Поезд номер 2027

Данное произведение является художественным. Все персонажи, события, организации, компании и описанные ситуации вымышлены либо использованы в художественной интерпретации. Любые совпадения с реально существующими или существовавшими людьми, организациями, компаниями, событиями или обстоятельствами являются случайными и непреднамеренными.

Пролог

Стук колес сопровождал Дениса всю его короткую жизнь. Ему было одиннадцать, и он не помнил ни станции, ни улицы, ни неба без прямоугольной рамы окна. Только вагон номер сорок два, запах чая, дрожание подстаканников и тьму за двойным стеклом.

Ночью Денис стоял в коридоре и рисовал пальцем на запотевшем окне длинный состав. Впереди он поставил маленький локомотив, хотя никогда его не видел.

— Не спится? — спросил проводник.

Он нес чай пожилой женщине, поправил упавший плед на ее полке и только потом подошел к мальчику. На его светлой рубашке была старая эмблема с перекрещенными ключами.

— Я думаю, кто построил поезд, — ответил Денис.

Проводник посмотрел в темноту за окном.

— Хороший вопрос.

— А вы знаете?

— Я знаю, как прочистить кран, где лежит запасное одеяло и кому нужен врач. Остальное — не моя работа.

— Но кто-то же должен знать.

Проводник помолчал дольше, чем требовал вежливый разговор.

— Наверное. Если узнаешь — расскажи мне.

Он ушел дальше по коридору. Денис стер нарисованный локомотив и поставил на его месте вопросительный знак. За стенами вагона кто-то кашлял, кто-то спорил о пайках, кто-то шепотом молился. Поезд продолжал движение, начала которого Денис не знал и конца которого никто не видел.

Глава 1. Прибытие в вагон 42

Металл холодил пальцы, покрытые тонким слоем вагонной пыли. Илья с силой надавил на край пластиковой панели, скрывающей механизм тамбурной двери, но пластик даже не скрипнул. Красный светодиод над магнитным считывателем оставался мертвым. Питание на замок не подавалось.

Ритмичный стук колес отдавался в подошвах ботинок, пока молодой инженер пытался просунуть лезвие складного ножа в узкую щель между створками. Лезвие вошло на пару миллиметров и уперлось в непреодолимую преграду. Дело было не в обесточенной электронике. Кто-то заблокировал дверь снаружи массивным механическим засовом или штырем, превратив обычный межвагонный переход в глухую стену.

Сквозняк гулял по тускло освещенному коридору сорок второго вагона. Илья убрал нож в карман куртки и обернулся. Вдоль узкого прохода тянулись ряды закрытых купейных дверей и полуоткрытых боковых полок, обитых потертым бордовым бархатом.

Справа от двери, в пластиковом гнезде под стеклом, висел красный аварийный молоток. Надпись под ним гласила: «При аварии разбить стекло».

Рука инженера сама потянулась к рукоятке. Защитное стекло гнезда поддалось легко, осыпавшись мелкими безопасными осколками на резиновый коврик. Илья перехватил тяжелую красную рукоять поудобнее. Он не собирался устраивать панику, просто хотел проверить запасной выход на случай пожара. Размахнувшись, он ударил острым металлическим бойком в центр широкого окна на тамбурной площадке.

Вместо ожидаемого звона и треска раздался глухой, вязкий удар, словно молоток врезался в монолитную бетонную плиту. Отдача сушила кисть. На стекле не появилось ни единой царапины, ни малейшей паутинки трещин.

— Даже не пытайтесь, — раздался за спиной спокойный женский голос.

Илья резко обернулся, опуская молоток. В паре метров от него стояла женщина лет тридцати в строгом сером плаще. Ее темные волосы были собраны в небрежный узел, а в руках она держала прямоугольник плотного картона.

— Я Анна, — представилась она, делая шаг ближе и рассматривая окно. — Журналист. И я уже пробовала открыть окно в своем купе. Там та же история. Это не обычный сталинит. Больше похоже на авиационный поликарбонат или бронестекло.

— Илья. Инженер-проектировщик. — Он повесил бесполезный инструмент обратно на погнутое крепление. — Тамбурная дверь заперта снаружи механически. Тока на замках нет. Нас просто замуровали в этом блоке.

Скрип петель прервал их разговор. Из глубины вагона в тамбурную зону вышли еще несколько человек. Пожилой мужчина в помятом пиджаке поддерживал под локоть свою жену — оба выглядели растерянными и сонными. Следом за ними шагал высокий, крепко сбитый мужчина с короткой армейской стрижкой. Его камуфляжная куртка была застегнута на все пуговицы, а взгляд цепко сканировал пространство, задерживаясь на Илье, на разбитом гнезде молотка и на Анне.

— Что за шум? — спросил мужчина в камуфляже. Его голос звучал густо и властно, заполняя узкое пространство тамбура. — Зачем инструмент трогали?

— Искал выход, — коротко ответил Илья. — Двери заблокированы.

— Виктор, — представился военный, ни к кому конкретно не обращаясь. Он подошел вплотную к стеклу, провел по нему костяшками пальцев, оценивая плотность материала. — Бывший офицер связи. Если двери закрыты, значит, таков регламент безопасности. Дождемся проводника.

— Мы ждем уже несколько часов, — вмешался пожилой мужчина, поправляя очки на переносице. — Моя жена, Елена, нуждается в свежем воздухе. А никого из обслуживающего персонала нет. Меня зовут Михаил. Мы сели в этот поезд ночью, билеты проверяли в какой-то спешке, в темноте…

Анна подняла руку с зажатым в ней прямоугольником картона.

— Раз уж мы начали знакомиться. Посмотрите на свои билеты.

Виктор нахмурился, но полез во внутренний карман куртки. Илья тоже достал свой квиток. Это была не обычная термобумага, какую выдают терминалы на вокзалах, а плотный, почти пластиковый картон с глубоким тиснением.

— Что с ними не так? — спросила Елена, опираясь на плечо мужа.

— Прочтите, что там написано, — предложила Анна, наблюдая за лицами попутчиков.

Инженер поднес картонку поближе к тусклому потолочному плафону. Черные буквы складывались в короткую строчку: Вагон 42, место 18.

— И всё? — Илья перевернул билет. Обратная сторона была абсолютно пустой. Ни штрихкода, ни водяных знаков. — Ни станции отправления, ни пункта назначения. Даже времени прибытия нет.

— У меня то же самое, — сухо констатировал Виктор, пряча свой билет обратно. — Место двадцать два. Вероятно, временные посадочные талоны из-за сбоя в системе. На узловых станциях такое бывает, когда сервера ложатся.

— Сбой в системе не объясняет бронированные окна и заваренные снаружи двери, — парировала Анна.

Внезапно из глубины коридора донесся отчаянный, срывающийся крик:

— Максим! Максюша!

Разговоры в тамбуре мгновенно стихли. Пассажиры переглянулись и бросились по узкому проходу на голос. В середине вагона, возле двадцать седьмого места, металась женщина. Она лихорадочно сдергивала одеяла с пустых полок, заглядывала под нижние сиденья, ее руки дрожали. Светлые волосы растрепались, на бледном лице застыла маска абсолютного ужаса.

— Женщина, успокойтесь, — Виктор шагнул к ней, пытаясь перехватить за плечи, но она вырвалась с неожиданной силой.

— Не трогайте меня! Где мой сын?! — Она отшатнулась к окну, прижимая к груди небольшую сумку. — Он был прямо за мной. Я держала его за руку, когда мы поднимались по ступеням!

Елена мягко приблизилась к ней, протянув руки ладонями вверх, демонстрируя отсутствие угрозы.

— Милая, как вас зовут? Давайте вместе поищем. Дети часто прячутся в поездах, им интересно исследовать новые места.

— Вера, — всхлипнула женщина, оседая на край нижней полки. Она судорожно расстегнула молнию на сумке и достала помятую цветную фотографию. — Максим. Ему восемь лет. На нем была синяя куртка со светоотражающими полосками.

Анна взяла фотографию. С глянцевой бумаги на нее смотрел улыбающийся мальчик в теплой зимней шапке и толстом пуховике, стоящий на фоне заснеженной елки. Журналистка нахмурилась, переводя взгляд с фотографии на легкий плащ самой Веры, не соответствующий зимней экипировке ребенка.

— Когда вы садились в поезд, Вера? — тихо спросила Анна.

— Ночью. Была ужасная давка на перроне, — голос Веры дрожал, она комкала в руках край своего шарфа. — Объявили посадку, все ринулись к дверям. Какой-то мужчина с чемоданом оттер меня в сторону. Я крикнула Максиму, чтобы он держался за поручень. Я поднялась первой, обернулась… а его нет. Двери закрылись. Я стучала, кричала, но поезд сразу тронулся.

— В каком вагоне он мог остаться? — по-деловому уточнил Илья. — Если он не успел в сорок второй, возможно, проводники посадили его в соседний. Нам нужно просто связаться с начальником поезда.

— Двери заблокированы, связи нет, — напомнил Виктор. Военный обвел взглядом собравшихся вокруг пассажиров. Из соседних купе начали выглядывать другие люди, разбуженные шумом. Ситуация грозила выйти из-под контроля.

Виктор выпрямился, расправив плечи, и его голос зазвучал громче, перекрывая монотонный стук колес:

— Внимание всем! Ситуация нестандартная, но паника нам не поможет. Двери закрыты, связи с локомотивом пока нет. Мы не знаем, сколько продлится перегон. В таких условиях главное — дисциплина и учет ресурсов.

Многочисленные взгляды скрестились на фигуре в камуфляже. Илья прищурился, чувствуя, как в груди поднимается раздражение от этого командного тона.

— Какой еще учет? — возмутился Михаил, выступая вперед и заслоняя собой жену. — Мы пассажиры, а не новобранцы в казарме. Я заплатил за билет и требую нормальных условий.

— Ваши требования сейчас некому предъявлять, — отрезал Виктор, глядя на пожилого мужчину сверху вниз. — Если мы застряли здесь надолго, нам нужно знать, сколько у нас питьевой воды, еды и медикаментов. Я предлагаю провести полную инвентаризацию личных вещей. Все продукты питания и воду собрать в одном месте для равномерного распределения.

Слова военного повисли в душном воздухе вагона. На несколько секунд воцарилась тяжелая тишина, нарушаемая только тихим плачем Веры.

— Вы с ума сошли? — первой нарушила молчание Анна. Она скрестила руки на груди. — Вы предлагаете нам добровольно сдать свои вещи первому встречному, который решил назначить себя командиром? Это поезд, а не бункер. Мы просто едем до следующей станции.

— А вы уверены, что она скоро будет? — Виктор шагнул к журналистке, его лицо оставалось непроницаемым. — Инженер подтвердил: замки обесточены, окна бронированные. Это не похоже на обычный пассажирский рейс. Пока мы не поймем, что происходит, я беру ответственность за безопасность на себя.

— Ответственность берут, когда ее делегируют, — негромко, но твердо произнес Илья, вставая между Виктором и Анной. — Никто вас не выбирал. Мы сами разберемся со своими вещами. Сейчас главная проблема — найти ребенка и открыть проход в соседний вагон.

Воздух между инженером и бывшим военным сгустился. Казалось, достаточно одной искры, чтобы словесная перепалка переросла в физическое столкновение.

— Подождите, — Анна подняла руку, прерывая назревающий конфликт. Ее взгляд снова опустился на фотографию мальчика в зимней куртке. — Вера. Вы сказали, что посадка была ночью. Какого числа?

Вера подняла заплаканные глаза, не понимая, к чему этот вопрос.

— Двенадцатого ноября. В Екатеринбурге шел сильный снег, рейсы задерживали…

Михаил удивленно моргнул, поправляя очки.

— Какого ноября? Милая дама, вы, должно быть, в шоке. Мы с Леночкой сели в вагон вчера вечером, пятнадцатого мая. В Ростове цвели каштаны. Мы ехали в санаторий.

Илья почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он медленно перевел взгляд с Михаила на Веру.

— Пятнадцатое мая? — эхом отозвался Виктор, и в его уверенном командирском голосе впервые проскользнула растерянность. — Я сел на станции в Новосибирске. Второго августа. Жара стояла под тридцать градусов.

Анна достала из кармана плаща маленький блокнот и ручку. Журналистская хватка взяла верх над страхом.

— Так. Давайте еще раз. Екатеринбург, ноябрь. Ростов, май. Новосибирск, август. — Она быстро записала данные на чистом листе. — Я села в Москве. В конце сентября. Шел проливной дождь.

Стук колес внезапно показался Илье оглушительно громким. Поезд слегка качнуло на стрелке, и этот физический толчок вернул реальность, которая теперь казалась совершенно безумной. Четыре разных человека. Четыре разных времени года. Четыре разных города. Но все они проснулись в одном вагоне с запертыми дверями.

— Это невозможно, — прошептала Елена, прижимая руку к груди. — Может быть, мы спали дольше, чем думаем? Может, это какой-то газ… или эксперимент?

— Эксперимент, стирающий память о месяцах пути? — Илья покачал головой. — У нас бы отросли волосы, ногти. Мы бы умерли от обезвоживания, если бы спали так долго.

— Значит, кто-то из нас лжет, — сделал вывод Виктор, его взгляд снова стал жестким. — Или у кого-то проблемы с психикой.

— Никто не лжет.

Тонкий, почти детский голос раздался из самого темного угла вагона, со стороны боковых полок, где до этого момента не было видно никакого движения.

Пассажиры расступились. Из тени на свет тусклых плафонов шагнул мальчик лет одиннадцати. На нем были потертые вельветовые штаны и слишком большая серая кофта, рукава которой приходилось подворачивать. В руках он держал толстую общую тетрадь в клеенку и огрызок карандаша.

Вера ахнула и бросилась к нему, но, разглядев лицо, остановилась. Это был не Максим. У мальчика были темные, внимательные глаза и серьезное, не по-детски сосредоточенное выражение лица.

— Ты откуда взялся, мальчик? — нахмурился Виктор. — Чей ты ребенок?

— Я ничей. То есть, я местный, — спокойно ответил мальчик, открывая тетрадь. Страницы были исписаны мелким, убористым почерком. — Меня зовут Денис. Я всё записал. Москва, сентябрь. Ростов, май. Екатеринбург, ноябрь. Новосибирск, август.

— Ты едешь один? — Анна присела перед ним на корточки, стараясь говорить максимально мягко. — Где твои родители? Они в другом вагоне?

Денис перелистнул страницу, аккуратно выводя новые даты под предыдущими записями.

— Моя мама умерла три года назад. В тридцать восьмом купе. А папу я не знал. Я родился здесь, в сорок втором вагоне.

Слова ребенка упали в тишину, словно камни в глубокий колодец. Илья посмотрел на старую, затертую обивку сидений, на многолетнюю пыль в углах вентиляционных решеток, на царапины вокруг дверных ручек. Вагон действительно не выглядел новым. Он выглядел обжитым.

— Родился здесь? — недоверчиво переспросил Михаил. — Сколько же ты едешь?

— Одиннадцать лет.

Вера подошла ближе, ее руки всё еще дрожали, но в глазах появилась отчаянная надежда.

— Девочка… то есть, мальчик… Денис. Если ты так давно ездишь, ты должен знать маршрут. Скажи, какая станция следующая? Где мы остановимся? Мне нужно найти начальника станции, чтобы они связались с платформой, где остался мой Максим!

Денис поднял голову от своей тетради. Его взгляд остановился на заплаканном лице Веры, затем скользнул по фигуре Виктора, лицу Анны и лицу Ильи. В его глазах не было ни страха, ни насмешки. Только спокойная констатация факта, с которым он жил всю свою короткую жизнь.

— Я никогда не видел станций, — сказал Денис. — Поезд никогда не останавливается.

За окном, сквозь толстое бронированное стекло, в непроглядной тьме мелькнул одинокий сигнальный огонь и мгновенно исчез позади. Вагон слегка качнулся, набирая скорость. Колеса продолжали выстукивать свой бесконечный ритм по стальным рельсам, унося сорок второй вагон всё дальше в темноту, у которой не было ни начала, ни известного конца. Илья посмотрел на заблокированную тамбурную дверь, понимая, что их путешествие только начинается, и старые правила внешнего мира здесь больше не работают.

Глава 2. Вагон, который уже живет

Ровное, монотонное гудение под потолком почти сливалось с извечной вибрацией пола, но для натренированного уха биолога этот звук выделялся из общего шумового фона. Марина балансировала на самом краю верхней боковой полки, придерживаясь одной рукой за хромированный поручень. В другой руке она сжимала раскрытое пудреницу, пытаясь поймать крошечным зеркальцем отблеск коридорной лампы и направить луч вглубь темной вентиляционной щели. Пластиковая решетка давно пожелтела от времени, а ее края обросли плотным слоем серого войлока.

— Что вы там высматриваете? — голос Анны прозвучал вполголоса. Журналистка остановилась рядом, прижимая к груди свой блокнот, словно щит. После утренней паники и осознания запертых дверей люди разбрелись по купе, пытаясь осмыслить новую реальность.

Марина аккуратно спрыгнула на потертый коврик, отряхивая ладони. Ее строгое лицо, обрамленное короткой стрижкой, выражало глубокую озадаченность.

— Пытаюсь понять, чем мы дышим, — биолог убрала зеркальце в карман просторной кофты. — В обычных пассажирских составах система кондиционирования забирает воздух снаружи, прогоняет через фильтры и подает в салон. Здесь всё иначе. Я проверила тягу с помощью нитки и зажигалки. Воздух не поступает извне.

Анна нахмурилась, делая быструю пометку в блокноте.

— Хотите сказать, вентиляция не работает? Но мы бы уже задохнулись.

— Она работает, но по замкнутому циклу, — Марина понизила голос, оглядываясь на спящего на соседней полке подростка. — Как на подводной лодке или орбитальной станции. Там, за панелями, установлены мощные регенераторы. Они забирают углекислый газ, очищают его, обогащают кислородом, конденсируют влагу и возвращают обратно. Это полностью автономная биосфера. Кто бы ни запер нас здесь, он позаботился о том, чтобы мы могли существовать в изоляции месяцами. А может, и годами.

Перспектива провести годы в замкнутом пространстве заставила Анну зябко повести плечами. Журналистка кивнула Марине и медленно пошла дальше по коридору, вглядываясь в лица попутчиков. Вагон сорок два оказался гораздо больше, чем казался на первый взгляд. За каждым поворотом узкого прохода, за каждой полуоткрытой дверью купе открывался новый микрокосм.

Возле блестящего металлического титана с кипятком собралась небольшая группа. Вода в резервуаре оставалась обжигающе горячей, хотя никто не видел, чтобы кто-то подкидывал уголь в топку. В центре кружка стоял Борис — мужчина лет сорока в слегка помятом, но дорогом костюме. Он активно жестикулировал, держа в руке стакан в мельхиоровом подстаканнике.

— Поймите простую вещь, господа, — вещал Борис тоном университетского лектора. — Никакой мистики здесь нет. Разные даты посадки, заблокированные переходы, автономная вентиляция — всё это укладывается в одну логичную концепцию. Мы стали участниками масштабного социального эксперимента.

Несколько человек слушали его с напряженным вниманием. Пожилая женщина нервно теребила край пухового платка, а высокий парень в спортивном костюме хмуро смотрел в окно.

— Вспомните Стэнфордский тюремный эксперимент или проекты по изоляции добровольцев перед марсианскими миссиями, — продолжал развивать свою теорию Борис. — Нас намеренно вырвали из привычной среды, поместили в стрессовые условия и теперь наблюдают. Где-то там, за бронированными стеклами или скрытыми камерами, сидят аналитики с планшетами и фиксируют каждую нашу реакцию. Паника — это их первая метрика. Если мы начнем бросаться на стены, они получат нужные данные. Наша задача — сохранять абсолютное спокойствие и саботировать их сценарий рациональным поведением.

Слушатели забормотали, обдумывая услышанное. Теория Бориса пугала, но одновременно давала надежду: если это эксперимент, значит, у него есть конечная цель, сроки и организаторы, с которыми рано или поздно можно будет поговорить.

Внезапно из-за спины Бориса вынырнула долговязая фигура. Леон, театральный актер с невероятно подвижным лицом и копной кудрявых волос, театрально взмахнул руками. В его пальцах была зажата чайная ложка и кусок сахара-рафинада.

— О, великие наблюдатели из-за стекла! — Леон возвел глаза к закопченному потолочному плафону, приняв позу античного жреца. — Мы, ваши покорные подопытные мыши, молим вас! Запишите в свои планшеты: объекту номер семьдесят три критически не хватает лимона к чаю! И если можно, добавьте в сценарий немного коньяка, иначе наш рациональный саботаж провалится из-за банальной трезвости!

По коридору прокатился первый за сегодняшний день искренний смешок. Парень в спортивном костюме фыркнул, отворачиваясь от окна. Пожилая женщина улыбнулась, прикрывая рот ладонью. Борис недовольно поджал губы, чувствуя, как его серьезная академическая атмосфера рушится под натиском балагана.

— Смейтесь, смейтесь, — проворчал теоретик, отпивая чай. — Посмотрим, как вы будете шутить, когда они усложнят условия задачи.

Леон подмигнул Анне, проходящей мимо. Журналистка заметила, что, несмотря на широкую улыбку, глаза артиста оставались тревожными. Юмор был его способом защиты, тонким щитом против нарастающего безумия. Он разряжал обстановку не потому, что ему было весело, а потому, что боялся тишины.

Анна миновала еще два купе и остановилась возле восемнадцатого. Дверь была сдвинута наполовину. Внутри не было ни паники, ни громких споров. Трое мужчин делили тесное пространство с удивительной грацией, словно давно привыкли к присутствию друг друга.

Слева, скрестив ноги на нижней полке, сидел Тензин. Буддийский наставник в бордовой накидке поверх обычной теплой кофты ритмично перебирал деревянные четки. Его глаза были полуприкрыты, а дыхание сливалось с вибрацией вагона. Напротив него располагался Тарик — молодой мусульманский богослов с аккуратной темной бородой. Он разложил на столике лист бумаги и пытался что-то вычислить с помощью карандаша и карманного компаса. На верхней полке, свесив ноги в простых шерстяных носках, устроился брат Серафим. Православный монах в потертом подряснике читал маленькую книжку в кожаном переплете, беззвучно шевеля губами.

— Простите, что мешаю, — тихо произнесла Анна, прислонившись к косяку. — Я собираю информацию. Пытаюсь понять, кто мы такие и как здесь оказались. Вы давно знакомы?

Серафим оторвался от чтения и заложил страницу тонкой ленточкой. Его лицо светилось мягкой, всепрощающей усталостью.

— Мы познакомились только сегодня утром, дочка. Когда поняли, что выйти на перрон не получится.

Тарик со вздохом отодвинул компас. Магнитная стрелка дрожала, непрерывно меняя направление из-за обилия металла вокруг и постоянного движения состава.

— Я пытаюсь определить киблу, — пояснил он, заметив взгляд журналистки. — Направление для молитвы. Но поезд постоянно закладывает плавные дуги. То, что было востоком пять минут назад, теперь становится севером. Земля под нами меняется быстрее, чем я успеваю сделать расчет.

— Движение — это иллюзия ума, — не открывая глаз, произнес Тензин. Его голос звучал глубоко и резонировал в груди. — Вы ищете точку в пространстве, Тарик. Но пространство сейчас ограничено этими стенами. Если мир вращается вокруг вас, сделайте центром покоя свое сердце. Направление не имеет значения, если намерение чисто.

— Легко сказать, когда твоя практика не привязана к географии, — беззлобно усмехнулся Тарик, сворачивая бумагу. — Но пророк учил, что вся земля может быть мечетью. Полагаю, бесконечный поезд тоже является частью божьего замысла. Буду молиться по ходу движения. Создатель милостив к путникам.

Брат Серафим легко спрыгнул с верхней полки. Он поправил подрясник и достал из кармана несколько сухарей, предложив их соседям по купе.

— Путники мы все, — согласился монах. — И не важно, кто управляет этим составом — безумный ученый, как говорит тот человек у титана, или слепой случай. Господь попускает нам испытания по силам. Мы не пытаемся обратить друг друга в свою веру, Анна. В тесноте гордыня умирает первой. Мы просто делим хлеб и сохраняем тишину. В ней иногда можно услышать ответы, которые не даст ни один компас.

Журналистка поблагодарила их кивком и пошла дальше. Ее блокнот полнился наблюдениями. Вагон не был просто металлической коробкой, набитой случайными жертвами. Он начал структурироваться, обрастать ролями. Появились исследователи вроде Марины, теоретики вроде Бориса, утешители вроде Леона и хранители духа в восемнадцатом купе.

Но главное открытие ждало Анну в самом конце коридора, у заблокированной двери хвостового тамбура.

Здесь освещение было особенно тусклым. За маленьким откидным столиком, привинченным к стене, сидел грузный мужчина с густыми седыми усами — Аркадий Ильич. На носу у него блестели очки в роговой оправе, а перед ним лежала массивная книга в потрепанном дерматиновом переплете. Страницы пожелтели, а углы истрепались до состояния бахромы. Рядом с Аркадием Ильичом, опираясь узловатыми руками на трость, стоял глубокий старик. Его выцветшие глаза смотрели сквозь стену вагона, куда-то в недоступное другим прошлое.