Прошлое наносит ответный удар

Утро пришло слишком быстро. Экран планшета вспыхнул новостной лентой ещё до того, как я успел сделать первый глоток воды.

Наступление. Новые направления. Новые города. Цифры потерь я пролистывал автоматически, отмечая лишь динамику. Аналитическая часть сознания работала чётко, без сбоев. Питун расширял фронт. Делал то, что всегда делают люди, уверенные в своей исторической правоте.

Я поймал себя на том, что не чувствую ни злости, ни страха. Только усталое, почти профессиональное понимание: так выглядит эскалация.

Я выключил экран и несколько секунд смотрел на своё отражение в чёрном стекле. Тот Тан, которого знали снаружи — уверенный, рациональный, говорящий о будущем и разуме, — имел мало общего с тем, кто только что вынырнул из кошмара. Эти два образа существовали параллельно и почти не соприкасались.

Через час я был одет, собран и спокоен. Город снова принял меня как своего: охрана, лифты, стекло, металл, привычная суета корпорации. Здесь всё подчинялось логике. Здесь не было места для обрывков памяти и ночных голосов.

Почти.

В лифте я ехал один. Прозрачные стены показывали город снизу вверх — аккуратный, выверенный, живущий по правилам. Я поймал себя на том, что снова считаю этажи, хотя прекрасно знал, на каком выйду. Привычка контролировать путь, даже когда он давно проложен.

На этаже совета было тихо. Слишком тихо для места, где решаются вопросы на миллиарды. Меня встретила Рэка — кивком, без улыбки. У неё вообще редко появлялись лишние выражения лица.

— Все уже собрались, — сказала она. — Ждут тебя.

Ждут. Не Эла. Уже не его.

Я вошёл в зал заседаний. Стеклянный стол, приглушённый свет, знакомые лица. Зара сидела прямо, сложив руки, Лина что-то пролистывала на планшете, Рина смотрела в одну точку, будто сквозь стекло. Мар поднял на меня взгляд и чуть заметно выдохнул — так, словно проверял, что я на месте.

— Начнём, — сказал я, занимая кресло во главе стола.

Слово легло легко. Слишком легко.

Рэка вывела на экран сводку. Цифры, графики, стрелки. Логистика, риски, замедление цепочек поставок. Война Питуна уже начинала касаться нас не абстрактно, а через конкретные маршруты и контракты: на континенте были наши ключевые закупщики.

— Если наступление продолжится в том же темпе, — сказала она, — через три месяца мы потеряем доступ к восточному узлу. Нужно принимать решение сейчас.

— Перенос, — ответил я почти сразу. — Через южный коридор. Дороже, но устойчивее.

Рэка посмотрела на меня внимательнее, чем обычно.

— Эл предлагал то же самое, — сказала она.

Я почувствовал, как внутри что-то напряглось. Не боль — скорее раздражение.

— Сейчас здесь я, — ответил я ровно. — И я предлагаю то же самое не потому, что так делал он.

В зале повисла короткая пауза. Зара чуть наклонила голову.

— Ты уверен, что это не эмоциональное решение? — спросила она мягко. — Ты всё ещё…

Она не договорила. И не нужно было.

— Я уверен, — сказал я. — Потому что это единственный вариант, который не обрушится при следующей эскалации.

Мар кивнул. Лина быстро внесла правки. Разговор пошёл дальше — спокойно, деловито, без лишних слов. Мы обсуждали проценты, сроки, резервные мощности. Всё то, что легко измеряется и контролируется.

И всё это время я ловил себя на странном ощущении: мне не было сложно. Ни принять решение, ни взять ответственность. Сложно было только одно — не слышать в каждом втором предложении имя отца, даже когда его не произносили.

В какой-то момент Хан Келлер откинулся на спинку кресла и посмотрел на меня поверх очков.

— Ты действуешь хладнокровно, — сказал он. — Для человека в твоём положении.

— В каком именно? — спросил я.

— Для человека, у которого пропал отец, — ответил он без нажима.

Я посмотрел на него прямо.

— Если я начну действовать иначе, — сказал я, — у нас пропадёт не только отец. У нас пропадёт компания.

Келлер усмехнулся, но больше ничего не сказал.

Совещание закончилось быстрее, чем обычно. Когда последний из директоров вышел, я остался один. Экран всё ещё показывал карту маршрутов — линии, узлы, обходные пути. Я смотрел на неё и вдруг понял, что мыслю так же, как ночью: не как руководитель, а как человек, привыкший искать выход из замкнутого пространства.

Я закрыл карту и поднялся.

Рабочий день только начинался.

Я уже собирался уйти, когда на коммуникаторе всплыло сообщение от Мары:

«Ты обещал поговорить. Я сейчас свободна.»

Я колебался дольше, чем следовало. Не потому, что не хотел — потому что знал: любой разговор с ней неизбежно упрётся в то, что я привык обходить стороной. Но уклоняться дальше было бы слишком заметно.

— Заходи, — ответил я. — Мой кабинет.

Она пришла быстро. На этот раз без улыбки и без привычной лёгкости — словно заранее решила, что разговор будет непростым. Закрыла за собой дверь, несколько секунд постояла, глядя на меня, потом села напротив.

— Я не собираюсь устраивать допрос, — сказала она. — Но ты вчера солгал. И сегодня тоже.

— В чём именно? — спросил я.

— В том, что с тобой всё в порядке.

Я усмехнулся.

— Это довольно расплывчатое обвинение.

— Я психолог, Тан, — спокойно ответила она. — И у меня хорошая память. В том числе на невербальные вещи. Ты не спишь. Ты постоянно контролируешь пространство. И ты реагируешь на угрозу быстрее, чем человек, который живёт спокойной жизнью.

Я посмотрел в окно. Город внизу был всё таким же аккуратным и безмятежным.

— Иногда людям просто снятся плохие сны, — сказал я.

— Иногда, — согласилась она. — Но у тебя это не «иногда». Это фон.

Я молчал. Она не торопила — и этим раздражала больше всего.

— Мне снятся кошмары, — сказал я наконец. — Давно.

— Про что?

— Про места, в которых меня не должно было быть.

Она слегка наклонилась вперёд.

— Это метафора?

— Нет.

Я повернулся к ней. Впервые за всё время — по-настоящему. — Я был в другом мире, Мара. Не в переносном смысле. В буквальном.

Она не рассмеялась. Не отшатнулась. Просто кивнула, будто ставя мысленную галочку. После того, как она столкнулась с такими технологиями как стирание памяти и телепортация, такой возможности она не удивилась.

— И там произошло что-то травмирующее?

— Да.

— Ты потерял кого-то?

Вопрос был задан тихо, почти бережно. Я почувствовал, как правая рука снова отозвалась тупой болью.

— Я не успел, — сказал я. — Этого достаточно.

Мара несколько секунд смотрела на меня, потом медленно выдохнула.

— Ты знаешь, что люди обычно делают с такими воспоминаниями?

— Стирают, — ответил я слишком быстро.

Она подняла на меня взгляд.

— Или пытаются стереть, — поправила она. — Но они никуда не деваются. Просто начинают выходить другим способом.

— Например, ночью, — сказал я.

— Например, — согласилась она. — Или в ситуациях, где ты снова оказываешься под давлением.

Я хотел сказать что-то резкое, закрывающее разговор, но не стал.

— Есть вещи, о которых нельзя говорить вслух, — сказал я вместо этого.

— Не потому, что стыдно. А потому, что знание само по себе может навредить.

— Кому? — спросила она.

Я помедлил.

— Всем.

Она задумалась, потом мягко улыбнулась — впервые за весь разговор.

— Тогда скажи хотя бы одно, — сказала она. — Не как директор. Не как сын Эла Гоара. Как человек.

Я посмотрел на неё и понял, что отступать уже некуда.

— Я не герой, — сказал я. — И я точно не тот, кем меня часто считают. Всё, что у меня есть, — это опыт, за который я заплатил слишком дорого.

Мара кивнула.

— Это честный ответ.

Она поднялась, направилась к двери, но уже на пороге обернулась.

— Если ты когда-нибудь решишь рассказать больше, — сказала она, — делай это не потому, что должен. А потому, что больше не можешь молчать.

Дверь закрылась. Я остался один.

Я знал, что она права.

И знал, что пока — не готов.

Когда дверь за Марой закрылась, в кабинете стало непривычно тихо. Не той тишиной, что бывает ночью, а рабочей — стерильной, безопасной. Я опустился в кресло и на несколько секунд закрыл глаза.

Она была права в одном: молчание — тоже действие. Но не всякая правда делает мир лучше. Некоторые знания не просвещают — они заражают. Я видел это слишком много раз, чтобы тешить себя иллюзиями.

Людям кажется, что опасны только оружие и приказы. На самом деле куда опаснее — ответы. Один лишний ответ, сказанный не тому и не вовремя, способен запустить цепочку, которую уже не остановить. Я знал, как легко из желания понять вырастает желание вмешаться. И как быстро вмешательство превращается в катастрофу.

Я посмотрел на свои руки. Левая — обычная. Правая — послушная, точная, почти идеальная. Слишком идеальная для того, чтобы быть напоминанием о чём-то хорошем.

Нет, дело было не в недоверии. И не в страхе. Просто у любой информации есть цена. И платить за неё будут не те, кто её узнает первыми.

Никто не должен знать лишнего.

Не потому, что я выше других. А потому, что я уже видел, чем это заканчивается. Я открыл глаза и снова стал директором, аналитиком, публичным лицом. Тем, кем меня хотели видеть. А то, что было за этим, — пусть остаётся при мне. Пока может.

Я уже собирался встать, когда коммуникатор тихо вибрировал на столе. Не сигнал вызова — служебное оповещение, то самое, которое никогда не срабатывает без причины.

Нестандартная активность. Сектор С—17. Инфраструктурный объект «Гоар Тех».

Я не стал открывать подробности. Такие уведомления не требуют анализа — только решения. Я надел пиджак, машинально проверяя, что рукав свободно ложится на правое запястье. Рука снова отозвалась слабым импульсом, будто тоже всё поняла.

В коридоре было пусто. Слишком пусто для рабочего времени. Я поймал себя на том, что иду не к лифту, а к аварийному выходу — и не стал себя поправлять. Иногда тело помнит маршрут раньше головы.

На парковке меня уже ждал служебный электромобиль. Двигатель работал тихо, почти неслышно. Город вокруг жил своей обычной жизнью — кафе, пешеходы, реклама, солнечные панели на крышах. Всё выглядело так, будто ничего не должно случиться.

Именно в такие моменты это и происходит.

Я сел за руль, и навигация сама проложила маршрут — короткий, без лишних разворотов.

С—17. Шесть минут.

Я выехал со стоянки и впервые за день позволил себе одну честную мысль:

Если они пришли за инфраструктурой, значит, следующий шаг — я.

Экран мигнул ещё раз.

Потеря связи с внутренними датчиками.

Я прибавил скорость.

Я почувствовал неладное ещё до того, как въехал на территорию. Не тревогу — несоответствие. Слишком много тишины, слишком мало движения. Объект С—17 всегда жил фоном: гул, свет, люди в форме и без, транспорт. Сейчас всё это словно вырезали из реальности.

Автомобиль остановился сам, система безопасности перешла в автономный режим. Я вышел, и в этот момент сработала аварийная сигнализация — не громко, а отрывисто, как дыхание человека, которому не хватает воздуха.

— Чёрт…

Внутри пахло перегретым металлом и озоном. Где-то глубже, за стенами, что-то сбоило — не взрывалось, не горело, а расползалось, как плохо рассчитанная цепная реакция. Я услышал крики.

Я побежал.

Аугментированное тело слушается мгновенно. Никаких раздумий, никаких лишних движений — только траектории и импульсы. Дверь я просто вынес плечом, не сбавляя скорости. В коридоре двое охранников пытались поднять раненого техника. Я подхватил его одной рукой, передал им, даже не останавливаясь.

— Эвакуация, — бросил я. — Немедленно. Всё, что движется, — наружу.

Они кивнули, не задавая вопросов. Так всегда бывает в настоящих авариях — люди слушают того, кто двигается быстрее страха.

Глубже в секторе пол частично просел. Балка держалась на честном слове, под ней зажало женщину. Она была в сознании, смотрела на меня широко раскрытыми глазами и пыталась что-то сказать, но голос не слушался.

— Смотри на меня, — сказал я. — Всё будет быстро.

Я упёрся руками в металл. Даже для меня это было тяжело — балка была рассчитана на нагрузку в десятки тонн. Я почувствовал, как мышцы напряглись до предела, как тело пытается перераспределить усилие. Этого хватило, чтобы освободить её на несколько сантиметров — ровно столько, чтобы вытащить.

В этот момент пол задрожал.

И тогда я услышал другой звук — не аварийный, не человеческий. Ровный, механический. Шаги.

Из бокового прохода вышла машина. Боевая платформа — компактная, автономная, явно не из стандартного набора охраны объекта. Не из этого мира. Гладкий корпус, сенсоры вместо глаз, оружейные модули, уже наводящиеся на цель. На меня. Вот теперь — это не случайность.

Обычного человека она бы разнесла за долю секунды. Необычного — тоже, если застать врасплох. Псионикой тоже так сразу не выжечь. Но реакция у меня была быстрее, чем у её систем наведения. Я ушёл в сторону ещё до того, как она закончила расчёт траектории, перекатился, поднялся — и увидел, как первый заряд прожигает стену там, где я стоял секунду назад.

Я мог бы убегать. Мог бы прятаться. Мог бы играть в кошки-мышки, пока люди эвакуируются. Но за моей спиной всё ещё были люди. Я шагнул вперёд.

Платформа развернулась, пересчитывая угрозу. Я видел это по микродвижениям корпуса. Она считала меня опасным — но в рамках допустимого. Это была её ошибка.

Я позволил ей выстрелить ещё раз — слишком близко. Дал ей поверить, что она контролирует дистанцию. А потом сократил её до нуля.

Кибер-рука сработала иначе, чем всегда. Не как инструмент, а как решение. Я вцепился в корпус машины, и на мгновение почувствовал сопротивление — словно держал в руках живое существо, которое не хочет умирать.

Потом сопротивление исчезло.

Металл не выдержал. Корпус смялся, сенсоры погасли, оружейный модуль оторвался и с грохотом ударился о пол. Машина рухнула, беспомощная и потухшая

Я стоял над ней, тяжело дыша. Правая рука дрожала. Не от нагрузки — от перегрузки. Боль накатила волной, резкой и злой, заставив меня стиснуть зубы.

Я знал это чувство.

Слишком много. Слишком явно.

Сзади раздались шаги. Люди. Они смотрели на меня — на разрушенную машину, на искорёженный металл, на мою руку.

— Ничего себе, у вас… экспереминтальные разработки, — выдавил из себя один мужчина.

— Всё в порядке, — сказал я резко. — Продолжайте эвакуацию.

Они подчинились. Потому что сейчас им нужен был не ответ, а порядок.

Когда последний человек ушёл, я позволил себе прислониться к стене. Боль в руке стала глухой, тянущей, почти знакомой. Такой же, как в кошмарах.

Я закрыл глаза. И снова увидел камень. Услышал крик. И понял, что некоторые сцены повторяются не потому, что мир жесток,

а потому, что я снова и снова оказываюсь там, где не могу спасти всех.

Я покинул объект, не оглядываясь. Сирены стихали, техника ГСБ брала периметр под контроль, а я чувствовал только одно — опустошение. Не усталость, не страх, а именно пустоту, которая остаётся после вспышки силы, о которой нельзя рассказывать.

В машине я долго сидел, не заводя двигатель. Правая рука уже не болела — она была просто холодной и чужой. Так всегда бывает после перегруза. Я смотрел на неё и ловил себя на мысли, что боюсь не того, что она есть, а того, насколько легко я к ней прибегаю, когда ситуация выходит за рамки допустимого.

Ночью мне снова снился Йерр. Не целиком — обрывками. Камень под ладонями, запах крови и ладана, чьи-то крики на языке, который я когда-то знал, а теперь не могу вспомнить. И женщина — без лица, но с ощущением тепла, которое исчезает слишком быстро. Я проснулся в холодном поту и понял, что кошмары становятся ближе, чётче. Значит, память ищет выход.

Лёжа в темноте, я повторил про себя правило, которое выучил задолго до того, как стал техномажором Таном Гоаром, сыном Эла Гоара, директором «Гоар Тех» и публичным лицом новой Гибборы.

Никто не должен знать лишнего.

Ни о прогрессорах. Ни обо мне. Ни о том, какую цену приходится платить, когда прошлое наносит ответный удар.

Я и сам многого не знаю. Когда-то я пытался стать быть таким же как отец. И я стал не только программистом, но и прогрессором. Но понял, что второе — не моё. Моя прогрессорская карьера длилась две недели. И они стёрты из моей памяти.

За тот период я был травмирован. И физически, и психически. Что конкретно произошло, я не помню. Но в бою я лишился правой руки. На ближайшей базе прогрессоров не было оборудования, способного вырастить мне новую органическую руку. И мне поставили киберпротез.

Когда я вернулся, мне предложили вырастить новую, органическую. Но я сказал, что теперь этот протез — часть меня. Хотя мой дед из далёких краёв чуть удивился и назвал меня «добровольным инвалидом».

И мою память стёрли.

Вспоминаю, что я пошёл прогрессором на планету Йерр, приземлился, а потом — очнулся через две недели на базе прогрессоров на Гибборе.

На моём коммуникаторе красовалось анонимное сообщение, созданное без ай-пи адреса:

«Ты был тяжело травмирован. Я не хочу, чтобы ты далее жил с этим опытом. Я стираю тебе память об этих событиях. Друг».

Кто это мог быть? У меня несколько версий, но я никого из подозреваемых не решался спросить лично.

Наиболее вероятная версия — мой отец. Прогрессор старой школы, знал цену памяти, пережил собственные травмы. Когда-то он принял решение стереть неделю памяти моей сестре — чтобы убрать часть её травм. И он мог назвать себя в сообщении «другом», а не «отцом», потому что захотел им быть в этой ситуации.

Это могла быть моя мать. Менее вероятно, но она могла не хотеть смотреть, как её сын страдает.

Может, кто из моих друзей-прогрессоров? Или руководство Ордена Прометея? Медики прогрессоров? Возможен такой вариант.

Никто не должен знать лишнего.

Очевидно, что и я.

Глава 5

Я знал Зива Корэна дольше, чем большинство людей в моей жизни.

Дольше, чем многих родственников. И уж точно дольше, чем всех моих нынешних союзников.

Мы не виделись несколько недель, но он вёл себя так, будто мы расстались вчера.

— Ты выглядишь паршиво, — сказал он вместо приветствия.

— И ты тоже, — ответил я. — Значит, всё по-прежнему.

Он усмехнулся и сел напротив, закинув ногу на ногу. Зив всегда выглядел немного неуместно — слишком живой для этого мира. Слишком настоящий. Иногда, впрочем, в Зиве проступало нечто старомодное. Он безошибочно выбирал место за столом, представлял незнакомых людей друг другу по правилам, которых никто уже не помнил, и благодарил официантов с такой серьёзностью, будто от этого зависела честь его дома. Сам Зив над этими привычками смеялся.

Я видел его мать всего несколько раз. Беженка из распавшейся Империи. Она говорила спокойно, без акцента, но иногда употребляла обороты, которые я встречал только в дореспубликанских книгах, и держалась так, словно настоящий её мир — с церемониями, фамильными портретами и правилами, назначение которых все давно забыли, — остался где-то в прошлом. Не надменно. Просто она была воспитана для другой жизни. О её семье Зив не рассказывал.

Зато историю его отца я знал хорошо. Шай Корэн был ибером. Зив — ибер по отцу, я — по матери. Шай участвовал в революции, а после её победы подружился с моим отцом и пошёл работать в его корпорацию. Мы с Зивом в каком-то смысле унаследовали их дружбу.

С иберской общиной столицы у нашей семьи вообще были непростые отношения. Именно там Эла Гоара когда-то признали мессией. Вокруг него собрались люди, из которых он затем организовал революционеров. Но участие отца в революции осталось тайной. Для широкой публики он был техномагнатом, а не человеком, стоявшим у истоков восстания.

В общине, впрочем, помнили по-своему. На её основе сложилась секта «Дети Судного Дня», куда вошли тысячи людей, в том числе представителей других народов. Основал её покойный законоучитель иберов Цив Каддар. Последователи секты верили, что Эл Гоар — мессия и духовный лидер революции. Он принёс справедливость на Гиббору, а его кровной линии предстояло покончить с несправедливостью в остальном мире.

Насчёт духовного лидерства они были ближе к правде, чем полагали посторонние. Насчёт всемирной справедливости — выставили нашей семье довольно внушительный счёт. Моего согласия, разумеется, никто не спрашивал.

— Я читал твой пост, — сказал он. — Красиво написал. Особенно про войну прошлого с будущим.

— Это была не метафора.

— Я знаю, — кивнул Зив. — Поэтому и пришёл.

Он помолчал, разглядывая меня так, как умеют только старые друзья. Не оценивая. Не анализируя. Просто отмечая, что что-то не так.

— Ты опять не спишь? — спросил он.

Я пожал плечами.

— Иногда сплю. Иногда нет.

— Снятся сны?

Я посмотрел в окно. Город жил своей жизнью — слишком спокойной для того, что происходило за его пределами.

— Не уверен, что это можно назвать снами, — сказал я наконец. — Скорее… остаточные файлы.

Зив хмыкнул.

— Ты всё ещё пытаешься говорить о себе как о системе.

— Так проще.

— Проще — не значит безопаснее, — ответил он. — Ты же это знаешь.

Я знал. Именно поэтому не спорил.

— Ты выглядишь так, будто постоянно что-то охраняешь, — продолжил он. — Даже когда сидишь и пьёшь кофе.

— Профессиональная деформация.

— Нет, — сказал Зив мягко. — Личная.

Он не стал развивать мысль. За это я его и ценил.

Мы помолчали.

— Знаешь, — сказал он через какое-то время, — люди сейчас делают из тебя символ. Мемы, цитаты, нарезки. Ты для них — голос будущего.

— Я не подписывался на эту роль.

— Никто не подписывается, — пожал он плечами. — Просто в какой-то момент оказывается, что больше некому.

Я усмехнулся.

— Ты пришёл сказать мне, чтобы я был осторожнее?

— Нет, — ответил Зив. — Я пришёл сказать, что ты не обязан быть один.

Я посмотрел на него. Долго. Впервые за день — прямо.

— Это не то одиночество, которое лечится компанией, — сказал я.

— Я знаю, — кивнул он. — Но это то одиночество, которое становится опасным, если делать вид, что его нет.

Он встал.

— Если что, — добавил он уже у выхода, — я рядом. Даже если ты снова решишь, что никто не должен знать лишнего.

Дверь закрылась.

Я остался один — но уже не так, как раньше.

***

Лента жила своей жизнью.

Пока генералы Питуна рисовали стрелки на картах, Сеть отвечала тем, что умела лучше всего — иронией.

Первым в топ вылез знакомый уже мем: стоп-кадр с очередной речью Питуна, тяжёлый взгляд, сжатые губы, за спиной знамёна. Подпись была лаконичной:

«Питун снова в 1988. Когда календарь — враг государства».

Я пролистал ниже.

Ржавый танк, стоящий где-то на свалке истории. Под ним жирными буквами:

«Вернём Империю».

А мелким шрифтом — приписка:

«Работает, если не включать».

Питун, идущий в наступление с саблей и словами «У нас традиции». И выходящий ему навстречу солдат Гибборы в сопровождении дронов, оснащённых автоматами: «А у нас — инновации».

Ещё ниже — картинки. Бойцовые петухи в касках, с автоматами, нарисованными нарочито криво. Хэштег мелькал почти в каждом втором комментарии: