Пятая башня

Вокруг валялись его разбросанные вещи, словно их раскидало взрывом: запасная рубаха, кошка с верёвкой для лазанья по стенам, коллекция ножей, меховая шапка, кожаные наручи, берестяной кисет с берёзовым углём, туесок из-под мёда и обглоданные рыбьи кости со шкуркой чеснока.

И, нежданно-нагадано, мой гребень для волос, зажатый у него в руке. Что странно, ведь я ни разу не видела, чтобы Векша вообще им пользовался. На голове у него постоянно было гнездо выхухоли. Видимо, Векша забрал его в отместку за один из своих ножей, который я у него умыкнула и приспособила для бритья подмышек.

Медля будить этого анархиста, я тоскливо размышляла. И вот с этим-то человеком я собиралась закрутить курортный роман? Может, всё-таки стоило ещё раз оглядеться по сторонам? Хотя, если учесть, что местная контрацепция, похоже, ограничивалась советом чихнуть и попрыгать, стоило всерьёз задуматься не о кандидатах, а о том, нужен ли мне этот роман вообще.

— Векша? Эм… вставай.

Он повёл краем рта, выныривая из царства Морфея с лёгким похрапыванием. Недовольно замычал, корча брови и нехотя пытаясь понять, в чём дело.

Я тем временем узнала у него под мышкой недавний бурдюк. Взвесила его в руке. Пустой!

— Наклюкался, значит, — недовольно заметила я, хотя кому-кому, уж не мне было его за это осуждать.

Лишь бы нюх себе не попортил.

— Овод с Хонзой уходят упыря ловить, — я бросила пустой бурдюк на солому. — Ты не мог бы пойти с ними?

— На кой ляд? — Векша сонно почесал себя между ног.

— Вдруг там что-то серьёзное?

— Раз сами не просят, стало быть, без меня обойдутся.

— Да тебе просто лень!

— Нет, просто ты не обучена просить, — не разлепляя век, Векша зевнул во весь рот, да так, что хрящи хрустнули, потом насупился. — И вообще… жопа от наглости не треснет? Заявляешься, будишь меня, когда я так сладко сплю, и ещё смеешь чего-то требовать, будто я тебе задолжал. Видать, я с тобой слишком нежно обходился. Разбаловал. Мда… Ошибку понял.

Векша помолчал секунду, потом приоткрыл один глаз.

— Подай-ка мне вот ту висячую вожжу. А то подыматься неохота. И подставься как-нибудь этак, чтобы я мог не вставая…

— Ладно, я тебя услышала. Пойду тогда наберу в дорогу буерашника и пойду с ними сама. Только учти, если нас там всех сожрут, не видать тебе сокровищ Галлу-Дар, как моих голых титек, потому что мне их наверняка отгрызут.

Крутанувшись на пятке, я собралась приводить угрозу в исполнение.

— Проклятье… — донеслось сзади.

Векша, похоже, захотел швырнуть мне вслед мощное ругательство, но передумал. С мученическим видом он завозился в сене, шумно выдохнул и кое-как уселся, тряхнув головой. Растрёпанные волосы полезли ему на глаза; Векша раздражённо дунул вверх, даже не пытаясь пригладить их рукой, и уставился на меня исподлобья мутным, размазанным после сна взглядом.

— Только попробуй дальше порога шагнуть. Ни на вершок, ни на горшок, — он поморщился и потёр лицо ладонью. — Чтоб тебя… Сколько я проспал? И какой ещё упырь? Где они его откопали?

И вот теперь стою под открытым небом, погружённая в тревожные, постыдно тёплые грёзы о том, что общество Векши начинает радовать меня уже не через силу, а вполне искренне. Из-за этого не сразу замечаю одинокую фигуру, выходящую из вечерних сумерек на дорогу.

Бегу навстречу, на ходу перекидывая ремень через плечо. Сапоги чавкают по грязи. В голове роятся мысли. Кто это? Почему один? Где остальные? Или, может, это вообще случайный прохожий?

Походка у вторженца подозрительная. Движется он боком, слегка подволакивая ногу и свернув голову набок. Готовлюсь его окликнуть, но у последнего дома резко останавливаюсь. В красноватом свете уходящего заката ясно вижу на вторженце грязный саван, чёрное от земли лицо и дурную морду, походящую скорее на мятую скоморошью маску.

Руки мои начинают действовать раньше, чем успевает оформиться мысль. Быстро заряжаю самопал. Порох. Пыж. Пуля. Когда вновь поднимаю взгляд, упырь приблизился уже фактически шагов на десять.

Бубен скоморохов на холме за спиной продолжает гулко отбивать весёлый ритм.

Прижимаю приклад к плечу. Упырь замедляется, останавливается, смотрит на меня. Глаза его полностью чёрные, однако в них всё ещё теплится что-то пугающе человеческое.

— Красавица, — хрипит он ласково. — Браток мой где? Мы ж мириться пришли. Давай потанцуем?

Цепенею от ужаса. Чёрные глаза затягивают, проникая взглядом под кожу, точно яд подлого растения. Когтистые пальцы тянутся всё ближе. Но голос. Упырь говорит! Не рычит, не воет, как те безумные твари на реке, что рвали людей в клочья. Этот… разговаривает.

Может, я ошиблась? Может, это просто больной, полоумный мужик из соседнего хутора? Черноглазый, правда, и с когтями, но мало ли?

Сердце пропускает удар, и перед глазами сменяется картинка. Векша возле костра в лесу с протянутой рукой, с той же самой тоской в глазах и готовностью обнять, притянуть к себе, но не чтобы причинить вред, а чтобы спасти от холода.

— Красавица… не бойся. Мы ж просто погуляем… брат ждёт.

Пальцы на спусковом крючке дрожат. Самопал тяжёлый, долго мне его так не удержать, но я не могу выстрелить. В голове всё путается: где кончается живой человек и начинается это уродство?

— Не подходи, — огрызаюсь. — Стой там! Кто ты? Что тебе нужно?

Вдруг за моей спиной наперебой раздаются звонкие детские голоса:

— Ура! Они вернулись!

— Айда встречать!

— Там Таня побежала! Пошли скорее!

Дети. Они бегут сюда. Не оборачиваюсь, представляю, как их маленькие фигурки скатываются по холму и несутся по тропинке прямо к нам. Как они смеются, машут руками, думая, что я ушла встречать «победителей упырей» с мельницы.

Упырь поворачивает голову в их сторону, и с него тотчас сползает последняя тень человеческого облика. Вымученная улыбка развязывается, будто державшаяся на шнурочке, и спадает в грязь. Под кожей упыря начинают вздуваться тяжёлые бугры, тело идёт судорогой, выворачивается. Упырь выгибает спину и издаёт протяжный, совершенно нечеловеческий рёв.

Мир застывает в замедленной съёмке. Взгляд мой прикован к тлеющему подожжённому фитилю. Делаю вдох. На выдохе палец плавно жмёт на курок. Рычаг с зажатым горящим фитилём опускает вниз, из ствола выбрасывается большое облако дыма.

Меня отталкивает назад мощным толчком.

Промах.

***

Один проснулся от боли. Казалось, кто-то проворачивал раскалённый прут в том месте, где раньше было плечо.

— Ох, ты живой! — раздался поблизости чей-то измождённый голос.

Рядом обозначился человек. Один не смог различить его лица, только общие черты. Осанка выдавала в незнакомце след воинской выучки, но тело казалось постыдно худым: узкие плечи, длинные, тонкие кисти с отчётливо видными костяшками. Густые кудри тяжёлыми прядями падали человеку на лицо.

— Где… — Один не узнал собственного голоса. — Где я? Девять, брат?

Разумеется, это был кто-то из его братьев. Теперь становился понятен и горьковатый привкус зелий волетворцев на губах, и слабое эхо благословляющих знаков, до сих пор отдававшееся в эрхве его тела: их применяли на нём, вероятно, пытаясь спасти ему жизнь.

— Нет, это я. Не двигайся, очень тебя прошу. Я так рад, что ты очнулся! О, слава Истоку! Вот, держи, тебе нужно попить.

Один прислушался. Сперва ему почудилось, что снаружи разыгралась буря: кромсая крышу, шумел ветер, а дождь барабанил по доскам, не давая сосредоточиться ни на одной мысли. Но очень быстро Один понял, что ошибся.

Из-за стен доносились громкие голоса, взрывы хохота, дробный перестук бубнов, точно во дворе шло скоморошье представление или разгульный праздник. Музыка звучала бойко и разудало, однако сквозь её натужное веселье в сознании Одного начинало проступать нечто тревожное.

Шум крови в голове усилился, и память бурливым потоком обрушилась на Одного всей беспощадной тяжестью. Он закричал и рванулся прочь, надеясь вырваться из свирепых потоков воспоминаний. Единственная оставшаяся рука его метнулась в сторону. Пальцы сгребли пустоту.

Один попытался вскочить, но тело не слушалось. Ноги запутались в овчине, и Один тяжело рухнул обратно.

— Нет! Стой! — незнакомец бросился удерживать его, стараясь прижать к соломе. — Прошу тебя… стой!

Но Один ничего не слышал. Он метался, выл, клацал зубами; по лицу его текли слёзы бессильной ярости. Единственная рука всё ещё блуждала в пустоте, пытаясь нащупать вторую, которой больше не существовало. Как не существовало больше Девяти и всех его верных помощников.

Неожиданно Один различил в зыбком полумраке лицо своего спасителя.

И узнал.

— Ты?.. — прохрипел Один, не веря глазам. — Ты!

Собрав всю оставшуюся силу, Один с размаху ударил Ярмолу по лицу.

***

На лице Ярмолы красовался огромный синяк.

— Ну а что потом? — спросил Хонза.

Ярмола выглядел сквернее некуда. Нервное истощение проступало в каждом его движении. Волетворец осунулся до болезненной прозрачности. Все его силы были отданы на спасение друга, который, как выяснилось, не был ему ни другом, ни даже благодарным должником, а лишь помешанным человеком, одержимым желанием его уничтожить.

Они стояли полукругом перед связанным по рукам и ногам мальчишкой-волетворцем с кляпом во рту. Волетворец Малого Круга действительно был ещё совсем мальчишкой, хоть высокий и откормленный, как и подобало ратнику государевой элиты. Смотрел он на них с должной ненавистью, одним взглядом надеясь обратить в горстки пепла.

Таня держалась рядом с Хонзой, постукивая носком сапога о землю, и меньше всего походила на героиню той истории, которой встретили их местные по возвращении. А встречали шумно: Таню едва не носили на руках всем селом. Теперь гулянья, казалось, грозили затянуться ещё дня на два, а то и на три, вопреки скудости послезимних запасов, которые и без того следовало бы беречь с большей рассудительностью.

Вот только сама Таня радости не проявляла вовсе. Держалась неестественно, смотрела куда-то мимо, хотя рассудка, по счастью, не теряла и отвечала вполне связно и трезво. Даже о Сивке среди всей этой неразберихи сумела позаботиться.

— Ты справилась весьма недурно, — решился похвалить её Хонза.

Таня отвернулась, по-деловому скрестив руки на груди.

— Я промахнулась, а там было метров восемь.

Она и вправду промахнулась. Должно быть, руки дрогнули. Или упырь изловчился. Да мало ли что: причин хватало. Выстрелом упырю разворотило висок, но мозг уничтожен не был. Судя по рассказам очевидцев, добивать тварь Тане пришлось уже вручную с помощью топорика.

После такого зрелища детишки, надо полагать, ещё долго будут мочиться по ночам в постель.

— Ты не промахнулась, просто не уничтожила с первого раза. Это разные вещи. Учитывая дрожь в руках и расстояние… я бы назвал твой результат вполне успешным.

— А вы можете сделать автомат Калашникова?

— Нормальной стали нет, — принялся загибать пальцы Хонза. — Станков тоже. Ни токарных, ни фрезерных. Гильз нет. А без цельнометаллического патрона никакая автоматика толком работать не будет… Тут вопрос не в мозгах, а в промышленности.

— Это был риторический вопрос.

После этого все принялись обсуждать, что делать со спасённым волетворцем. Векша предложил его прикончить. Таня с Ярмолой решительно выступили против. Овод от прямого мнения воздержался, молча прикидывая в уме все за и против.

— Оставим его где-нибудь неподалёку от города и пойдём своей дорогой, — предложил Хонза. — Пока он сумеет собрать людей, мы будем уже далеко.

— Прикрываться знаком волетворца больше не получится, — подал голос из-под капюшона Векша, всё это время стоявший молча привалившись плечом к балке. — Если и дальше будем вести себя так же неосторожно, нас возьмут уже в следующем городе. А может, и вовсе раньше. Разослали, поди, гонцов во все концы… Теперь ясно, что творится.

Полукровок держался скованно и молчаливо; его ледяная сдержанность производила куда более тягостное впечатление, чем привычный шум и ёрничанье.

Хонза сделал глоток из фляги и выдохнул:

— Целый месяц жили и кормились за счёт государевой казны… хотя бы есть что вспомнить. Ни о чём не жалею.

— И какие у нас теперь варианты? — Таня вопрошающе уставилась на Овода.

Вражбит промолчал, а вот Векша презрительно фыркнул:

— Вариант разве что портки спустить да раком встать — в порядке искупления.

Таня покачала головой.

— А за спасение волетворца Малого Круга у вас, случаем, ничего не полагается? Грамота какая-нибудь, награда… «медаль»?

Ярмола спрятал лицо в ладонях.

— Моя вина, что я вас во всё это втянул! Оставьте нас и идите своей дорогой. Я сам предстану перед судом!

— Не неси вздор.

Они препирались до полного изнеможения, пока разговор не угас сам собой. Каждый поневоле замкнулся в собственных мыслях.

Хонза услышал, как Таня негромко обратилась к Векше:

— Тебе бы не помешало помыться.

— Молчи, я думаю.

— Не хочешь подумать в бане? Я, пожалуй, пойду подумаю там.

— Кто ж ночью в баню ходит? Решила пожар устроить?

— Ну так проследи, чтоб не устроила.

Векша помолчал, мрачно пережёвывая трудноусвояемые мысли. Смысл предложения дошёл до него с опозданием. Лицо у полукровка в недоумении вытянулось, и он покосился на Таню с откровенной опаской.

— А-а… м? Да, кажется, я понял, — Векша почесал затылок. — Можно, пожалуй.

Таня ушла первой.

Векша потоптался на месте, покосился на Хонзу, будто раздумывая попросить его подержать над ними свечку, затем на связанного волетворца. Нервно дёрнул шеей и, крутанувшись, припустил следом за девушкой.

— Хонза, надо переговорить, — подал голос Овод.

Они отошли подальше от пленника. Вражбит развернул карту и молча указал новый маршрут. Хонза, измученный за день, некоторое время бессмысленно таращился на линии и пометки, надеясь, что от этого они изменятся сами собой. Соглашаться ему не хотелось.

— Это, знаешь ли, чистое самоубийство.

— Зато путь короче.

— Короче от этого станет разве что наша жизнь. Не знаю, Овод… право, не знаю. Тут следует подумать получше.

— За нашей спиной поднимаются, словно по зову рога, целые орды чудовищ. Да ещё и Малый Круг в придачу. Мы определенно что-то упускаем, и мне это не нравится. Нам следует как можно скорее укрыться в Галлу-Дар. Там теплее, чем на поверхности, есть припасы и возможность затаиться в сокровищнице. Стало быть… выбора у нас, по сути, не осталось.

***

Векше было тринадцать, когда он поймал котёнка и впервые начал пробовать подчинение знаком на живом существе.

Кот был пёстренький, само загляденье: белый, с рыжими и коричневыми пятнами, и с жёлтыми, удивительно внимательными глазами. Из-за кривоватой челюсти, при которой один клык смешно торчал наружу, Векша назвал его Зубиком.

Зубик оказался на удивление спокойным, если не считать их первой встречи, когда кот, почуяв кровь альва, с перепугу вцепился Векше в лицо всеми когтями. Но уже через несколько дней кот успокоился и повадился спать у Векши в ногах.

Ластился Зубик постоянно: тёрся щекой, щедро оставляя на Векше свой запах. Возможно, именно поэтому подчинение далось так легко. Труднее Векше было привыкнуть к возвращениям в человеческое тело. Натягивать одежду, терпеть жёсткий ворот, натирающий шею, и заново вспоминать, каково ходить на двух ногах и пользоваться ложкой.

Впрочем, человеческий облик давал Векше лишь одно бесспорное преимущество — он мог читать в книгохранилище всё, до чего только мог дотянуться.

— Погоди, дай закончить, и пойдём… — отмахивался Векша от кота, бродившего по столу, сам же не отрывал взгляда от пергамента; выносить собрания из книгохранилища строго-настрого запрещалось.

Векша действительно любил Зубика. Впервые в жизни он мог позволить себе привязаться к кому-то без постоянного страха, что это отнимут, искалечат или уничтожат. И потому по-детски радовался всякий раз, когда Зубик устраивался рядом, укладывал лапу ему на руку и тихо мурлыкал, словно безоговорочно принимал Векшу таким, каким тот был на самом деле.

Порой Векше казалось, кот понимал, что его используют для знака подчинения, но относился к этому со снисходительной терпимостью. Но, вероятно, единственное, чего Зубик действительно хотел, так это просто лежать рядом с Векшей и сыто мурчать.

Однажды после очередной ненавистной тренировки по верховой езде — Векша терпеть не мог лошадей и всерьёз опасался, что те рано или поздно прибьют его копытами за кровь альва, — он сидел у себя в горенке. Глаза Векши были закрыты. Разум блуждал под навесом кожевенной мастерской, воспринимая мир через Зубика.

Мягкие кошачьи лапы приминали нагретую солнцем землю. Усы подрагивали, улавливая беспорядочные запахи, струящиеся вдоль стеблей травы. Векша чувствовал, как в маленьком кошачьем теле пробуждается охотничья воля. Впереди завистливо мелькала полёвка. Векша крался к ней, шаг за шагом, слегка покачивая задом перед броском.

До добычи оставалось совсем чуть-чуть, когда рядом загромыхали шаги. Из-за угла возник Кривоног. В правой руке у него был длинный плетёный кнут.

Векша рванулся в сторону, но слишком поздно. Кривоног оскалился, и кнут со свистом взметнулся вверх.

Удар пришёлся под рёбра. Раздался короткий, сухой хруст. Сломалось тонкое кошачье ребро. Векшу, оглушённого болью, отбросило в сторону, точно тряпичную куклу. Кот беспомощно перекувырнулся в воздухе.

В своей горенке Векша согнулся пополам, обхватывая руками колени и сворачиваясь клубком. Он отчаянно цеплялся за сознание Зубика, толкая бежать и не останавливаться. Кот, повинуясь его воле, пытался подняться, но задние лапы его не слушались. Кровь быстро пропитывала шерсть на боку.

Сапоги Кривонога бухнули рядом. Вслед за этим кнут вновь рассёк воздух.

Второй удар оказался страшнее первого. Острый конец плётки с хлёстким треском ударил прямо по голове.

Векша закричал, сорвался с лавки и рухнул на пол, прижимая ладони к вискам, как будто это его собственный череп только что раскололся от удара.

Зубик был мёртв. Связь оборвалась, как перерезанная нить. Сознание Векши перетекало в собственное тело, но вместе с ним проникало и липкое, невыносимое эхо чужой смерти. Казалось, память падает и угасает в бездну вслед за Зубиком и его беспомощным страхом.

Тело скрутило судорогой. Векша дёрнулся, как добитый Зубик. Ноги забились по деревянному полу, пальцы впились в пустоту, пытаясь удержаться за то, чего больше не существовало.

Может быть, ещё не поздно? Может, Зубик всё ещё был жив?

Судорожно, со всхлипами втягивая воздух, Векша попытался подняться. Ему хотелось бежать вниз по лестнице, через весь терем, через двор, к навесу, где остался Зубик. Но мир расплывался, утопая в мутной черноте.

Последнее, что Векша успел увидеть перед тем, как провалиться в беспамятство, были собственные пальцы, на которых стремительно вырастали острые, кривые когти. Они прорывали кожу и влажно блестели, напоминая ему когти Зубика в момент прыжка.

Когда Векша очнулся, через маленькое оконце просачивался тусклый вечерний свет. Руки его снова были человеческими. Только под ногтями и между пальцами всё ещё влажнела тёплая кровь.

Векша сел. Голова его кружилась, во рту стоял металлический привкус. Шатаясь, словно после жестокого похмелья, Векша поднялся на ноги и двинулся к двери, придерживаясь рукой за стену.

Сперва он нашёл останки Зубика. Потом — кнут.

Кривоног возился в кожевенной мастерской. Он не успел даже поднять свою брыластую морду и удивлённо раскрыть рот, как кнут со свистом обрушился ему прямо на голову. Кожа на лысой макушке его мгновенно лопнула, струёй брызнула кровь. Кривоног охнул и грузно рухнул на пол.

Векша занёс кнут для следующего удара. Глаза его застилала багровая пелена. В ушах стоял лишь короткий хруст, с которым ломалось ребро Зубика.

— Сдохни.

Кнут гулял по спине, по жирным плечам, по толстым, как брёвна, рукам Кривонога. Тот захлёбывался воем, катался по полу, пытался прикрыть голову руками, но Векша не давал ему передышки. С каждым ударом кнут свистел всё злее и точнее. Острый, как бритва, конец кнута рвал рубаху в клочья, вгрызался в рыхлое тело, оставляя за собой длинные, вспухшие багровые полосы.

Кривоног больше не пытался подняться, лишь хрипел, как прирезанный кабан.

На шум сбегались люди. Кто с испуганными криками, кто в оцепенелом молчании. Однако приблизиться к Векше никто не решался.

— Сдохни. Сдохни. Сдохни.

Рука Векши начала неметь. Пальцы, сжимавшие рукоять кнута, дрожали, плечо горело. По жилам текла боль, прожигая мышцы до самой кости.

Кривоног лежал на земле бесформенной, окровавленной грудой. Из его разбитого рта вырывалось булькающее дыхание; по лысой голове и изодранной спине стекали тёмные ручьи крови.

— Сдохни, — повторял Векша. — И больше никогда не смей трогать то… что принадлежит мне.

Он видел себя со стороны: обезумевшего, в брызгах крови и с кнутом в руках. Но даже понимая происходящее, остановиться уже не мог. Лишь когда его с силой сбил на землю один из приближённых Хозяина — Тур, высокий и необычайно сильный мужчина с меткой подчинения Хозяина, — пальцы Векши разжались. Кнут выскользнул из ослабевшей руки и шлёпнулся в грязь возле Кривонога.

Метка отняла у Тура чувствительность к боли. Верзила мог продолжать бой даже с пробитым лёгким или переломанными костями, поэтому, когда Векша взвился ужом, пытаясь вырваться из захвата, Тур не дрогнул.

Медвежьей лапищей Тур сгрёб Векшу за затылок и, не рассчитав по своему обыкновению силы, впечатал мальчишку лицом в дубовый верстак. На тёмной столешнице, насквозь пропитанной жиром и дубильным раствором, в беспорядке лежал набор кожевенных инструментов.

Векша сопел, артачился, но верзила держал намертво. Тур несколько раз ударил его лицом о стол и, наконец, рывком стащил на пол. С подбородка Векши обильно лилась кровь. Глубокий рваный порез шёл от середины подбородка до самого угла челюсти.

Тур умер спустя несколько лет. Из-за своей невосприимчивости к боли верзила беспрестанно калечил себя, попросту не чувствуя момента, когда следовало остановиться.

Рана Векши, оставленная Туром в тот день, могла затянуться за считаные дни: кровь альвов обычно справлялась с подобным без труда. Но Векша упрямо расчёсывал её грязными пальцами, всякий раз вспоминая Зубика. Стоило корке начать подсыхать, как Векша сдирал её снова и снова, вгоняя в рану новую грязь, боль и злость.

Даже кровь альвов не выдержала такого упрямства. Через две недели на подбородке Векши остался неровный шрам. Тонкий и кривоватый, совсем как след от кошачьего когтя.