Проект Христа

Глава 3. Матвей

Позже меня не раз спрашивали, хотел ли я всего этого. Толп людей, постоянных вопросов, споров. Славы. Если бы этот вопрос задали мне в молодости, я бы, наверное, ответил иначе. Когда человеку двадцать лет, ему кажется, что он рожден для чего-то большого. Он мечтает оставить след, стать известным, чтобы о нем говорили, чтобы его помнили.

Чтобы его жизнь оказалась важнее жизни остальных.

Я не был исключением. Когда-то и мне хотелось чего-то подобного. Я много путешествовал, много учился, много искал. И где-то глубоко внутри надеялся однажды найти такое знание, которое изменит мир.

Теперь даже смешно вспоминать об этом. Потому что с возрастом начинаешь хотеть совсем другого. Тишины. Хорошего разговора. Теплого ночлега. Куска хлеба. Возможности спокойно смотреть на закат и знать, что тебя никто не ищет.

За годы странствий я встретил немало людей, которых считали пророками. Некоторые были мудрыми, некоторые — безумцами, большинство — и теми, и другими одновременно. Но объединяло их одно: рано или поздно вокруг них собиралась толпа. А затем появлялись проблемы. Потому что толпа всегда привлекает внимание. Сначала любопытных, потом недовольных. Потом властей.

Власть вообще очень не любит неизвестность. Если десять человек собрались вокруг костра — это компания друзей. Если сто человек собрались вокруг костра — это уже вопрос для чиновника. Если тысяча человек собралась вокруг костра (видимо костер этот стал слишком большим) — это проблема для правителя. Не потому, что люди обязательно замышляют что-то плохое. А потому, что любой правитель обязан спросить: «Что они задумали?»

И чем больше людей следует за одним человеком, тем чаще задают этот вопрос.

Я понимал это давно. И именно поэтому меня начинало тревожить то, что происходило. Еще недавно мы путешествовали втроем. Потом вчетвером. Потом впятером. Теперь нас уже узнавали в деревнях. Люди приходили послушать разговоры. Задавали вопросы. Оставались рядом дольше, чем собирались.

Пока это выглядело безобидно. Но я слишком долго жил на свете, чтобы верить в безобидность человеческого внимания. Раз уж зашла речь про костры, то популярность похожа на костер. Пока огонь маленький — он согревает. Но стоит огню разрастись и оказаться слишком близко — начинаешь обжигаться.

В тот вечер я еще не знал, что очень скоро к нашей компании присоединится человек, который изменит все. Не потому, что был самым мудрым. И не потому, что был самым преданным. А потому, что первым догадался записывать наши разговоры.

Его звали Матвей.

***

Впервые я увидел Матвея в небольшой деревне возле торговой дороги, в которой мы имели неосторожность задержаться на несколько дней. Тогда я еще не знал его имени, зато сразу заметил, что он не похож на остальных. Прежде всего возрастом. Большинство людей, которые путешествовали рядом со мной, были молоды. Им хотелось приключений, хотелось понять мир, хотелось найти себя. Матвей выглядел человеком, который давно нашел себя и не испытал от этого никакой радости.

Ему было за тридцать. Черные волосы уже начинали редеть на висках. Окладистая борода придавала ему вид человека серьезного и даже немного сурового. Одет он был лучше большинства жителей деревни. Что сразу вызвало подозрения у Симона.

— Этот мне уже не нравится.

— Почему?

— Слишком чистый.

— Странная причина.

— Обычно работает.

Позже выяснилось, что причина была совсем другой. Матвей собирал подати. Работа не самая почетная. Когда он появлялся на улице, люди старались здороваться вежливо. Но стоило ему пройти мимо, как вслед обязательно летело несколько недобрых слов. Сам он делал вид, что не замечает. Хотя замечал. Еще как замечал.

В тот день мы сидели возле колодца. Несколько человек слушали очередную историю о путешествии через пустыню. Матвей остановился неподалеку. Постоял, послушал. Потом ушел. На следующий день появился снова. И еще раз.

На четвертый день я не выдержал.

— Если хочешь что-то спросить, спроси.

Он поднял взгляд от своих записей.

— Откуда ты знаешь, что я хочу спросить?

— Потому что уже три дня ходишь вокруг меня кругами.

Симон расхохотался. Матвей проигнорировал его.

— Хорошо. У меня действительно есть вопрос.

— Какой?

Он некоторое время молчал. Словно подбирал слова.

— Ты понимаешь, что говоришь необычные вещи?

— Иногда.

— Нет, я серьезно.

— Я тоже.

Он нахмурился.

— Тебя это совсем не беспокоит?

— Должно?

— Люди слушают.

— Вижу.

— Некоторые даже записывают.

Только тогда я заметил восковые таблички и небольшой свиток, которые он постоянно носил с собой.

— Значит, это твои записи?

— Да.

— Зачем?

— Чтобы не забыть.

— Что именно?

— Все.

Я улыбнулся.

— Это плохая затея.

— Почему?

— Потому что всего не запишешь.

Матвей впервые за разговор улыбнулся.

— Уже понял.

Некоторое время мы молчали. Потом он неожиданно спросил:

— Ты знаешь, что большинство людей забудут твои слова?

— Конечно.

— Разве это тебя не беспокоит?

— А зачем мне беспокоиться об этом?

На этот раз задумался уже он. Довольно надолго.

— Потому что некоторые вещи не должны исчезнуть.

Я кивнул.

— Что ж, пожалуй, ты прав. Кто знает, может быть для этого ты здесь?

С того дня Матвей начал приходить чаще. Он не спорил как Симон, не задавал бесконечных вопросов как Андрей, не молчал как Иоанн. Он наблюдал, слушал. Записывал. Порой мне казалось, что его интересую не я. А слова. Словно он уже тогда понимал что-то, чего не понимали остальные. Что человек смертен, а память ненадежна. Истории меняются от пересказа к пересказу. Но написанное иногда переживает даже своих авторов.

Через несколько дней, когда мы покидали деревню, Матвей отправился с нами в дорогу. Не потому, что ему надоела работа. Не потому, что искал истину. И даже не потому, что поверил в меня.

Просто однажды он посмотрел на свои записи и понял, что самые интересные страницы еще не написаны.

***

На третий день пути мы с Матвеем немного отстали от остальных. Впереди о чем-то спорили Симон и Иаков. Андрей пытался их мирить. Безуспешно. Иоанн, как обычно, наблюдал. Матвей шел рядом со мной и что-то записывал на ходу.

Я посмотрел на него.

— Ты всегда пишешь?

— Почти.

— Даже сейчас?

— Особенно сейчас.

— Почему?

— Память подводит.

— И записи не подводят?

— Подводят тоже, но реже.

Некоторое время мы шли молча. Потом я спросил:

— Как ты вообще стал сборщиком податей?

Он усмехнулся.

— Думаешь, об этом мечтают дети?

— Надеюсь, что нет.

— И правильно надеешься.

Матвей убрал табличку в сумку.

— Когда я был молодым, все выглядело иначе.

— В каком смысле?

— Меня в детстве научили грамоте. Я умел читать, умел писать, считать. По тем временам этого было достаточно, чтобы считать себя очень умным человеком.

— И что дальше?

— Дальше я решил, что меня ждет большое будущее.

Я улыбнулся.

— Звучит немного наивно.

— Теперь понимаю.

Он посмотрел вдаль.

— Мне казалось, что я обязательно получу хорошую должность. Буду работать при дворе, общаться с влиятельными людьми, заниматься государственными делами.

— А получилось?

Матвей безрадостно рассмеялся.

— Получилось именно так, как обычно и получается.

— То есть?

— Выяснилось, что умение писать — не главное.

— А что главное?

— Нужные знакомые. Нужная семья. Нужные связи. Нужные люди.

Я кивнул.

— Понимаю.

— Сомневаюсь.

— Почему?

— Потому что я вижу, что ты слишком долго путешествовал и вряд ли у тебя было время, чтобы заниматься карьерой.

Он помолчал.

— Люди думают, что нашей страной правит царь. Но я десять лет работал с бумагами. Я видел счета. Видел распоряжения. Видел людей, которые приезжали из Рима. И прекрасно понимал, кто на самом деле принимает решения.

— И это тебя разочаровало?

— Нет. Меня разочаровало другое.

— Что именно?

— Что я оказался никому не нужен.

Мы еще некоторое время шли молча. Потом он продолжил:

— Вместо дворца меня отправили собирать подати по деревням. Вот и вся карьера.

— Десять лет?

— Почти.

— И все это время один и тот же маршрут?

— Почти.

— Тяжелая работа.

— Скорее бессмысленная.

Он поднял с дороги камешек и швырнул его в кусты.

— Местные меня ненавидели. Римляне мне не доверяли. Начальство считало ленивым. Крестьяне считали вором.

— А кем считал себя ты?

Матвей не ответил сразу.

— Неудачником.

Я посмотрел на него. Он произнес это спокойно. Но было какое-то напряжение, не вяжущееся с внешним видом. Словно повторял уже много раз.

— Били меня часто. Угрожали еще чаще. Иногда приходилось ехать в соседнюю деревню и думать, вернешься ты домой или нет.

— Ради нескольких монет?

— Ради нескольких монет.

— И прибыль была хорошей?

Матвей снова рассмеялся.

— Вот это самое смешное. Все думают, что сборщики податей купаются в золоте.

— А на самом деле?

— На самом деле недобор приходилось покрывать из своего кармана. Ошибся в расчетах — плати. Крестьянин сбежал — плати. Не смог собрать нужную сумму — плати.

— Выгодная должность.

— Именно.

Некоторое время слышались только наши шаги. Потом я спросил:

— Тогда почему ты не ушел раньше?

Прежде чем ответить, Матвей надолго погрузился в свои мысли, наводя там инвентаризацию.

— Потому что каждый год говорил себе одно и то же.

— Что именно?

— Еще немного, еще год, еще одна попытка, еще один шанс. Вдруг что-нибудь изменится.

Я улыбнулся.

— Дай угадаю, ничего не изменилось.

— Нет.

— Знаешь, что самое интересное?

— Что?

— Так живет большинство людей.

Матвей посмотрел на меня.

— Думаешь?

— Конечно. Люди годами ждут жизни, которая начнется завтра. А потом однажды понимают, что прожили сегодняшнюю. Может они и не хотят ничего менять, на самом деле. Или боятся.

Впереди Симон опять закричал что-то Иакову. Судя по тону, спор разгорался заново. Мы оба посмотрели в их сторону.

— Зато эти парни живут прямо сейчас, — неожиданно сказал Матвей.

— Даже слишком активно.

Матвей впервые за весь разговор улыбнулся по-настоящему.

— Наверное, поэтому я и пошел с вами.

— Из-за них?

— Нет.

Он покачал головой.

— Из-за того, что впервые за много лет увидел людей, которые не ждут, когда начнется их жизнь.

И мне вдруг захотелось узнать, чем это закончится, но как ни крути, а предчувствия были не самые лучшие.

***

В тот день мы шли вдвоем. Остальные ушли вперед. Матвей что-то напевал на ходу, размышляя о своем. Потом вдруг спросил:

— Можно задать вопрос?

— Конечно.

— Ты веришь в Бога?

Я усмехнулся.

— В какого именно?

Он нахмурился.

— Что значит в какого?

— Ты спросил слишком широко.

— В Единого.

— В того, о котором рассказывают жрецы нашего народа?

— Ну да. Не римляне же. Те-то понятно, верят во всяких идолов.

Некоторое время я молчал. Матвей терпеливо ждал ответа.

— Нет.

Он остановился прямо посреди дороги.

— Нет?

— Нет.

— То есть ты не веришь?

— Я не верю в этого Бога.

Матвей смотрел на меня так, словно пытался понять, шучу я или нет.

— Осторожнее с такими словами.

— Почему?

— За них могут побить.

— Меня и за меньшие вещи били.

— Я серьезно.

— Я тоже.

Мы пошли дальше. Некоторое время Матвей молчал, потом все же спросил:

— Тогда почему?

— Потому что ваш Бог слишком похож на человека.

— Что в этом плохого?

— Все.

— Не понимаю.

Я поднял с дороги камень, покрутил его в руке.

— Посмотри на людей. Они придумывают богов по своему образу. Царь представляет небесного царя. Судья представляет небесного судью. Воин представляет небесного полководца. Отец представляет небесного отца.

— И что?

— И ничего. Кроме того, что каждый раз получается человек. Только очень большой.

Матвей задумался.

— Но Бог любит своих детей.

— Как хороший отец?

— Да.

— Наказывает непослушных?

— Да.

— Поощряет послушных?

— Да.

— Следит за каждым поступком?

— Да.

Я улыбнулся.

— Вот видишь.

— Что вижу?

— Ты только что описал очень влиятельного родителя.

Матвей покачал головой.

— Нет, это другое.

— Да ты что?

— Конечно.

— Тогда почему каждый народ придумывает себе бога, похожего на себя?

Он не ответил. Потому что ответа у него не было. И снова некоторое время мы шли в угрюмом молчании. Потом я продолжил:

— Знаешь, что меня всегда удивляло?

— Что?

— Люди считают себя противниками идолопоклонства.

— А разве нет?

— Да, конечно, нет!

— Но мы не поклоняемся идолам.

— Уверен?

— Конечно.

— Тогда почему готовы убить друг друга из-за разных имен одного и того же бога?

Матвей нахмурился.

— Это другое.

— Нет. Если человек цепляется за образ сильнее, чем за истину, образ становится идолом. Если цепляется за книгу — книга становится идолом. Если цепляется за храм — храм становится идолом. Если цепляется за имя — имя становится идолом. И даже если цепляется за представление о Боге — даже оно может стать идолом.

Матвей остановился снова. На этот раз надолго.

— Ты понимаешь, насколько опасные вещи говоришь?

— Конечно.

— Тогда зачем говоришь?

Я посмотрел на далекие холмы.

— Потому что люди слишком часто поклоняются своим мыслям о мире. И слишком редко пытаются увидеть мир таким, какой он есть.

— Тогда во что веришь ты?

Это был хороший вопрос. Наверное, лучший за весь разговор. Я долго не отвечал. Потом сказал:

— Я верю, что существует нечто гораздо большее, чем способны придумать люди.

— И это Бог?

— Не знаю.

— Как это не знаешь?

— А почему должен знать?

Матвей растерянно улыбнулся.

— Потому что все остальные уверены.

— Именно поэтому я и сомневаюсь.

Некоторое время спустя, я заметил, что Матвей опять достал свои записи.

— Что ты делаешь?

— Пишу.

— Надеюсь, дословно.

— Стараюсь.

Я рассмеялся.

— Через много лет кто-нибудь обязательно поймет нас неправильно.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что люди всегда слышат не то, что сказано, а то, что готовы услышать.

Матвей ничего не ответил.

Только продолжил писать.

***

Матвей долго молчал после нашего разговора. Настолько долго, что я уже решил, будто тема исчерпана. Но вдруг он остановился посреди дороги.

— Знаешь, кто ты после всего сказанного?

— Даже боюсь спрашивать.

— Безбожник.

Я рассмеялся. Настолько искренне, что Матвей даже обиделся.

— Что смешного?

— Само слово.

— Почему?

— Потому что безбожников не существует.

— Еще как существуют.

— Нет.

Мы снова пошли вперед. Матвей хмурился.

— Ты только что сказал, что не веришь в Бога.

— Не в того Бога, которого описывают люди.

— Какая разница?

— Огромная.

— Тогда объясни.

Я некоторое время собирался с мыслями.

— Скажи мне, Матвей, ты встречал людей, которые называют себя неверующими?

— Конечно.

— И во что они верят?

— Ни во что.

— Правда?

Он пожал плечами.

— Разве не так?

— Нет.

Я покачал головой.

— Человек всегда во что-нибудь верит. Всегда. Если он отвергает одного бога, то ставит на его место другого.

— Например?

Я начал перечислять, загибая пальцы.

— Удачу. Случай. Судьбу. Звезды. Приметы. Деньги. Власть. Себя самого.

Матвей задумался.

— Не вижу здесь богов.

— Потому что ты представляешь бога только как старика на облаке.

Он недовольно посмотрел на меня.

— Я такого не говорил.

— Но думаешь примерно так.

— Возможно.

— Люди поклоняются чему угодно. Одни кланяются статуе. Другие кланяются золоту. Третьи — собственному отражению. Разница невелика.

— И это тоже идолопоклонство?

— Конечно.

— Тогда выходит, все люди язычники?

Я улыбнулся.

— Почти.

Матвей потер бороду.

— А ты?

— Что я?

— Во что веришь ты?

На этот раз я ответил не сразу. Вопрос был хорошим. Наверное, слишком хорошим.

— Я верю, что существует нечто большее, чем человек.

— Бог?

— Возможно.

— Какое удобное слово.

— Возможно.

— Ты опять уходишь от ответа.

— Потому что не знаю ответа.

Матвей нахмурился.

— Но ты же столько путешествовал, столько учился, столько видел?

— Именно поэтому и не знаю.

Я посмотрел на дорогу впереди.

— Чем больше человек узнает, тем осторожнее становится с громкими заявлениями.

— Тогда что это за сила?

— Того не ведаю. Знаю, что она просто есть.

— Где она?

— Не могу сказать.

— Как выглядит?

— И не спрашивай.

— И тем не менее, ты в нее веришь?

— Да.

Он покачал головой.

— Это звучит странно.

— Возможно.

— Тогда почему ты веришь?

Некоторое время я молчал. Потом сказал:

— Потому что вижу следы.

— Какие следы?

— Люди меняются. Иногда вопреки самим себе. Иногда находят в себе силы, которых раньше не было. Иногда совершают поступки, которые невозможно объяснить выгодой. Иногда прощают там, где проще ненавидеть. Иногда жертвуют собой ради чужих. И всякий раз мне кажется, что в человеке есть нечто большее, чем просто человек с его «человеческой природой».

Матвей внимательно слушал.

— И это и есть Бог?

— Не знаю.

— Тогда что?

— Возможно, лишь малая часть чего-то огромного.

Я поднял с земли сухую ветку. Покрутил ее в руках.

— Если бы муравей жил на этой ветке, он бы решил, что знает весь мир. Но мир оказался бы гораздо больше.

Матвей усмехнулся.

— Значит, мы муравьи?

— В каком-то смысле.

— И все-таки ты веришь в Бога.

— Если тебе так удобнее называть это — да. Но не в старика, который сидит на небе и следит, кто правильно молится.

Матвей покачал головой.

— Жрецы бы тебя возненавидели.

— Некоторые уже.

— А остальные возненавидят позже.

— Тогда хорошо, что я не собираюсь становиться жрецом.

Матвей неожиданно улыбнулся, потом достал свои записи и начал что-то быстро писать.

— Надеюсь, ты записываешь правильно.

— Не беспокойся.

— Беспокоюсь.

— Почему?

— Потому что люди часто слышат совсем не то, что им сказали.

Матвей задумчиво посмотрел на меня.

— А если когда-нибудь услышат не то, что ты имел в виду?

— Тогда, — сказал я, — у них появится собственная история.

***

Матвей еще некоторое время шел молча. Потом снова посмотрел на меня.

— Значит, Бог не на небе?

— Почему обязательно на небе?

— Потому что так говорят жрецы.

— Они много чего говорят.

— Тогда где Он?

Я поднял взгляд. Солнце уже клонилось к закату. Длинные тени ложились на дорогу. Где-то вдалеке кричала птица. Ветер шевелил траву на склонах холмов.

— Здесь.

Матвей нахмурился.

— Где именно?

Я обвел рукой вокруг.

— Везде.

— Это не ответ.

— Другого у меня нет.

Он явно ожидал чего-то более определенного. Какого-нибудь откровения. Тайного знания. Слова мудреца. Но я лишь указал на дорогу под нашими ногами.

— Вот здесь.

Потом на небо.

— И там.

На дерево у обочины.