Прошлое наносит ответный удар

— И ты, конечно, всегда слушаешь Беера.

— Нет.

— Вот именно.

Мы оба замолчали. За окном по-прежнему мигала реклама лапши. Наглая, бессмысленная, бессмертная.

— Тогда так, — сказала Мара. — Если ты хочешь, чтобы я ушла — скажи. Не «тебе опасно», не «тебе лучше не знать», не «я должен тебя защитить». Просто скажи: «Мара, уходи, я не хочу, чтобы ты была частью моей жизни». Это будет честно.

Я молчал.

— Если не хочешь, чтобы я ушла, — продолжила она, — тогда новые правила.

— Правила?

— Да. Люди иногда используют правила, когда не умеют доверять. Ужасно примитивная технология, но работает.

Я почти улыбнулся. Почти.

— Первое, — сказала она. — Ты не трогаешь мою память. Никогда. Даже если тебе кажется, что так лучше.

Я отвёл взгляд.

— Тан.

— Хорошо.

— Не «хорошо» таким голосом, будто ты подписываешь заведомо невыполнимый договор.

— Я постараюсь.

— Нет. Не постараешься. Обещаешь.

Я долго смотрел на неё. Потом кивнул.

— Обещаю.

Слово вышло тяжёлым. Как предмет, который нельзя вернуть обратно.

— Второе, — сказала Мара. — Если ты не можешь сказать мне факт, говори хотя бы границу. «Это опасно», «это не моё право рассказывать», «если я скажу, пострадают люди». Но не подменяй это заботой обо мне. Я сама решу, что делать со своей жизнью.

— Ты просишь невозможного.

— Нет. Я прошу не обращаться со мной как с ребёнком.

Я устало выдохнул.

— Третье?

— Третье: если ты всё-таки соберёшься делать глупость, я должна узнать об этом до того, как ты её сделаешь.

— Чтобы остановить?

— Возможно. Или чтобы хотя бы понимать, в какую именно катастрофу ты полез. Раз уж мне выпала честь наблюдать, как гениальные мужчины спасают мир методом самоуничтожения.

— Это был выпад против меня или против моего отца?

— Да.

Я всё-таки улыбнулся. На секунду. И этой секунды оказалось достаточно, чтобы комната перестала быть только комнатой, где мне сообщили, что отец исчез не случайно. Не стала безопасной. Не стала нормальной.

Но в ней появился ещё один человек, который смотрел на меня не как на наследника Эла Гоара, не как на владельца слишком опасных технологий, не как на проблему ГСБ и не как на потенциальный труп в следующей сводке.

Как на Тана. Это было не легче. Просто иначе.

Я включил коммуникатор и снова открыл карту. Синяя точка горела в пустом секторе.

— Я не могу рассказать тебе всё, — сказал я.

— Я уже поняла.

— И не могу обещать, что рядом со мной будет безопасно.

— Я не просила продавать мне туристический пакет.

— Но могу обещать, что больше не буду делать вид, будто всё это не касается тебя, если оно уже касается.

Мара некоторое время смотрела на карту.

— Где это?

— Место, которого нет.

— Очень содержательно.

— На официальных картах там пусто.

— А на неофициальных?

— На тех, к которым у меня есть доступ, тоже.

— Значит, тебе нужен доступ к тем, которых у тебя нет.

Я посмотрел на неё.

— Ты понимаешь, что сейчас сказала?

— Да. Что ты не должен идти туда вслепую. И что если твой отец исчез в месте, которого нет, сначала надо выяснить, кто заинтересован в том, чтобы это место оставалось отсутствующим.

Я медленно кивнул. Она была права. Разумеется, была права. Очень раздражающее качество для человека, с которым у тебя только что должно было быть свидание.

Я отправил Бееру короткое сообщение:

«Координаты получил. Сам не выдвигаюсь. Нужны архивные карты, старые слои, любые упоминания до зачистки данных».

Палец завис над отправкой.

Потом я добавил:

«И список тех, кто знал, что мой отец мог искать это место».

Отправил.

Ответ пришёл почти сразу.

«Наконец-то ты начал думать головой. Неприятно удивлён».

Я показал сообщение Маре.

Она прочитала и подняла бровь.

— Он всегда такой милый?

— Это у него почти признание в любви.

— У вас очень странный круг общения.

— Ты даже не представляешь.

— Начинаю.

Я выключил экран.

Флирт не исчез. Он просто стал чем-то другим. Острее. Осторожнее. Опаснее. Между нами больше не было лёгкой игры, где можно прятаться за шутками и недосказанностью.

Теперь была карта. Пропавший отец. Место, которого нет. И женщина напротив, которая только что запретила мне спасать её против её воли.

Отношения иногда развиваются странно. У нормальных людей: ужин, прогулка, первый поцелуй. У нас: исчезновение прогрессора, секретная зона и договор о неприкосновенности памяти. Впрочем, нормальные люди давно вызывали у меня подозрение.

Глава 8

Она осталась.

Не так остаются гости после ужина, когда уже поздно вызывать такси и все делают вид, что это случайность. Не так остаются люди, которым неловко уйти. И уж точно не так остаются те, кого только что втянули в чужую войну, чужие тайны и чужую семейную катастрофу.

Мара просто взяла чашку, которую я ей поставил, сделала глоток и снова посмотрела на карту. Синяя точка всё так же горела в пустом секторе. Отец исчез в месте, которого не было.

Формулировка звучала глупо. Почти поэтично. А в реальности такие формулировки обычно означали либо очень старую ложь, либо очень новую смерть.

— Ты собираешься сидеть и смотреть на неё до утра? — спросила Мара.

— На точку?

— На карту. На точку. На собственное чувство вины. Можешь выбрать, что тебе ближе.

Я устало усмехнулся.

— Ты быстро освоилась.

— У меня хорошие адаптивные способности.

— Это из резюме?

— Нет. Из жизни.

Она сказала это спокойно, без нажима, но я всё равно услышал за словами что-то ещё. Люди редко говорят «из жизни», когда жизнь обращалась с ними особенно вежливо. Обычно это значит, что жизнь уже успела подойти со спины и проверить, насколько крепко ты стоишь.

Я закрыл один из слоёв карты. Потом второй. На экране осталась только базовая спутниковая съёмка: равнина, скалы, сухие русла, пустота. Слишком аккуратная, слишком чистая пустота. Я увеличил масштаб, хотя уже делал это раз двадцать.

Ничего. Разумеется, ничего. Интерфейс не становился честнее от моего упрямства.

— Тан, — сказала Мара.

— Что?

— Ты сейчас не ищешь. Ты наказываешь себя.

Я медленно повернулся к ней.

— Это звучит как диагноз.

— Это наблюдение. Диагнозы я ставлю за деньги.

— Хорошо устроилась.

— Стараюсь.

Она поставила чашку на стол. Аккуратно, без стука. Я машинально отметил это движение и тут же поймал себя на том, что снова анализирую человека рядом, будто она часть ситуации, которую нужно просчитать.

Мара заметила. Конечно, заметила.

— Не надо, — сказала она.

— Что именно?

— Смотреть на меня так, будто пытаешься понять, какую угрозу я представляю.

Я отвёл взгляд.

— Привычка.

— Плохая.

— Знаю.

— Нет, — сказала она. — Ты знаешь, что она неудобная. Это не одно и то же.

Я хотел возразить. Не стал.

Усталость странным образом делала честность легче. Не потому, что хотелось говорить правду, а потому, что на ложь требовалось слишком много сил. Ложь вообще очень энергозатратная штука. Особенно если хочешь, чтобы она выглядела как забота, долг или стратегическая необходимость.

Я закрыл карту.

Комната сразу стала темнее. Без синей точки, без слоёв, без координат. Только мягкий свет настольной лампы, стекло окна, далёкие огни города и женщина напротив, которая за последние двое суток успела увидеть слишком много, чтобы вернуться к обычной жизни, но слишком мало, чтобы понять, насколько это опасно.

— Тебе правда лучше уехать, — сказал я.

Мара посмотрела на меня без удивления. Даже с лёгкой усталостью.

— Мы это уже проходили.

— Сейчас другое.

— Конечно. Теперь ты говоришь это после того, как обещал не решать за меня. Прогресс налицо.

— Мара…

— Нет, Тан. Если хочешь, чтобы я ушла, скажи честно: «Мара, уходи, я не хочу, чтобы ты была здесь». Без «опасно», без «так лучше», без «я должен тебя защитить».

Я молчал. Сказать это оказалось невозможно. Не потому, что я не мог произнести слова. Слова вообще дешёвый материал. Из них строят клятвы, оправдания, рекламные слоганы и предвыборные программы. Слова выдерживают почти всё.

Не выдерживал я.

Мара встала. Я напрягся раньше, чем понял зачем. Но она не пошла к двери. Просто подошла к окну и встала рядом со мной.

Некоторое время мы смотрели на город.

Гиббора ночью казалась почти нереальной. Ровные линии дорог, световые полосы транспорта, небоскрёбы, зелёные крыши, беспилотники доставки, рекламные экраны. Мир, который очень старался выглядеть так, будто всё под контролем.

Я хорошо знал цену этому виду. Любая цивилизация выглядит устойчивой, пока не приблизишь масштаб.

— Ты всё время говоришь о безопасности, — сказала Мара. — Но, кажется, сам давно нигде не чувствуешь себя в безопасности.

— В моей жизни были причины.

— Я поняла.

— Не думаю.

— Не всё, — согласилась она. — Но достаточно, чтобы не принимать твои отговорки за заботу.

Я посмотрел на её отражение в стекле. В темноте оно казалось чуть прозрачным, будто город пытался забрать её себе, вписать в огни, линии, маршруты. Я вдруг подумал, что если сейчас снова придётся выбирать между её безопасностью и её волей, я не знаю, что сделаю.

И это пугало. Раньше я всегда знал, что сделаю. Именно поэтому совершал ошибки с таким уверенным видом.

— Я не хочу, чтобы ты уходила, — сказал я.

Мара не ответила сразу. Потом тихо спросила:

— Это правда?

— Да.

— Тогда начни с неё. С правды. Не со всей. С той, которую можешь сказать.

Я выдохнул.

— Мне страшно.

Слова вышли короче, чем мысль. И тяжелее. Мара повернулась ко мне.

— За отца?

— Да.

— За себя?

Я хотел сказать «нет».

Не сказал.

— Да.

— За меня?

Я закрыл глаза на секунду.

— Да.

Она кивнула, будто именно этого и ждала. Не слабости. Не исповеди. Просто признания, что я не машина, не функция, не протокол реагирования на угрозы.

Я почувствовал её руку на своей левой ладони. Обычное прикосновение. Тёплое. Осторожное. Без требования. И именно поэтому я едва не отдёрнул руку. С правой было проще. Правая всегда знала, что делать. Сжать, удержать, оттолкнуть, сломать, защитить. Она была точной, сильной, послушной. Слишком послушной. Левая оставалась человеческой. А человеческие вещи, как выяснилось, куда хуже поддаются настройке.

Мара переплела свои пальцы с моими.

— Ты сейчас думаешь, как это контролировать, — сказала она.

— Возможно.

— Не надо.

— Это не так просто.

— Я знаю.

Она шагнула ближе. Я не двигался. Не потому, что не хотел. Потому что хотел слишком сильно и слишком плохо понимал, где заканчивается желание и начинается попытка снова закрыть страх действием. Люди вообще странные существа: иногда обнимают не другого человека, а дыру внутри себя. Я не хотел сделать с ней это.

— Мара, — сказал я. — После всего, что было… после того, что я сделал с твоей памятью… я не хочу, чтобы ты потом решила, будто я снова воспользовался ситуацией.

Она посмотрела на меня долго и внимательно.

— Если бы я так решила, меня бы здесь не было.

— Страх иногда путают с близостью.

— А контроль иногда путают с благородством.

Я невольно усмехнулся.

— Удар принят.

— Хорошо.

Она подняла руку и коснулась моего лица. Медленно, так, чтобы я успел остановить её, если захочу.

Я не остановил.

— Я здесь не потому, что ты меня спас, — сказала она. — И не потому, что мне страшно. И не потому, что я хочу стать частью твоей тайной войны. Я здесь потому, что хочу быть здесь. С тобой. Сейчас.

Слова были простыми. Именно поэтому от них некуда было спрятаться.

Я привык к сложным объяснениям. К условиям, ограничениям, протоколам, оговоркам, уровням доступа. Сложность даёт укрытие. Простые вещи стоят на открытом месте и смотрят прямо на тебя.

— Ты уверена? — спросил я.

— Да.

— Если передумаешь…

— Я скажу.

— Если станет некомфортно…

— Тан.

— Что?

— Я умею говорить «нет». Ты уже проверял.

Я вспомнил, как она убрала руку в первый вечер. Мягко, но без малейшего сомнения. Тогда я ещё решил, что пара свиданий — и она станет сговорчивее.

Мне стало стыдно.

Не остро, не театрально. Просто тихо и неприятно. Как бывает, когда вспоминаешь собственную мысль и понимаешь, что человек, которым ты был вчера, заслуживает как минимум подзатыльника.

— Прости, — сказал я.

— За что именно?

— За многое. Но сейчас — за тот момент у ресторана. Когда ты убрала руку, а я подумал… неважно.

— Важно.

Я посмотрел ей в глаза.

— Я подумал, что со временем ты станешь сговорчивее.

Мара молчала.

Я продолжил, хотя очень хотелось заткнуться. Иногда честность похожа на операцию без наркоза, только хирургом выступаешь ты сам, что многое объясняет.

— Я не сказал этого. Не сделал ничего. Но подумал. И это было мерзко.

Она не отстранилась. Но и не улыбнулась.

— Было, — сказала она. Одно слово. Без поблажки. Без украшения.

— Я знаю.

— Теперь знаешь лучше.

— Да.

Она чуть смягчилась.

— Хорошо.

— Хорошо?

— Да. Мне не нужен человек, у которого никогда не бывает мерзких мыслей. Таких людей не существует. Мне нужен человек, который способен заметить их до того, как превратит в поступок.

Я тихо рассмеялся.

— Ты всегда так формулируешь?

— Профессиональная деформация.

— Опасная профессия.

— У тебя хуже.

— С этим трудно спорить.

Она снова коснулась моей ладони. На этот раз правой.

Я напрягся. Мара почувствовала это сразу.

— Болит?

— Нет.

— Тогда что?

Я посмотрел на кибер-руку. В полумраке она выглядела почти обычной. Кожа поверх синтетического слоя была идеально подобрана по оттенку. Движения — безупречны. Температура — имитирована. Для внешнего взгляда она была просто рукой. Для меня — не всегда.

— Она сильнее, чем должна быть, — сказал я. — Точнее. Быстрее. Иногда я боюсь не того, что она не моя. А того, насколько легко она становится мной.

Мара провела большим пальцем по моему запястью.

— А сейчас?

— Сейчас я боюсь причинить тебе вред.

— Тогда не причиняй.

Очень простой совет. До возмутительности простой.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Она взяла мою правую руку обеими ладонями и поднесла к своей щеке. Не резко. Не демонстративно. Просто сделала это и посмотрела на меня так, будто вся моя сложная система опасений была важна, но не имела права командовать ею.

— Это тоже ты, — сказала она. — Не только оружие. Не только напоминание. Рука.

Я хотел возразить. Не смог. Пальцы коснулись её лица. Осторожно. Почти неуверенно. Странное чувство: та самая рука, которой я смял боевую платформу, сейчас боялась прикоснуться к коже.

Мара закрыла глаза. И что-то внутри меня сдалось. Не сломалось. Именно сдалось. Как сдают оружие на входе в место, где оно не нужно. Я наклонился и поцеловал её. Сначала осторожно. Слишком осторожно, наверное. Мара ответила сама, без спешки, но уверенно. Её пальцы скользнули к моей шее, задержались там, где у меня под кожей бился пульс. Пульс был ровным. Странно.

Мир не стал безопасным. Отец не нашёлся. Питун не исчез. Место, которого нет, не появилось на карте. Архитектор не перестал смотреть из темноты сети. Всё осталось таким же.

И всё же на несколько минут реальность сузилась до дыхания, тепла и её ладоней. Мы отошли от окна.

На столе погас экран коммуникатора. Карта исчезла окончательно. Синяя точка больше не смотрела на меня из темноты. Наверное, это было неправильно. Наверное, я должен был продолжать анализ, проверять слои, писать Бееру, искать отца, строить гипотезы, закрывать уязвимости.

Я слишком долго жил так, будто любое человеческое желание — это ошибка планирования.

Мара остановилась у края кровати и посмотрела на меня. Не вопросом. Выбором. Я подошёл ближе.

— Ещё можно остановиться, — сказал я.

— Можно, — ответила она. — Но я не хочу.

После этого слов стало меньше. И это было правильно. Есть вещи, которые слова только портят. Не потому, что они выше слов, а потому, что слова слишком часто пытаются всё оформить, объяснить, обезопасить. А близость не становится безопасной от объяснений. Она становится настоящей только там, где оба остаются по своей воле.

Я не помню, когда именно за окном погасла часть огней. Не помню, в какой момент перестал прислушиваться к каждому шуму дома. Не помню, когда впервые за долгое время перестал считать возможные выходы из комнаты. Помню только, что Мара была рядом.

И что моя правая рука, которую я слишком долго считал прежде всего инструментом, впервые за долгое время не удерживала, не ломала и не защищала. Просто касалась.

А потом ночь стала тише. Не добрее. Просто тише.

Проснулся я всё равно от кошмара. Разумеется.

Было бы слишком красиво, если бы одна ночь рядом с живым человеком отменила всё, что годами пыталось выбраться из моей головы. Реальность редко работает так милосердно. Обычно она предпочитает сначала дать тебе надежду, потом аккуратно пододвинуть счёт.

Снился камень. Снова. Холодный, мокрый, почти чёрный. Ладонь скользила по нему, пальцы не находили опоры. Где-то рядом кричала женщина. Голос был знакомым, но имя опять не приходило. Я знал только одно: если не успею сейчас, потом не успею уже никогда.

Потом был удар. Боль. Пустота.

Я открыл глаза резко, но не вскочил. Тело среагировало быстрее сознания: дыхание выровнялось, мышцы напряглись, правая рука уже была готова к движению. Прекрасная машина. Даже по утрам ведёт себя так, будто мир обязан напасть до завтрака.

Мара спала рядом. И это изменило всё. Не исправило. Не вылечило. Не объяснило. Просто рядом с кошмаром внезапно оказалось что-то ещё. Тёплое дыхание. Спокойное лицо. Прядь волос на подушке. Человеческая деталь в мире, который последние дни всё настойчивее превращался в карту, сводку и список угроз.

Я лежал неподвижно и смотрел в потолок. Кошмар не ушёл. Он просто отступил на пару шагов, как зверь, который понял, что добыча сейчас не одна.

Мара пошевелилась и открыла глаза.

Несколько секунд она смотрела на меня молча. Без сонной растерянности, без улыбки из плохих романтических фильмов, где люди после первой ночи внезапно становятся глупее на треть мозга. Потом протянула руку и коснулась моего плеча.

— Опять?

Я не стал спрашивать, о чём она.

— Да.

— Йерр?

Я кивнул.

Она не стала обнимать меня сразу. И правильно. Люди слишком часто лезут с объятиями туда, где сначала надо дать человеку понять, что он вернулся. В тело. В комнату. В утро. В мир, где потолок — это потолок, а не небо чужой планеты.

— Ты здесь, — сказала она.

Очень просто. Без мистики. Без психологического театра.

— Знаю.

— Нет, — сказала Мара. — Сейчас не знаешь. Сейчас вспоминаешь.

Я хотел возразить. Потом понял, что она права, и промолчал. Утро началось раздражающе честно.

Она села, подтянув к себе простыню, и оглядела комнату. Не жадно, не оценивающе — скорее пытаясь понять пространство, в котором оказалась. Я вдруг увидел собственную спальню её глазами: слишком большая кровать, слишком широкое окно, слишком дорогая мебель, слишком аккуратные поверхности. Комната человека, который может позволить себе всё, кроме нормального сна.

— У тебя тут красиво, — сказала она.

— Богачи стараются.

— Это я уже заметила.

— Можешь добавить в личное дело.

— Там и так будет весело, если я начну писать правду.

— Про вчера?

— Про тебя.

Я усмехнулся.

— И что бы ты написала?

Она посмотрела на меня с тем самым выражением, от которого у людей, вероятно, возникает желание признаться во всех преступлениях, включая те, которые они не совершали.

— Высокий интеллект. Сниженная способность к доверию. Навязчивый контроль. Героический комплекс, замаскированный под рациональность. Склонность путать заботу с управлением. Хорошо целуется.

— Последнее точно нужно в личное дело.

— Только в закрытый раздел.

— У штатных психологов есть закрытые разделы?

— После знакомства с тобой я начинаю думать, что у всех есть закрытые разделы.

Она сказала это легко, но я всё равно услышал второй слой.

Я поднялся с кровати и подошёл к окну. Город уже проснулся. На дорогах тянулись первые плотные потоки машин, между башнями скользили дроны доставки, рекламные панели меняли цвета, словно ничего не произошло. Гиббора умела выглядеть нормальной даже тогда, когда нормальность становилась формой упрямства.

— Кофе? — спросил я.

— Чай.

— Конечно. Психологи пьют чай, программисты кофе, диктаторы кровь соседних стран. Всё по жанру.

— У тебя странные утренние классификации.

— Последние дни не располагают к здоровому мышлению.

Я накинул халат и пошёл на кухню. Мара появилась через несколько минут, уже приведя себя в относительный порядок. Как ей это удалось без доступа к половине моих систем, оставалось загадкой. Женщины вообще иногда обращаются с хаосом эффективнее, чем спецслужбы с архивами.

Я поставил перед ней чашку чая, себе налил кофе. Некоторое время мы молчали.

Не неловко. Просто оба понимали, что ночь ничего не отменила. Отец не нашёлся. Место, которого нет, не стало местом. Беер не прислал волшебное решение. Питун не подавился собственной речью. Архитектор не исчез из сети, как плохая мысль после сна.

Мир продолжал требовать внимания. Экран коммуникатора мигнул. Я посмотрел на уведомление и сразу понял: Беер.

Мара заметила моё лицо.

— Плохое?

— От Беера редко приходит хорошее. Максимум — полезное.

Я открыл сообщение.

«Пакет готов. Архивные слои, старые допуски, список пересечений. Открывать только в изолированном контуре. И, Тан, если ты сейчас рядом с кем-то, кто не должен это видеть, сначала подумай. Один раз. Желательно головой».

Я невольно хмыкнул.

— Что? — спросила Мара.

— Беер просит меня подумать головой.

— Разумная просьба.

— Вы все сговорились?

— Нет. Просто вывод очевидный.

Я мог бы закрыть экран. Мог бы сказать ей выйти. Мог бы привычно провести границу так, чтобы она выглядела не как недоверие, а как забота. Очень удобная технология. Столетиями используется мужчинами, спецслужбами, родителями и прочими людьми, которые уверены, что мир рухнет, если кто-то рядом получит право знать хоть что-то.

Я вспомнил её голос вчера:

«Если ты не можешь сказать мне факт, говори хотя бы границу».

— Сейчас придёт закрытая информация, — сказал я. — Часть я не имею права тебе показывать. Не потому, что считаю тебя ненадёжной. Потому что там могут быть данные о людях, которые не выбирали быть частью этого разговора.

Мара кивнула.

— Это граница?