни даже осмыслить свершившееся. Волетворец, именуемый Третьим, с выражением оскорблённого изумления опустился возле бездыханного тела Захарии. Коснувшись сначала жилы на шее, затем виска усопшего, он выпрямился; черты его отвердели, приобретя суровую неподвижность древнего изваяния.

— Это был…

— Знак подчинения.

Кому, как не им, было это доподлинно известно. Каждый член Малого Круга носил на себе такой. Стоило лишь переступить дозволенную черту, и внутренности обращались в кипящую жижу, а разум сгорал дотла раньше, чем волетворец успевал осознать свою смерть.

Вот только наложение знака подчинения требовало обряда редкостной сложности — многодневного и совершаемого при участии целого собора волетворцев. Подобные печати не рождались втайне и уж тем более не творились рукою одного человека. Для сего надлежало обладать не только силой и знанием, но и правом, ниспосылаемым лишь тем, кто восходит к высшим ступеням церковного достоинства.

И всё же знак существовал. На Захарии. Возложенный без ведома Церкви. Без высочайшего соизволения Государя.

— Верховный Пастырь будет разгневан… — присвистнул Третий.

Четвёртый нахмурился.

Исчезновение некого могущественного артефакта, коего столь долго ожидал Верховный Пастырь, поначалу казалось лишь дерзкой оплошностью. Однако, распутывая нити его пропажи, Церковь внезапно приоткрыла подлинную глубину происходящего: люди, стоявшие ближе всех к Государю, втайне служили иной стороне и годами безнаказанно запускали руку в Заповедную Скарбницу.

Ныне к этому прибавилось ещё более зловещее известие: некто дерзнул сотворять собственные знаки подчинения.

Третий и Четвёртый обменялись взглядом. Четвёртый стремительно развернулся и покинул шатёр.

Тотчас внутрь ворвались ратники. Одни грубо схватили перепуганных слуг, другие принялись обматывать тело Захарии.

Третий остался стоять посреди шатра, безмолвно наблюдая за происходящим.

***

Векша развалился на широкой деревянной лавке, спиной к соларийке, и остервенело растирал плечи распаренным берёзовым веником. Размокшие листья цеплялись за кожу, оставляя на ней багровый след.

— Чтоб тебя!..

Когда соларийка поманила его за собой, он чуть землю носками не вспахал. В горле пересохло, руки зачесались, а между ног и вовсе отозвалось, будто ему снова было восемнадцать лет. Векша уже представлял, как срывает с соларийки одежду и прижимает к ближайшей поверхности — да хоть к потолку, если приспичит, — лишь бы побыстрее и без лишних разговоров.

И вот Векша встал перед ней, в чём мать родила, твёрдо уверенный, что это само по себе должно было произвести должное впечатление. Но соларийка лишь скользнула по нему спокойным взглядом, проверяя, достаточно ли всё чисто. После чего молча сунула Векше в одну руку веник, в другую — ковш тёплого щёлока и уныло хлопнула ладонью ему по ягодице, подталкивая к работе.

Сказать, что Векша опешил — ничего не сказать.

Так они и сидели: голые, спина к спине. Горячая влажная кожа соларийки касалась его лопаток. Векша слышал тихие вздохи, когда соларийка тянулась за водой, и с каждым мгновением чувствовал себя всё более злым и горько униженным.

Хотелось плюнуть на последствия. Развернуться и разом выплеснуть накопившуюся похоть. Но вместо этого Векша продолжал до боли тереть кожу, мысленно костеря и соларийку, и себя, и всю эту проклятую игру, в которую ему больше никогда и ни с кем не хотелось больше играть.

— Ты не мог бы… соврать что-нибудь ещё?

— Чего?

Соларийка повернулась. Кончики её влажных волос задели его кожу.

— Ну, — соларийка выдохнула ему в плечо, — можешь придумать что-нибудь хорошее? Чтобы мне понравилось. Как тогда, со сватовством, с работой… Скажи, что, даже если с Галлу-Дар не сложится… Что всё как-нибудь решится. А я ненадолго подыграю.

Не видя ничего от возбуждения, Векша повернулся. Соларийка сидела совсем близко, её грудь касалась его предплечья. Они замерли нос к носу. И вдруг соларийка будто впервые за весь вечер по-настоящему его разглядела.

Взгляд соларийки задержался на свежей ране, оставленной вражбитом. Соларийка подняла руку, собираясь коснуться его щеки, но в последний миг передумала.

— Как ты поранился?..

Векша и сам не понял, как сумел найтись с ответом. В висках во всю стучал жар.

— В одиночку завалил упыря, пока те двое стояли и глазами хлопали.

По тому, как сошлись и тотчас разошлись её брови, Векша понял: не поверила. А ведь сама просила соврать. Ну и ладно. Ему было уже плевать.

Векша шевельнулся — мокрое дерево под задницей с натугой скрипнуло, — и одной рукой сгрёб соларийку за талию, второй — за затылок, запустив пальцы в спутанные, пропитанные влагой волосы.

Соларийка оторопела, но Векша уже не мог остановиться. Рывком притянул её к себе, разворачивая лицом. Куда грубее, чем сам хотел. Их губы жёстко столкнулись, зубы стукнулись, но в тот же миг Векша наконец хлебнул её живого, солоноватого вкуса, и все проклятые сомнения и муки исчезли, будто их никогда и не было. Вкус оказался куда сильнее того проклятого запаха, что оставался на гребне после того, как она расчёсывала свои волосы.

Соларийка подалась назад — больше от растерянности, чем всерьёз вырываясь, — но Векша бесцеремонно накрыл её мокрую грудь ладонью и сильно сжал. Но вовремя спохватился, с досадой отметив, что так впору кабаний окорок на вес прикидывать, а не женщину щупать. Сразу ослабил хватку и попытался сделать поцелуй мягче. Отстранился, скользнул языком по её нижней губе в неловком подобии извинения.

Пропади оно пропадом! Ещё немного, и она наверняка осталась бы разочарованной. Нет. Раз уж всё так долго к этому шло, стоило хотя бы попытаться сделать всё как следует.

Векша нехотя выпрямился и гораздо сдержанней, но с твердолобой, нарастающей силой направил соларийку вниз, укладывая на спину. Навис сверху, сунул между ними ладонь и неторопливо принялся ласкать её по низу, чутко следя за каждым нетерпеливым движением её бёдер. Дыханием спустился к шее, оставляя на влажной коже цепочку коротких поцелуев вперемешку с прикусами. Обхватил ладонью грудь и поймал губами нежную, отзывчивую кожу и дразняще, мягко прихватил зубами, потягивая с ласковой настойчивостью.

Соларийка выгнулась навстречу, и с её губ сорвался первый стон. Звук прошил Векшу насквозь, будто соларийка потянула за горячую проволоку, вживлённую в его нутро от паха до сердца.

Векша не отпускал. Долго и упрямо держал её на грани, пока соларийки металось под ним подстреленной птицей. Наконец, она не выдержала, вцепилась ему в волосы, да так сильно, что Векша зашипел от досады. Соларийка приподнялась. Взгляд её пылал злобой.

Векша ответил кривой усмешкой и глубже согнул пальцы, недвусмысленно давая понять: она могла злиться сколько угодно, но выходить из роли той, кто снизу, ей было запрещено.

Злость в последний раз сверкнула в её зрачках и утонула в беспомощной истоме. Соларийка обмякла, раскидав руки в стороны.

Спустя мгновение он вошёл в неё — медленно, до мучительной тяжести медленно, не сводя взгляда с её лица и не позволяя отвернуться. В зрачках соларийки переливался красный отблеск глиняной лампы.

Векша с тяжёлым злорадством отстранился, вновь бросая её в прежнюю пустоту и тоску по его возвращению. Соларийка отчаянно подалась следом, и это движение наполнило его злым ликованием. Векша готов был поклясться, что мог терзать её таким образом ещё очень долго.

Наконец, Векша сжалился. Над ней, над собой и над тем огнём, что грозил спалить дотла обоих.

Пар обволакивал их разгорячённые тела, лип к мокрой коже, душил, делал воздух густым, как предгрозовое марево. Векша задыхался. Каждое движение отдавалось в нём всё глубже, пока ледяное осознание не прорезалось вдоль позвоночника.

Векша порывисто отпрянул.

Соларийка тихо ахнула. В её глазах вспыхнуло замешательство. Векша не дал ей опомниться. Строгим движением развернул её к себе спиной. Одной рукой обхватил грудь, другой поймал тонкое запястье и потянул назад, приковывая к себе.

Наклонившись, Векша прижался лицом к её шее, вдыхая запах разогретой кожи, банного дыма и сладкого, густого женского возбуждения.

Так было безопаснее. Он мог держать её при себе, но при этом не видеть лица — хотя именно этого ему хотелось сейчас сильнее всего на свете. Пока он не видел её лица, можно было не думать о том миге, когда сладкая истома на нём сменится испугом или отвращением, стоит только обращению начаться.

Векша пытался замедлиться, удержать миг, растянуть его, как тугую тетиву, но тело не подчинилось. Несколько упрямых, сбивчивых толчков, и всё внутри вспыхнуло ослепляющим пламенем.

Шумно дыша, Векша уткнулся лбом в её влажное плечо.

Триумф! Векша едва не рассмеялся от облегчения. Он не обратился и не погубил это странное и нежное, словно первый росток под холодным весенним солнцем, влечение, зародившееся между ними посреди окружающего грязного безумия.

И даже стыд от того, как быстро всё кончилось, казался сущей мелочью рядом с накрывшим его облегчением.

Но не успел Векша толком распробовать это облегчение, как соларийка испуганно выскользнула из его рук. Отползла в сторону и села, подтянув колени к груди.

Векша похолодел. Только что она тянулась к нему всем телом, принимая без остатка, а теперь шарахнулась прочь, словно он успел сотворить что-то страшное и непоправимое.

— Что не так? — Векша протянул к ней руку. — Я сделал тебе больно?

Соларийка не ответила, только отвела взгляд куда-то в стену.

Векша посмотрел на собственные руки. Пальцы оставались обычными, без следов обращения.

Тогда почему?..

Он придвинулся ближе и, стараясь не спугнуть, тихо коснулся её колена.

— Эй… что случилось?

Соларийка не отстранилась. Она явно собиралась с силами, будто никак не решаясь сказать то, что вертелось на языке. Векша провёл мокрой ладонью по её ноге выше, и внезапное осознание пронзило его изнутри. Наверное, это слишком ясно отразилось у него на лице, потому что соларийка поспешно вцепилась ему в руку.

— Я просто… всё нормально, правда. Просто испугалась. Я не знаю, что делать, если вдруг… если вдруг будет ребёнок. И дело не в тебе, не в том, что ты… Просто я… Сама виновата, надо было проговорить это раньше. Спрошу у местных, что нужно… не знаю, может, как-то оно…

Соларийка провела рукой по лицу, будто сказанное можно было забрать обратно.

Векша помолчал, всё так же удерживая ладонь на её колене, не зная — радоваться ему или горевать. Выходило, она отдалась ему, допуская, что под сердцем у неё может остаться чудище. И ведь не упрекнёшь: откуда ей было знать, что он бесплоден?

— Я не… не могу иметь детей. Можешь не бояться.

Соларийка без весёлости усмехнулась.

— Ну разумеется. Хорошая отговорка.

— Я не вру. Мой хозяин, он… — Векша отстранился. — Неважно.

Соларийка не позволила, слабо удержав за руку.

— Что? Скажи.

Векша уставился мимо неё на тлеющие угли.

— Хозяин, от которого я сбежал… Он пытался получить больше таких, как я.

Векша отвернулся и потянулся за водой.

— Меня сводили. Давали для этого какие-то снадобья. Я уже даже не помню всего. Те девушки, наверное, и сами не понимали, чем это могло закончиться, если бы получилось.

Пришёл его черёд безрадостно усмехаться.

— Так что поверь. Бояться нечего.

Вода стекала по его коже, смешиваясь с зернистыми каплями пота. Соларийка молчала. Векша чувствовал её взгляд на своей спине, оттого царапал себя ногтями сильнее, чем нужно.

Скрипнула лавка. Соларийка встала на колени позади него на мокрой ткани, обхватила руками его торс и крепко, всем телом прижалась к спине. Она уткнулась лицом ему между плеч, и Векша почувствовал лёгкий поцелуй в затылок. И ещё один, вдоль позвоночника, неторопливый и трепетный.

Ладонь соларийки скользнула ему на грудь, поверх бешено колотящегося сердца. Вторая рука крепко обняла сбоку, не позволяя отстраниться.

Векша закрыл глаза, чувствуя, как всё внутри него снова начинает биться, точно выжженный ковыль под горячим ветром. Терпкая горечь поднималась изнутри, оседая в груди и под языком. Кровь тонкими струйками стекала с пальцев в воду: когти снова прорезали кожу. Но боли больше не было.

Векша открыл глаза и обернулся, виновато склонив голову. Теперь соларийка была перед ним вся, до последних капель воды на обожжённой коже. Он видел, как она покачнулась, как пальцы невольно вцепились в край лавки. Видно, голова кружилась от жара. Под рёбрами толкалось сбитое дыхание.

Соларийка подалась к нему навстречу и мягко коснулась губами век. Безответные поцелуи затрепетали на дрожащих ресницах и влажной коже в уголках глаз, напоминая Векше ласку весеннего ветерка, пляшущего по первым листочкам вербы.

Векша сидел неподвижно, боясь шелохнуться.

Кровь с его пальцев капала ей на бёдра.

***

Глава с тяжёлою верхнею челюстью, окованной толстыми чешуями, недвижно покоится на досках. Вы внемлете запаху ветхого дерева, испуганного скота и сырости; зрение лишено всякой пользы, мир отворяется сквозь тепло и тонкое дрожание незримых колебаний.

Вы напрягаете мышцы шеи; верхняя челюсть приподнимается, являя ряды острых зубов, обращённых внутрь. Но броска не следует. Добыча слишком ничтожна и не стоит усилия. Посему Вы пребываете в ожидании, безмолвно внимая приближению чего-то более крупного и достойного.

Вы помните её такой, какой узрели в первый день: младшей купеческою дочерью на выданье.

Тяжёлая тёмно-рыжая коса спадала ниже пояса и была перевита алою шёлковою лентой. На голове покоился золотой венчик-очелье, украшенный мелким речным жемчугом; из-под него по вискам выбивались трогательные завитки, придававшие девичьему облику отблеск вечернего солнца.

Именно эту девочку Вы некогда увезли из отцовского сада — из-под сени яблонь, от тихого шелеста листвы и мирной жизни, коей суждено было окончиться в тот самый день, когда Ваш взор остановился на ней.

Воздух в Вашей памяти был сладок от благоухания яблонь, вишнёвого цвета и медвяных трав.

— Господине, смилуйся!

Она стояла пред Вами на коленях. Зелёное сукно летника смялось и напиталось росною влагой. Тонкие руки дрожали, когда она простирала их к Вашим сапогам, и вся фигура её казалась объята отчаянным смирением, рождаемым от решимости вручить свою судьбу чужой воле.

— Сделай меня своею, Раду. Хоть служанкою, хоть последнею рабою. Только бы пребывать подле тебя. Без милости твоей умру. Умру, так и знай!

Вы стояли прямо, со скрещёнными за спиною руками, взирая сверху вниз на склонённую фигуру.

— Айва, — произнесли Вы.

Айва отстранилась от Вашего сапога, однако подняться не дерзнула. Прежде припала к краю плаща, прижимаясь к нему горячим лицом, влажным от слёз.

Вы неспешно отвели полу и, не возвышая голоса, повелели своим людям собрать вещи девицы ещё прежде захода солнца.

Отец её, узнав, кому именно угодно взять дочь его под своё покровительство, и увидев, какую несметную цену Вы ему отсыпали — такую, что простой купец и помыслить не мог о подобном богатстве, — перечить не дерзнул.

Из единого нутра восстают три шеи. Левая глава пребывает недвижима, меж тем средняя приподнимается и скользит вдоль неё, чешуёю о чешую. От трения по всему общему телу проходит дрожь. Правая глава наваливается сбоку, и вскоре все три шеи переплетаются в тесном, живом сплетении. Каждая ощущает давление двух иных в единой крови и едином сердце.

Доски под Вами стонут и прогибаются.

Лёгкий толчок проходит сквозь плоть, подобно приливу тёплой крови в древнем существе, не ведающем разделения между своими частями.

Длинные тёмно-рыжие волосы её были распущены и тщательно расчёсаны; тяжёлыми волнами они ниспадали до самых бёдер, отливая медью и золотом в полумраке горницы.

Слуги молча поклонились и удалились, бесшумно затворив двери.

Она осталась одна пред Вами, стоя посреди тёплой горницы с низко склонённою головою и руками, бессильно стиснутыми у груди.

— Господине…

Под тяжестью Вашего взгляда девушка сделала несколько робких шагов и опустилась пред Вами на колени на деревянный пол, устланный медвежьими шкурами.

Вы молча подняли её, поднесли к ложу. Меховое одеяло приняло вес, и девичья сорочка взметнулась выше колен, обнажая белизну дрожащего тела под мерцанием свеч.

Девушка надломлено вскрикнула, словно её коснулся огонь. Прежде она не знала, что любовь способна жечь так беспощадно. Лицо её стало мокрым от слёз.

Вскоре она отчаянно забилась, упираясь слабыми ладонями в Вашу грудь, силясь оттолкнуть. Но Вы лишь крепче прижали ладонь к её губам, гася в ней крик.

Больше Айва не сопротивлялась.

Чешуя скрежещет, цепляется и вновь расходится. Мышцы напрягаются и ослабевают.

Вы пребываете во мраке, сплетённый с самим собою: дышите тремя пастями, внемлете тремя языками, ощущаете мир тройною волею. Вы пребываете древнею тварью, готовою восстать и поглотить весь мир.

Хвост Ваш с тяжёлым ударом касается дальней стены, так что в древесине остаётся глубокий след.

Тёплый летний ветер, врывавшийся с гульбища, колыхал занавеси и тревожил её тёмно-рыжие волосы, разметавшиеся по плечам.

Она сидела у окна на лавке, слабая и тронутая умом. Светлые её глаза были устремлены вдаль, за пределы зримого мира. Вы стремительно приблизились к ней, схватили за горло и одним рывком подняли на ноги.

Служанки испуганно вскрикнули и поспешно скрылись прочь.

— Где он? — прорычали Вы ей в лицо. — Смотри на меня, смертная. Кто помог тебе это сделать? Говори. Иначе я убью каждого в этом доме.

Она не содрогнулась. В её прозрачных глазах не было ни страха, ни гнева, ни мольбы. Лишь смиренное ожидание конца.

— Больше он тебе не принадлежит, — Айва улыбнулась. — И никогда не будет.

Вы ударили её по лицу. Она упала на пол. Из разбитой губы потекла яркая струйка крови. Вы ударили вновь. И ещё. Хрупкое тело её ломалось под тяжестью Ваших ударов, точно молодая ветвь в весеннем цвету, рассыпающаяся румяным всплесками лепестков.