Если ты вернёшься…

Пролог

Когда ты вернёшься ко мне, обещаю, я снова начну улыбаться. Мой мир в одночасье окрасится в яркие цвета, вытесняя ту непроглядную тьму, что расползается повсюду как паутина.

Когда ты вернёшься, я смогу наконец-то сделать глубокий вдох, понимая, что с этого момента больше никогда не буду одинокой.

Когда ты вернёшься, звёзды засияют на небосклоне в тысячу раз ярче, и их волшебное мерцание заставит меня вновь поверить в чудо.

Когда ты вернёшься, я приготовлю для тебя вкусный ужин, сяду рядом и буду с упоением смотреть на то, как ты ешь еду, сделанную моими руками.

Когда ты вернёшься, я крепко-крепко прижмусь к твоей сильной груди и затихну на мгновение, вдыхая родной аромат цитруса и сандала, такой свежий и тёплый, со сладковато-сливочной ноткой.

Когда ты вернёшься, мы снова пойдём по жизни рука об руку, смотря вперёд уверенным, открытым взглядом.

Когда ты вернёшься, я обязательно возьму с тебя слово, что мы никогда больше не расстанемся. Что бы ни произошло с нами, всегда будем вместе.

Когда ты вернёшься, мы заберёмся на крышу нашего дома, накинем на плечи мягкий клетчатый плед и будем считать звёзды, что освещают нас своим лучезарным огнём.

Когда ты вернёшься, я буду всегда на твоей стороне, что бы ни случилось.

Когда ты вернёшься, я больше никуда тебя не отпущу.

Сколько времени пройдёт, прежде чем ты снова постучишь в мою дверь?

Сколько ещё страданий и боли я должна вынести, чтобы снова встретить тебя?

Я забуду обо всём, слышишь?

Словно моя жизнь, в которой не было твоих любящих глаз, была лишь кошмарным сном, порождённым болезненным воображением.

Когда ты вернёшься ко мне…

Если ты вернёшься…

Глава 1

Алёна Морозова

Будильник трезвонил, выбиваясь из сил, напоминая о ещё одном безрадостном дне моей жизни.

– Да выключи ты его наконец! – громко крикнул отец, гремя на кухне пустой стеклянной тарой.

Нажав кнопку отбоя, я повернулась к стене и погладила по волосам младшего братишку. Сашка блаженно спал, улыбаясь своим предрассветным грёзам. Легонько нажав пальцем на кончик носа, словно на кнопку, я наклонилась к брату, прошептав:

– Вставай солнышко. Новый день начался, кому-то давно пора собираться в детский сад.

Промычав что-то нечленораздельное, он лишь глубже зарылся в мягкость подушек, почесав ушко, которого щекоча коснулось моё дыхание.

Сдёрнув с малого одеяло, ещё хранившее тепло наших тел, я пошла умываться, а когда вернулась, обнаружила брата, сидящего на кровати с недовольным лицом.

– Опять понедельник, – насупился он, – везёт тебе Алёнка, в школе хоть каникулы есть, а я словно наказан, круглый год хожу в этот садик. Никакого отдыха не дают человеку!

– Человек, ты чего разворчался с утра? Давай, беги чистить зубки и пошли завтракать. Ты же знаешь, мне нельзя в школу опаздывать, а то дома опять будет скандал. Мы ведь с тобой не хотим лишний раз расстраивать родителей?

– Не хотим, – повторил он за мной, стрелой бросившись в ванную комнату.

– Ленка, я ушёл! Присмотри за братом и уберись наконец-то дома, сидишь целыми днями бездельем маешься! Выросла лентяйка на нашу голову! Ужин не забудь приготовить к приходу матери, а то ей снова в ночную идти.

– Да, папа, конечно, – послушно ответила я, не вступая в спор, зная, что ничем хорошим он не закончиться.

Пятнадцать лет назад, в день моего рождения мама назвала меня красивым именем – Алёна.

«Алёнушка», – ласково говорил отец в те редкие минуты, когда был трезв и в нём просыпалась глубоко дремавшая нежность.

Когда был зол он нарочно звал меня Ленкой, зная, что меня это очень обижает. Поначалу я возражала ему, расстраивалась и плакала, но в один из дней, получив оплеуху за свою истерику, поняла, что его уже не изменить. Махнув на всё рукой решила, что не стоит лить слёзы понапрасну, каждый раз молча «глотая» горькую досаду.

– Алёнка, ну что ты там копаешься? Сама же говорила, что мы торопимся.

– Сейчас, Саша.

Сделав бутерброды с остатками сыра, я заварила чай и накормив брата помогла ему одеться. Выйдя из подъезда, мы тотчас окунулись в прохладную свежесть майского утра.

Торопливо шагая по тротуару он без умолку «трещал», рассказывая сюжет очередного просмотренного им мультфильма про роботов, я кивала головой, погружённая в свои мысли.

– Заберёшь меня сразу после дневного сна? – с надеждой спросил Сашка, как только мы поравнялись с забором детского сада.

– Сегодня не получится. Я до вечера пробуду в библиотеке.

Тяжело вздохнув он вмиг погрустнел.

– А завтра?

– Думаю, да! Только ради любимого братика уйду пораньше, чтобы погулять с ним на детской площадке.

– Не вздумай передумать, – погрозил он мне маленьким пальчиком.

Наклонившись поцеловала курносый нос, усыпанный веснушками и взяв мальчика за руку подвела к воспитательнице, что ожидала детей у ворот.

– Доброе утро, Алёна! – обратилась ко мне Наталья Геннадьевна. – Что-то вашу маму давно не видно, у вас дома всё в порядке?

– Всё хорошо. Мама недавно устроилась на новую работу, возвращается очень поздно, поэтому Сашу в садик провожаю я, – ответила, надеясь побыстрее отделаться от строгого взгляда женщины.

– Передай, чтобы поскорее внесла родительскую плату. Ваш долг растёт, директор недоволен таким положением. И ещё, группа ведь выпускается в этом году, нужно сдать деньги на подарки детям и оплату аниматоров.

– Я скажу маме.

– Только обязательно! Смотри! Не забудь!

Деньги, деньги, деньги! Откуда их взять в том количестве, в котором они постоянно требуются? Мать, выбиваясь из сил пашет на двух работах, не зная отдыха. Отец работает, только вот ему зарплату не выплачивают месяцами, а другое он ничего подыскивать не собирается. Зачем? Навряд ли он сможет найти ещё одного работодателя, который будет закрывать глаза на его недельные запои.

У меня в этом году тоже выпускной, девятый класс, но вот только он мне не «светит». Ни праздничный вечер, ни торжественная часть, на которую попросту не в чем пойти. Мама дала денег лишь на альбом выпускника, за что я ей была благодарно, хотя школу и не любила, но фотографии – это память о тех моментах, которые уже никогда не повторятся.

Идя по кромке тротуара с ненавистью смотрела на свои старые туфельки со сбившимися носами. Я ходила в них уже третий сезон, благо мой размер не изменялся, замерев на цифре тридцать семь.

В классе все смеялись над тем, как я одевалась, в отличие от остальных у меня не было возможности покупать новые блузки и юбки. Изо дня в день я ходила в одной и той же одежде, занашивая её практически до дыр, лишь тогда мама недовольно ворча покупала мне новую.

Да, именно я была тем самым изгоем среди более удачливых сверстников, хотя давно уже смирилась с этим безвыходным положением, стараясь не замечать колкостей и насмешек в свой адрес.

– Морозова! С дороги! – мимо меня пронёсся Витька Максимов больно толкнув в спину локтем.

Размахивая рюкзаком как оружием, он со всего маху врезался в своего друга Лёшу Изотова. Между мальчишками завязалась эпичная драка. Они мутузили друг друга школьными сумками, под улюлюканье собравшихся зрителей.

Я ускорилась, стараясь как можно дальше уйти от этой лихой компании, чтобы не стать жертвой их пристального внимания.

В класс зашла, не отрывая взгляда от старого обшарпанного линолеума и тенью проскользнула за свою пятую парту в третьем ряду. Положив учебники и тетради на стол, я бездумно уставилась в окно подперев голову сложенными в замок руками. За распахнутыми настежь рамами вовсю царила поздняя весна, радуя благоуханием цветущей акации и сирени.

В этом году деревья цвели как-то по-особому, аромат их сливался в неповторимую мелодию, оттенённую нотами сладости и свежескошенной травы. Сделав глубокий вдох, ощутила пьянящий чуть приторный запах.

– Вот же убогая! – раздалось со стороны. – Морозова у нас захотела побыть романтичной тургеневской барышней! Дурнушка, а туда же лезет, не иначе, как весна на неё подействовала!

Со всех сторон раздался дружный хохот, перемежающийся с хором нестройных голосов, как обычно, обсуждающих мою скромную персону.

– Что, наслаждаешься благоуханием? А чего вздыхаешь так тяжко? Ты у нас случаем не влюбилась? Нищенка нелюдимая!

Люба Семёнова – самая наглая и жестокая из моих одноклассниц. Её родители потомственные врачи, занимающие высокие должности в городской больнице. Куда мне с ней тягаться? Она носит только брендовые вещи и два раза в год строго меняет свой смартфон на новую модель. В отличие от остальных Люба не ходит в школу пешком и не ездит на автобусе, каждое утро её привозит отец на огромном чёрном джипе, сверкающем мощными фарами. В её взгляде всегда скользит превосходство над теми, кто не родился с золотой ложкой во рту.

Я опустила голову вниз, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не ответить противной девчонке. Каждое её слово болью отзывалось в моей душе, причиняя страдания, о которых мне некому было поведать.

Родителям было не до меня, они лишь работали сутками напролёт, уверенные в том, что раз на столе каждый день есть кусок хлеба, значит они выполнили свои обязанности по воспитанию детей. Братишка, он был ещё слишком мал и не понимал, что наша семья несколько отличается от других. А подруг у меня не было. Совсем. Кто будет дружить с той, что постоянно подвергается нападкам сверстников? Ведь общаясь с такой как я, можно запросто попасть под раздачу.

Девочка из бедной семьи с огненно-рыжей шевелюрой и россыпью веснушек на лице. Кто как не я должен был стать предметом насмешек любимых деток таких успешных родителей?

Множество раз я заводила разговор с мамой о переводе в школу, расположенную подальше от дома, но она лишь отмахивалась от меня, советуя не обращать внимания на глупые выходки одноклассников, толком и не вслушиваясь в то, что я пыталась рассказать.

«Алёна, ты не задумывалась, что основная проблема кроется в тебе? Дети не хотят дружить с тобой, сторонятся. Так почему ты решила, дочка, что другое учебное заведение станет лучше? Ведь ты останешься сама собой, такой же необщительной затворницей, и ещё не ясно примут ли тебя там», – так говорила мама, считая, что на этом наш доверительный диалог закончен.

И сжав зубы от обиды, с каждым днём всё больше терзающей моё сердце, я продолжала терпеть. В школе старалась быть как можно незаметнее, чтобы не навлечь гнев эмоционально неуравновешенных подростков на свою голову. Неимоверное счастье испытывала в те дни, когда они забывали про меня, поглощённые своими делами и заботами. Тогда я могла спокойно передвигаться по школе, сидеть за партой, не подвергаясь обстрелу скатанной в тугие шарики бумагой, могла не думать о том, что по дороге домой придётся вновь отбиваться от их придирок, могла ровно спокойно дышать, не ожидая внезапного удара.

Когда прозвенел звонок, оповестивший о том, что последний урок закончен я дождалась, когда все покинут класс и приступила к обязанностям, возложенным на мои хрупкие плечи одноклассниками. Поднимая стулья, ставила их на парты, подготавливая кабинет к приходу бабы Зины, местной уборщицы, которая всегда жалела меня, угощая чем-нибудь вкусным и сладким.

– Опять ты здесь, горемычная? – покачала она головой, ставя на пол ведро с довольно грязной водой. – И чего родителям не расскажешь, как тебя обижают эти ироды? Это же не дело, ты одна за всех «дежуришь» пять дней в неделю, а эти «детки в клетке» радуются, что нашли безмолвную грушу для битья.

– Скоро каникулы, – мечтательно протянула я, – после экзаменов не увижу никого из них целых два месяца. Там и отдохну, наберусь сил перед новым учебным годом.

Прополоскав тряпку в раковине, расположенной в углу комнаты я тщательно протёрла доску и разложила мел на подставке, подготовив рабочее место для учителя.

– Хорошая ты девчонка Алёнушка, жалко мне тебя, сил нет, как жалко. Гляди, что принесла, – подозвала она меня к себе, выуживая из кармана халата шоколадный батончик. – Держи, я-то не ем такие, а ты слопай втихомолку, любишь ведь сладкое.

Поблагодарив бабу Зину, я приняла угощение, в очередной раз удивляясь её доброму отношению ко мне.

– Ну, беги Рыжик, небось снова в читальне своей до вечера просидишь? Николаевна-то заждалась тебя.

Школьную библиотеку женщина упорно именовала «избой-читальней», порой ругая меня за то, что я провожу там много времени, хотя близко дружила с её заведующей, Тамарой Николаевной. Седая элегантная старушка с забранными в пучок волосами, всегда приветствовала меня тёплой улыбкой и частенько угощала горячим чаем в прикуску с печеньем, хваля за мою неуёмную тягу к книгам.

Переступая порог читального зала, я оставляла за его дверями все свои горести и переживания, становясь на несколько часов беззаботным человеком, у которого всё хорошо. Тихонько устроившись в дальнем углу на продавленном мягком кресле, я перечитывала любимые произведения. Здесь, в этом светлом помещении, хранящем запах старых книг я чувствовала себя свободной от жизненных оков, с головой окунаясь в созданные писателями миры. Я танцевала на балах с Наташей Ростовой, с сочувствием следила за судьбой Сонечки Мармеладовой, искренне переживала за Катерину, что тщетно пыталась вырваться из царства зла и насилия, в которое попала, выйдя замуж за сына Кабанихи…

– Алёнка, пора закругляться, девочка. Время к пяти близится, братишка, наверное, заждался тебя, – прервала меня Тамара Николаевна.

– Спасибо, – ответила я, нехотя закрывая очередную книгу.

Забрав Сашу из сада, ещё раз выслушала гневную тираду о том, что мы должны как можно скорее внести оплату, либо же не занимать так необходимое кому-то другому место, тому, кто способен вносить деньги без задержек, в отличие от нашей такой неудачливой семьи.

Дома быстренько протёрла полы и начистила картошки, чтобы пожарить её, перед приходом родителей. Сашка успел поужинать в саду, а я была сыта тем песочным печеньем, которым меня угостила приветливая хранительница книг.

Вспомнив, что в рюкзаке лежит шоколадный батончик достала его отдав брату. Сколько радости было в глазах ребёнка при виде столь редкой для нас сладости.

– Ты точно не хочешь? – в очередной раз спросил он не решаясь съесть его в одиночку.

– Точно! Куда мне сладкое? Я же девочка, должна думать о фигуре.

– Тогда ладно! – согласился Сашка. – Хотя, ты же и так тощая, зачем тебе ещё худеть?

Я смотрела как его маленькие белые зубы вонзаются в столь желанное лакомство, наблюдая как тянется мягкая карамель, образуя невесомые тонкие нити, во рту усиленно начала вырабатываться слюна, едва моего носа достиг насыщенный мягко сливочный запах шоколада, тесно переплетённый с ароматом жареного арахиса и чуть солоноватой карамели.

Чего лукавить, конечно я так же как он, хотела съесть это нечаянное угощение, наслаждаясь давно забытым вкусом, смакуя во рту каждый откушенный кусочек, рассасывая его в попытке продлить удовольствие. Но я не могла лишить братика этой услады, доступной всем детям, кроме нас. Я уже взрослая, смогу пересилить себя, а Сашка ещё так мал, и не понимает, что ждёт его впереди. Я мечтала, чтобы он был счастливее и удачливей меня. Пусть мой малыш никогда не узнает той боли, когда в очередной раз тебя тычут в спину, выкрикивая оскорбления, на виду у прохожих, что, опустив пристыженные взгляды проходят мимо, предпочитая не вмешиваться в то, что их не касается.

Глава 2

Не такая, как все

Мы жили в старой панельной пятиэтажке, расположенной на самой окраине города. Однокомнатная квартира досталась маме в наследство после смерти родителей. Вчетвером мы ютились на площади в тридцать квадратных метров, не имея, даже в очень отдалённой перспективе, шанса, улучшить свои жилищные условия.

Ветхий раскладной диван, занимавший большую часть кухонного пространства, служил для родителей спальным местом. Обивка из некогда зелёного гобелена, давно уже выцвела и истончилась. Изношенные, местами проржавевшие пружины натужно скрипели, безжалостно впиваясь в тело, когда кто-то из домочадцев садился на продавленные подушки. Чтобы защититься от их внезапной ночной «атаки» мама застилала его поверхность стёганым ватным одеялом, служившим жалким подобием наматрасника.

В наше с братом пользование негласно отошла единственная комната, величественно именуемая залом, центральным украшением которой была люстра советских времён, что являлась главной причиной бабушкиной гордости. Два раза в год я снимала с неё все «висюльки» тщательно промывая их раствором из тёплой воды и нашатырного спирта.

Одну из стен занимал югославский мебельный гарнитур, покрытый тёмным лаком. Два платяных шкафа, зеркальный сервант и книжный стеллаж были насквозь пропитаны запахом нафталина. Бабушка повсюду рассовывала прессованные белые таблетки с резким запахом, борясь с молью и отпугивая мышей, которых у неё никогда не было. Даже спустя пять лет после её смерти, мебель, промытая мною не на один раз, отчётливо издавали этот неповторимый аромат, хотя, может быть это просто моя услужливая память подсовывала картинку из прошлого, едва я прикасалась к створкам давно отжившей свой век стенки.

На дощатом полу был толстый слой облупившейся золотисто-коричневой краски. Она была вся в сеточке мелких трещин, в просветах которых виднелось жёлтое защитное покрытие, нанесённое молодым дедом в то время, когда гладко оструганные доски ещё источали запах сосны.

Наш район считался неблагополучным, вечерами здесь часто бывали драки и разборки между подвыпившими людьми. Одиноким путникам, что не могли постоять за себя, тёмными вечерами нередко приходилось расставаться с телефонами и имеющейся в карманах наличностью. Вот и сегодня, когда родители переступили порог дома, задержавшись на пару часов дольше обычного я с ходу поняла, что произошло нечто непредвиденное.

Заплаканная мама покрасневшими глазами укоризненно смотрела на отца, периодически она тяжело вздыхала, приводя меня в замешательство. Папа виновато опустил взгляд, присев на табурет, стоявший в коридоре, на его лице сиял довольно большой синяк, над верхней губой была рана края которой кровоточили. Взяв из аптечки бинт, оторвала кусок марлевого холста и сложив его в четыре раза протянула вмиг присмиревшему отцу.

– Ограбили этого охламона, – начала говорить мама, снимая обувь, – зарплату им сегодня выдали за целых два месяца. Павел как с автобуса вышел, привязались к нему трое, на остановке, закурить всё просили. Вот теперь полюбуйся, на защитника нашего! – протянув руку она резко развернула его ко мне лицом.

– А что полиция? – спросила я дрогнувшим голосом.

– Развели руками, сказали, что будут искать. Что толку с того? Кого они найдут? Когда? Как жить теперь будем, ума не приложу…

– Мам, не расстраивайся ты так! Главное, что все живы, а деньги ведь не самая важная вещь в мире!

– Рассчитывала я на них. Хотела твой выпускной оплатить, да видимо не судьба, Алёна.

– Обойдусь и без него, – пожала плечами пытаясь приободрить её.

– Эх…

– Мама. Я сегодня Наталью Геннадьевну видела, она только и говорит, что про родительскую плату за садик…

– Знаю я! – вдруг озлилась мать, махнув на меня рукой. – Зарплату получу и внесу деньги на счёт, а ты ей лишний раз на глаза не попадайся.

Прижавшись к холодной бетонной стене, я замолкла, как всегда, пытаясь избежать надвигающейся грозы.

– Чем целый день занималась? Пол не мыт, пыль повсюду! Бельё хоть догадалась постирать?

– Мама, я убиралась. Если не веришь мне, спроси у Сашки, он подтвердит, – пролепетала еле слышно, внутренне сжимаясь под её сердитым взглядом.

– Вижу, как ты «убиралась»! Родители с работы пришли, усталые. Мне ещё в ночную идти… ужин надеюсь готов?

– Макароны с тушёнкой. Наверное, ещё не остыли, я на плите оставила…

– «Наверное», – передразнил отец, – иди и подогрей, чем гадать.

Встав с места, он взял в руки незамеченный мной ранее пакет и вытащив из него жестяную банку пива открыл её сделав глубокий жадный глоток.

– Папа… не пей. Пожалуйста…

– Много ты понимаешь, шмакодявка. Своими делами занимайся, а во взрослые нос не суй. Не доросла ещё.

Молча включив конфорку, я передвинула на неё сковороду и забралась на подоконник, спрятавшись за занавеской.

Минут через пять в кухню вошла мама. Нарезав хлеб, нервно поставила тарелку на стол и села на подлокотник дивана. Взяв в руки один кусок, она медленно расщипывала его на крошки, отправляя в рот.

– Сейчас макароны подогреются… мам…

– Что? – встрепенулась она. – Зачем ты туда залезла, Алёна? Почему не накрываешь на стол?

Спустившись я разложила еду по тарелкам. Санька уже приготовил вилки для всех. Подтащив к столу табурет, он встал коленями на сиденье, в нетерпении крутясь из стороны в сторону.

– Сядь нормально, – одёрнул его отец, дав незаслуженный подзатыльник.

Малыш притих. Не сводя взгляда с тарелки, он молча ел, старательно тыкая острыми зубцами вилки в податливое мягкое тесто завитков. Залпом выпив кружку сладкого чая, разведённого тёплой кипячёной водой, выпалил слова благодарности повару и стрелой унёсся во двор.

Я осталась с родителями, которые негромко переругивались между собой, чем-то снова недовольные.

Поздним вечером, проводив маму на работу я перемыла посуду, оставшуюся после ужина и расстелив для отца постель ушла к Сашке, чтоб прочитать вместе с ним очередной комикс. Дождавшись, когда домочадцы наконец уснут я тенью, прошмыгнула к входной двери. Аккуратно прикрыв её за собой устремила взгляд на металлическую лестницу, что вела на крышу. Приподняв деревянную крышку, я откинула её, проникая в своё тайное убежище. Над люком располагался небольшой «домик» в четыре стены, выйдя из которого можно было оказаться на плоской поверхности крыши.

Здесь я могла позволить себе не скрывать чувств и эмоций, рвущихся наружу. Сидя тёмными ночами на самом краю здания, я свешивала ноги вниз, опираясь руками на ограждение. Наблюдала за перемигиванием звёзд, прислушивалась к звукам затихающего города и мечтала, что когда-нибудь всё изменится и в моей жизни тоже наступит белая полоса, я тоже смогу быть одной из тех, кто не понаслышке знает, что такое счастье.

Почему одним людям судьба даёт крепкую дружную семью, любящих родителей, уютный дом, что принято называть полной чашей, а иные влачат жалкое существование, никому не нужные, никем не любимые? Чем я хуже своих сверстников? Что со мной не так? От чего именно мне выпал горький жребий одиночества?

Всё началось ещё в начальной школе. Первый повод для вечных насмешек был до банальности прост. Они высмеивали мой цвет волос, и лицо, усыпанное мелкими веснушками, упрекая за то, чем меня одарила природа, и что никак нельзя было изменить по щелчку пальцев. Наверное, у людей так принято, обращать своё внимание на всё редкое и необычное, таковыми и были мои волосы. Огненное рыжее пламя, издалека бросавшееся в глаза, стало той самой нитью, за которую дети смогли легко ухватиться, сплотившись в своей слепой ненависти ко мне.

Рыжая-бесстыжая – это было одно из самых безобидных прозвищ, которым они «наградили» меня. А сколько их было много позже?..

В то время я совсем была не готова к детской агрессии, и никак не могла взять в толк, чем же я так не угодила ребятам. Хотя… разве можно подготовиться к такому?

Будучи со всеми приветливой, старалась не показывать своей обиды, искренне пытаясь отыскать среди них, единственного друга, но они словно озлившиеся волчата кидались на меня, вновь и вновь цепляясь грубыми словами к слишком яркой для них внешности.

Именно тогда я поняла, что значит, быть не такой, как все и постаралась стать незаметной, не отсвечивая своей самобытностью на общем фоне. Я обрезала волосы до плеч, стала их гладко причёсывать и заплетать в тугие косы, чтобы не так сильно бросаться в глаза. Это помогло, но отнюдь не на долго.

В классе шестом я снова оказалась эпицентром всеобщего презрения. Пример для подражания, отличница, которую хвалили учителя, лучше мишени и не придумать.

Заучка, страшилка, зубрилка – теперь меня называли только так, беспрестанно тыкая в спину с требованием дать списать или решить за кого-то его вариант на контрольной. В это время я сделала для себя ещё один весьма важный вывод – надо быть посредственностью, чтоб слиться с толпой тех, кто тебя окружает. Нельзя показывать свою индивидуальность. Ни при каких условия. Твоё мнение никого не интересует, просто кивай головой и соглашайся с общепринятыми нормами, плыви по течению, не пытаясь грести против, и тогда тебя оставят в покое. По крайней мере потеряют интерес.