Прошлое наносит ответный удар

#кукареку_спецоперация.

Следом шёл ролик со стадиона в Тарагозе. Над трибунами развевались тарагозские флаги: жёлтая полоса сверху, синяя снизу. Золотые поля над синим морем. Трибуны скандировали:

— Питун! Кукареку! Убирайся в конуру!

Кричалку придумали тарагозские футбольные фанаты. Судя по следующим роликам, её уже подхватили болельщики команд, которые обычно соглашались друг с другом только в том, что судья куплен. Теперь появилась ещё одна точка согласия.

Я закрыл ленту.

Смеялись не потому, что было смешно. Смеялись потому, что понимали: пафос прошлого всегда требует крови, а не лайков. Мемы были не про войну — они были про отказ воспринимать её всерьёз, как нечто неизбежное и священное.

Я сам недавно написал почти то же самое, только другими словами: война прошлого с будущим. Прошлое всегда проигрывало. Но успевало утащить за собой слишком многих.

И именно это сейчас пугало больше всего.

***

Я сидел напротив Лара Беера и крутил в пальцах чашку с чаем. Кабинет был простым — почти аскетичным. Никакого пафоса, никакой демонстрации власти. Именно таким я его и помнил.

— Ну что, — сказал он, не глядя на меня, — поздравляю. Временный директор «Гоар Тех».

— Не та должность, о которой мечтают, — ответил я.

Он усмехнулся.

— О таких должностях вообще не мечтают. В них просыпаются.

Я посмотрел на него внимательнее. Очки, аккуратная борода, усы. Чуть другая линия скул, другой подбородок. Наномаскировка была хорошей — как всегда. Но для тех, кто знал, различия были косметическими.

— Забавно, — сказал я. — В Сети опять всплыли мемы.

— Какие на этот раз? — поинтересовался он спокойно.

— «Погиб Зар Дэккар и родился Лар Беер». Кто-то даже сделал коллаж: слева ты без бороды, древний старик, справа — с бородой, помоложе. Подпись: «Ребрендинг спецслужб».

Он хмыкнул.

— А что, неплохо. Лучше, чем «вечный глава ДФБ».

— Ещё ходит шутка, что ГЖБ1 — это тайное подразделение ГСБ. Мол, бородатый старик в очках следит за тем, доел ли ты баранину… и заодно за тобой.

— Народный фольклор, — пожал он плечами. — Когда спецслужбы становятся объектом шуток, значит, они делают свою работу правильно. Или, по крайней мере, не пугают.

Я кивнул. В этом была логика, которую он всегда умел видеть. При Дэккаре за такое шутили бы в камере. При Беере — ставят лайки.

— Всё-таки странно, — продолжил я. — Зар Дэккар правил ДФБ дольше, чем некоторые государства существуют. Слишком долго. Даже по нашим меркам.

Он наконец посмотрел мне в глаза.

— Поэтому Зар Дэккар и погиб в теракте, — сказал он просто. — А Лар Беер родился. Мир должен иногда думать, что эпохи заканчиваются.

— А ты? — спросил я. — Ты кем себя сейчас считаешь?

Он задумался на секунду.

— Константином Ларионовым, — ответил он. — В редкие моменты. Когда это действительно важно.

Я усмехнулся.

— Дядя Костя… Скажи честно. Это как тогда? Когда ты говорил отцу, что он зашёл слишком далеко?

Тень пробежала по его лицу. Очень короткая, почти незаметная.

— Когда-то давно, — сказал он. — Только ставки выше. И времени меньше.

— Он жив? — спросил я.

Он не стал уходить от вопроса.

— Я не видел его тела, — ответил он. — А значит, для меня он жив. Но ты должен понимать: если Эл исчез, значит, он сделал это не случайно. Или ему помогли.

Я сжал чашку сильнее, чем нужно.

— Я найду его.

— Я знаю, — спокойно сказал он. — Именно поэтому я и не собираюсь тебя останавливать.

Он сделал паузу и добавил:

— Но помни: иногда самое опасное — не то, что ты узнаешь. А то, что узнают о тебе.

Я поднялся.

— Никто не должен знать лишнего, — сказал я.

Он кивнул.

— Хорошее правило. Я когда-то тоже его выучил.

Я стоял у панорамного окна кабинета Лара Беера и смотрел вниз, на город. Гиббора жила своей обычной жизнью — транспорт, экраны, люди с кофе в руках. Слишком спокойно для мира, в котором уже началась война.

— Я не понимаю, — сказал я наконец.

Повернулся к нему.

— Мы знаем, кто такой Питун. Мы знаем, что он начал войну. Мы знаем, что он знает о прогрессорах.

Я сделал паузу.

— Так почему он всё ещё жив и у власти?

Беер не ответил сразу. Он просматривал сводку на планшете, но я видел — он уже всё прочитал.

— Ты помнишь Нира Ламеда? — спросил он вместо ответа.

— Конечно, — кивнул я. — Один из генсеков Конфедерации Социалистических Республик. Он организовал интервенцию против Гибборы, — Я нахмурился. — А потом его просто… убрали.

— Именно, — спокойно сказал Беер. — Убрали. Его не убили. Не арестовали. Не сослали. Его отправили на пенсию.

— Но он был главой Конфедерации.

— И именно поэтому, — сказал Беер. — Ламед был частью системы.

Он отложил планшет.

— Его можно было вынуть, не разрушив всю конструкцию.

Я молчал.

— В Конфедерации были институты, элиты, баланс, — продолжал он. — Система могла существовать без него.

— А Питун? — спросил я.

Беер посмотрел на меня внимательно.

— А Питун и есть система. Вся власть, все элиты завязаны на него. Никак не наоборот.

Это прозвучало просто. И от этого — страшнее.

— Убери Ламеда, — сказал он, — и Конфедерация продолжает жить.

— Убери Питуна — и Вейнара взрывается.

— Но технологии… — начал я. — Мы можем обнаружить его. Изолировать. Ликвидировать.

— Можем, — перебил Беер. — Вопрос не в «можем».

Он сделал паузу.

— Вопрос в том, что будет потом.

Он встал и подошёл к окну рядом со мной.

— Питун — не просто лидер. Он культ. Символ реванша. Оправдание для миллионов, — Если он исчезнет внезапно, его место займёт не мир. Его место займёт миф.

— Мученик, — тихо сказал я.

— Именно, — кивнул Беер. — И тогда у нас будет не один Питун, а десятки. Хуже. Глупее. Неконтролируемее.

Я сжал кулаки.

— Значит, мы просто смотрим, как он жжёт соседние страны?

— Нет, — сказал Беер. — Мы ограничиваем ущерб. Мы держим границы. Мы не даём ему перейти следующую черту.

— А если перейдёт? — спросил я.

Беер повернулся ко мне.

— Тогда у нас не останется выбора.

Он сказал это тихо. Без угрозы.

— Но до этого момента мы не имеем права становиться богами, карающими неугодных правителей.

— Даже если они убивают тысячи? — спросил я.

— Особенно тогда, — жёстко сказал он. — Потому что в этот момент мы перестаём быть теми, кем считаем себя.

Я отвёл взгляд.

Он вернулся к столу.

— И ещё одно, Тан. Питун знает достаточно, чтобы быть опасным. Но недостаточно, чтобы понимать пределы.

— Поэтому вы не хотите, чтобы он понял больше, — сказал я.

— Именно, — кивнул Беер. — И именно поэтому у нас есть люди в его спецслужбах. Люди, которые заметят, когда он сделает следующий шаг.

— И доложат тебе, — сказал я.

— Мне, — подтвердил он. — А значит, и тебе.

— А откуда Питун знает о прогрессорах?

Беер не стал тянуть.

— В те годы Питун ещё не был президентом, — продолжил Беер. — Он возглавлял службу безопасности Вейнары. И вёл себя соответственно.

Он сделал паузу.

— Кабинет Бэра Ярдана считался защищённым. Формально.

Но Питун не доверял формальностям. Он доверял только тому, что мог контролировать сам.

Я нахмурился.

— Ты хочешь сказать…

— Да, — перебил он. — Он поставил в кабинете президента скрытые камеру. Со звуком. Несколько. На всякий случай. Он перестраховщик. Как и я.

— Ярдан знал? — спросил я.

— Нет, — сказал Беер. — Он был реформатором. Не спецслужбистом.

Он усмехнулся.

— И он любил выпить.

Беер положил на стол планшет.

— Запись считалась утраченной, — продолжил он. — Питун хранил её в личном архиве. Не в общем хранилище, не в служебных массивах. Как страховку.

Я посмотрел на планшет.

— И вы его… взломали?

— Не совсем, — сказал Беер. — Как я говорил, у нас есть люди в его системе.

Он не стал уточнять. И я не стал спрашивать.

— Один из них давно следит за внутренними архивами, — продолжил он. — И недавно заметил обращение к старому, давно не используемому хранилищу.

Запись открывали. Пересматривали. Не один раз.

Я выдохнул.

— Значит, Питун возвращался к этому разговору.

— Да, — подтвердил Беер. — А потом наш человек скопировал файл и передал его мне.

Он посмотрел на меня.

— Вчера.

Он коснулся экрана.

— Думаю, тебе стоит это увидеть.

Экран ожил.

Сначала — помехи. Шум. Затем картинка стабилизировалась.

Кабинет. Старый, тяжёлый, ещё имперский. Большой стол. На нём бутылка, стаканы.

Бэр Ярден сидел в кресле, заметно расслабленный. Напротив — Питун. Моложе. Молчаливее. Почти незаметный.

— Ты думаешь, всё это просто так? — говорил Бэр, глядя куда-то в сторону. — Империя просто так взяла и развалилась. История, понимаешь?

Я невольно подался вперёд.

— Я тоже так думал, — продолжал Бэр. — Пока не поговорил с ним.

— С кем? — спросил Питун. Спокойно. Почти равнодушно.

— С тем самым, — махнул рукой Бэр. — С бывшим Императором. Старик уже. Больной. Сидит в своей резиденции под домашним арестом, как музейный экспонат. И знаешь, что страшно?

Он усмехнулся.

— Знаешь, что страшно? Он не злился. Он боялся.

Питун слегка наклонил голову. Я заметил это движение — слишком внимательное, чтобы быть случайным.

— Он сказал, — продолжал Бэр, — что есть силы, которые не нуждаются ни в армиях, ни во флагах. Они, понимаешь, пришли оттуда.

Президент показал пальцем наверх.

— И что если бы мы пошли дальше, нас бы просто… вычеркнули.

Наступила пауза.

— Вы верите ему, господин Президент? — спросил Питун.

— Я верю страху, — сказал Бэр и сделал глоток. — Он не умеет врать.

Запись оборвалась. Экран потемнел. Я несколько секунд молчал.

— Значит, — сказал я наконец, — Питун не просто услышал это.

— Он сохранил. И возвращался.

— Да, — сказал Беер. — И именно поэтому он действует так осторожно.

— Он не знает, кто мы. Но он знает, что мы существуем.

Я посмотрел на тёмный экран.

— И он считает, что эта запись — его страховка.

Беер покачал головой.

— Это его главная ошибка, Тан.

— Он думает, что знание даёт контроль.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— А на самом деле оно даёт только страх. И ответственность.

— Питун знает от Ярдена, Ярден от бывшего Императора… А он откуда узнал?

— Мы сами когда-то сказали, — пожал плечами Беер. — После революции на Гибборе мы открылись главам обеих сверхдержав и велели держаться им подальше от Гибборы, предупредив, что в противном случае мы способны просто испепелить их.

— А почему не сказали лично Ярдену?

— Когда Империя распалась, мы считали Вейнару обычным региональным государством. Мы не считали её опасной — вот и не сообщили президенту. Сейчас похоже, что зря не считали опасной.

Я отвёл взгляд.

Есть ещё одна вещь. Кто-то использовал прогрессорские технологии с Терры, Земли-1. Именно терранский робот атаковал сектор C-17. Но я решил пока не рассказывать об этом знании Бееру. Кто-то использовал технологии терранов против меня. До этого я докопаюсь сам.

— Питун всю жизнь пытался доказать, что принадлежит к древнему роду, — продолжил Беер.

— И принадлежит?

Беер пожал плечами:

— А какая разница? Политика вообще редко начинается с правды.

Беер взял со стола глобус, крутанул его и вдруг усмехнулся.

— Знаешь, что меня больше всего забавляет в нынешней Конфедерации Социалистических Республик?

— Что? — спросил я.

Он покосился на меня.

— Там мало того что капитализм… — он сделал паузу. — Так ещё и под руководством коммунистической партии.

Я не удержался и фыркнул.

— Парадокс.

— Историческая ирония, — сказал Беер.

— Если серьёзно… это гибридный режим. Очень своеобразный. Но довольно устойчивый. Они приблизились к демократии и к технократии гораздо сильнее, чем кто-либо ожидал.

Я молчал.

— И самое интересное, — продолжил он, — это произошло не через революции и восстания. Не через разрушение системы. А через реформы.

Он поднял палец, словно читая лекцию.

— Их начал генсек Мик Гаарб. Ты знаешь эту историю.

— «Социализм с человеческим лицом», — сказал я.

— Именно.

Беер кивнул.

— А теперь эту линию продолжает канцлер Бен Назар. Экономика — рыночная. Социальная политика — социал-демократическая. Партия всё ещё у власти, но уже не всесильна. И, что удивительно, система работает.

Он на секунду задумался.

— Это довольно редкий исторический случай.

Я посмотрел на него.

— Ты хочешь сказать, что революции — ошибка?

Беер поднял на меня глаза.

— Я хочу сказать, что история любит иронию.

Он откинулся в кресле.

— Твой отец, Тан… Эл Гоар… устроил революцию в Гибборе.

Я ничего не сказал.

— Эта революция стала прецедентом, — продолжил Беер. — Провинции Империи увидели, что центральную власть можно свергнуть. И начали делать то же самое.

Он слегка постучал пальцами по столу.

— Империя развалилась.

Я медленно кивнул.

— А из этого хаоса появился Питун.

Беер слегка усмехнулся.

— Забавный поворот истории. Если бы не революция Гибборы… возможно, Империя тоже бы начала реформироваться. Постепенно. Как Конфедерация.

Он нахмурился.

— И тогда Питун, скорее всего, остался бы обычным офицером государственной безопасности.

Я поднял взгляд.

— Он ведь был шпионом?

— Да.

Беер кивнул.

— Родился в 1955 году. Сделал карьеру в имперской разведке. Работал в Конфедерации под прикрытием — довольно долго.

Он говорил спокойно, будто пересказывал досье.

— После распада Империи вернулся в Вейнару.

Я слушал.

— В девяностые он возглавил службу безопасности Вейнары. Там он быстро набрал влияние. В 1999 году президент Бэр Ярден подал в отставку. В телевизионном обращении он назвал Питуна своим преемником.

Он усмехнулся.

— На выборах Питун победил в первом туре.

— Сколько? — спросил я.

— Пятьдесят восемь процентов.

Я некоторое время смотрел на него.

— Но Бэр Ярден был реформатором, — сказал я. — А Питун…

— …порождение старой системы, — спокойно закончил Беер.

Он слегка усмехнулся.

— Да. История любит такие шутки.

Я ждал продолжения.

Беер немного помолчал, потом сказал:

— Ты, конечно, хочешь спросить, почему реформатор вдруг назвал своим преемником человека из госбезопасности.

— Именно.

Он пожал плечами.

— Версий несколько. Самая простая, — сказал Беер. — Шантаж.

Он постучал пальцами по столу.

— Питун всю жизнь работал в службах. Люди его профессии редко остаются без компромата. Особенно в девяностые, когда архивы старой Империи начали всплывать один за другим.

Он посмотрел на меня.

— Возможно, у него были документы. Или записи. Или люди, готовые подтвердить неприятные вещи.

— На президента?

— На любого человека в политике, — спокойно сказал Беер.

— Есть и более прозаическое объяснение, — продолжил он. — Ярден мог считать Питуна компромиссной фигурой.

— Компромисс между кем?

— Между реформаторами и силовиками.

Он снова повернул глобус.

— В девяностые Вейнара была очень нестабильной. Экономика падала. Армия злилась. Службы безопасности боялись потерять власть.

Беер посмотрел на меня.

— Иногда реформаторы выбирают силовика, чтобы система не развалилась окончательно.

Он слегка усмехнулся.

— Есть ещё одна версия. Самая банальная.

— Какая?

— Ярден просто ошибся.

Я поднял бровь.

— Он мог считать Питуна прагматиком. Человеком системы, который будет сохранять стабильность.

Беер развёл руками.

— В истории такие ошибки случаются регулярно.

Он некоторое время молчал, потом добавил:

— И есть ещё один мотив.

— Какой?

— Страх.

Я ждал.

— После распада Империи многие люди боялись, что всё закончится гражданской войной. В таких ситуациях политики часто делают странные выборы.

Он посмотрел на меня внимательно.

— Иногда людям кажется, что жёсткий человек лучше, чем неизвестность.

Беер снова повернул глобус.

— Какую из этих версий считаю правильной я?

— И какую? — спросил я.

Он чуть улыбнулся.

— Возможно, все сразу.

Беер некоторое время молчал, глядя на медленно вращающийся глобус.

— Есть ещё одна версия, — сказал он наконец.

— Какая?

Он усмехнулся.

— Самая опасная.

Я ждал.

— Ярден мог считать Питуна управляемым.

Я нахмурился.

— В каком смысле?

— В самом прямом. Питун был человеком системы. Силовик. Бюрократ. Исполнитель. Люди такого типа редко выглядят харизматичными лидерами.

Он слегка постучал пальцами по столу.

— Ярден мог думать: поставим его президентом, а реальная политика останется в руках старой команды.

— Марионетка, — сказал я.

— Скорее инструмент, — поправил Беер.

Он снова повернул глобус.

— Такие ошибки политики совершают постоянно. Им кажется, что человек без собственной политической базы будет зависеть от тех, кто привёл его к власти.

Я молчал. Беер посмотрел на меня.

— Иногда так и происходит.

Он сделал паузу.

— А иногда этот человек оказывается гораздо умнее и гораздо холоднее, чем все думали.

— И тогда? — спросил я.

— Тогда инструмент становится хозяином.

Он на секунду задумался.

— Думаю, именно это и произошло с Питуном.

Я посмотрел на медленно вращающийся глобус.

— Значит, революция Гибборы всё-таки не единственная причина?

Беер покачал головой.

— В истории почти никогда не бывает одной причины, Тан.

Он остановил глобус.

— Но иногда одно событие открывает дверь.

И после этого через неё начинает входить всё остальное.

Он поднял на меня взгляд.

— Твой отец открыл такую дверь.

Я кивнул.

— Но когда такая дверь открыта, прошлое может нанести очередной ответный удар.

Глава 6

Большую часть детства и юности я провёл на Терре.

Там я носил имя Эйтан Адмони — так меня звали в школе, в документах, в списках. Полное имя, фамилия отца, Земля XXV века. Чистое небо, аккуратные города, ощущение, что мир в целом разобрался со своими проблемами, пусть и не со всеми.

Терра была удобной. Слишком удобной, чтобы считать её единственным домом.

Каждые школьные каникулы я проводил на Араде — в Гибборе. Из-за несовпадения времён года это всегда выглядело странно даже по межпланетным меркам: когда на Терре начиналось лето, на Араде была весна. Я уезжал из жары — в прохладу, из стабильности — в движение.

Именно тогда появилось второе имя.

Когда родители оформляли мне документы Арада, имя пришлось адаптировать. Это была обычная практика для прогрессоров: внедрение начиналось с мелочей. Имя должно было звучать естественно для среды, не цеплять слух, не требовать объяснений. На Араде имена были короче — их сокращали почти автоматически.

Элазар, мой отец, стал Элом.

Со мной сделали то же самое. Эйтан был слишком терранским, слишком полным. Никто не стал придумывать новое имя — его просто сократили.

Тан.

Коротко. Удобно. Без лишних ассоциаций.

Сначала это было техническое решение — ещё одна маска для мира, где мы жили по другим правилам. Но имя быстро прижилось. На Араде меня знали только так, и я сам начал чувствовать разницу.

Эйтан — это Терра. Свет, порядок, будущее, где многое уже решено.

Тан — это Арад. Весна вместо лета. Неустойчивость. Выборы, которые ещё можно сделать.

Там же закрепилась и фамилия — Гоар. Под ней жил отец на Араде. Элазар Адмони в одном мире, Эл Гоар — в другом. Мне не нужно было выбирать сразу. Я просто позволял каждому имени жить там, где оно было уместно.

На Терре я окончил хайфский Технион.

Это было правильно. Академично. Качественно. Без неожиданностей. Образование будущего, где преподаватели не притворяются, что всё знают больше студентов, а студенты не притворяются, если им всё равно. Я получил всё, что должен был получить.

После этого я поехал в Гиббору — в технологический институт. Не учиться. Сдавать экзамены.

Формальное образование Арада требовало подтверждения, и я его получил. С моими знаниями уровня XXV века это были семечки — скажу не из высокомерия, а из-за разницы эпох. Там я не узнавал нового, но учился говорить на языке мира, в котором собирался жить.

Именно там я познакомился с Зивом Корэном.

Он был младше меня на два года и ровесником по учебным курсам. Умный, рациональный, без провинциального восторга перед технологиями. Мы быстро сошлись — не на знаниях, а на вопросах. Он умел сомневаться правильно, не превращая сомнение в позу.

Это оказалось редким качеством.

Когда я повзрослел, выбор стал очевидным — и не драматичным, а логическим.

Первый вариант — Терра. Родной мир отца.

Безопасность. Стабильность. Перспектива стать одним из миллионов умных, образованных, в целом счастливых людей. Не хуже других. Но и не нужнее.

Второй — Арад. Родной мир матери.

Мир, где мои знания значили больше. Где технологии будущего превращали меня не в бога, но в фактор. В техно-мажора — если угодно, в местного Тони Старка, только без костюма и с реальными последствиями.

Я выбрал второе. Не потому, что хотел власти. А потому, что хотел разницы. На Терре я был бы вариантом нормы. На Араде — исключением. И тогда мне казалось, что быть исключением — это привилегия. Позже я понял: это ещё и ответственность, которую нельзя делегировать ни одной планете.

С восемнадцати лет у меня активировался заложенный нанотехнологиями процесс замедленного старения. Теперь я старел в два с половиной-три раза медленнее, чем люди без наноаугментаций. Но понял, что среди людей не прошедших аугментации, буду выглядеть неестественно молодым. Поэтому я отключил внешние механизмы замедления старения, оставив лишь внутренние. Внешне возраст надо мной будет властен примерно так же, как и над всеми жителями планеты Арад. Но на уровне организма мой биологический возраст лет на десять младше реального. Правда, механизм замедления внешнего старения я отключил года в двадцать два. По документам мне тридцать четыре. Лицо слегка не дотягивало, но в пределах приличия. Внутренние органы, если верить медицинскому сканеру, всё ещё принадлежали молодому специалисту лет двадцати пяти. А память временами чувствовала себя старше некоторых министров. Но об этом позже.

Я вернулся к ноутбуку и открыл почту. Ответ пришёл быстрее, чем я ожидал. Не мгновенно — значит, не сидела, уставившись в экран. Уже хорошо. Я открыл письмо.

Тан,

Это приглашение или тест на стрессоустойчивость?