Проект Христа

— И там.

На пролетающую над нами синицу.

— И там тоже.

Матвей покачал головой.

— Ты говоришь загадками.

— Нет.

Я остановился. Подождал, пока он посмотрит мне в глаза.

— Если существует нечто большее, чем мы сами, почему оно должно жить только в одном месте?

Он задумался.

— Не знаю.

— И я не знаю. Поэтому не стану придумывать.

Мы пошли дальше. Некоторое время слышался только скрип наших сандалий по дороге. Потом я сказал:

— Когда младенец улыбается матери, я вижу Бога. Когда старик поднимается утром, хотя каждый шаг дается ему через боль, я вижу Бога. Когда птица летит над морем и не знает, куда приведет ее ветер, я вижу Бога. Когда солнце опускается за горизонт и окрашивает весь мир золотом, я вижу Бога.

Матвей внимательно слушал.

— Значит, Бог — это все вокруг?

— Возможно.

— И мы тоже?

Я улыбнулся.

— Конечно.

— Даже я?

— Даже ты.

— Даже тот разбойник? Как его зовут? Нафанаил?

— И он.

— Даже Симон?

Я рассмеялся.

— Даже Симон.

Матвей тоже улыбнулся.

— Ему это понравится.

— Именно поэтому не говори ему.

Несколько мгновений мы оба молчали. Солнце почти скрылось за холмами.

— Значит, часть Бога есть в каждом человеке?

— Если хочешь, можешь назвать это так.

— Искра?

— Хорошее слово.

— И эта искра есть во всех?

— Во всех.

Матвей посмотрел на закат. Наверное, впервые за весь день не пытаясь ничего записать.

— Тогда почему люди так часто поступают плохо?

Я пожал плечами.

— Потому что искру легко увидеть в других словах. Гораздо труднее — в самом себе.

Он задумался. А потом тихо произнес:

— Кажется, я начинаю понимать.

— Осторожнее.

— Почему?

— Обычно именно так начинаются самые большие заблуждения.

Матвей усмехнулся. И впервые за долгое время не достал свои записи. Мы просто шли вперед. Молча. Смотря, как вечер медленно опускается на землю. И если Бог действительно был где-то рядом, то в тот момент ему совсем не требовались ни храмы, ни жрецы, ни молитвы.

Достаточно было дороги, заката.

И двух людей, пытающихся понять мир чуть лучше, чем понимали его вчера.

К вечеру мы добрались до дома старого знакомого. Хозяин обрадовался мне так, словно я вернулся после долгой войны. Обнял. Засыпал вопросами. Тут же велел жене поставить на стол все, что было приготовлено на ужин. Дом был небогатый, но гостеприимный. На столе появились лепешки, сыр, тушеная чечевица, немного овощей и кувшин разбавленного вина. Мы расселись кто где смог.

Я заметил, как Андрей переглянулся с Симоном. Матвей сидел рядом с ними. По другую сторону устроился Нафанаил. Тот самый Нафанаил, который еще недавно промышлял разбоем. Симону это явно не нравилось. Наконец он не выдержал.

— Скажи мне, Иешуа.

— Да?

— Тебя ничего не смущает?

— Например?

Он кивнул в сторону Нафанаила.

— Например это.

Нафанаил опустил глаза.

— Что именно?

— Ты знаешь что.

Я сделал вид, что не понимаю.

— Нет, не знаю.

Симон раздраженно вздохнул.

— Он разбойник. Бывший, конечно, но разбойник. А этот…

Он кивнул на Матвея.

— Подати собирал.

Матвей даже не поднял головы от миски. Видимо, подобные разговоры были ему привычны.

— И что дальше?

— А то, что мы сидим за одним столом.

Я посмотрел на хозяина дома. Тот растерянно переводил взгляд с одного на другого. Кажется, он тоже не понимал, к чему идет разговор.

— И что с того?

— Как что?

Симон развел руками.

— Разбойник. Сборщик податей. Рыбаки. Все вперемешку.

Я отломил кусок лепешки.

— И что?

— Да как ты не понимаешь?

Тут уже вмешался Андрей.

— Он хочет сказать, что некоторые люди лучше других.

— А. Теперь понял.

Я кивнул.

— И кто лучше?

Наступила тишина. Симон открыл рот. Потом закрыл.

— Ну…

— Кто?

Он замялся.

— Честные люди.

— А кто из сидящих за этим столом считает себя нечестным?

Никто не ответил.

— Тогда спрошу иначе. Кто из сидящих за этим столом ни разу не поступал плохо?

Снова тишина.

— Вот видишь.

Я сделал глоток вина.

— Люди очень любят вешать друг на друга ярлыки. Этот рыбак. Этот сборщик податей. Этот разбойник. Этот торговец. Этот пастух.

— А разве это неправда?

— Правда. Но только малая ее часть.

Я посмотрел на Нафанаила.

— Ты был разбойником?

— Был.

— А сейчас?

Он пожал плечами.

— Не знаю. Стараюсь им не быть.

— Вот именно.

Потом перевел взгляд на Матвея.

— Ты собирал подати?

— Собирал.

— И что теперь?

— Теперь иду с вами.

— Вот видишь.

Я снова повернулся к остальным.

— Люди меняются, но окружающие почему-то всегда замечают лишь то, кем человек был вчера, а не то, кем он пытается стать сегодня.

Андрей задумчиво крутил в руках кусок хлеба. Симон почесал бороду. Кажется, спорить ему уже не хотелось. Я улыбнулся.

— Для меня вы все одинаковые.

— Это как?

— Очень просто. Сегодня вы все голодны одинаково. Устали одинаково. И получите одинаковую порцию ужина.

За столом раздался смех. Даже Матвей усмехнулся.

— Мудрость достойная пророка.

— Нет.

— А чего тогда?

— Хозяина хорошего трактира.

После этих слов рассмеялись уже все. Даже Нафанаил впервые за вечер улыбнулся. А спор сам собой закончился. Потому что трудно долго делить людей на лучших и худших, когда сидишь с ними за одним столом и ешь один и тот же хлеб.

***

Когда я принес доктору первые главы, он прочитал их быстрее, чем я ожидал. На следующий день тетрадь уже лежала у него на столе. Доктор постучал пальцем по обложке.

— Любопытная вещь получилась.

— Это комплимент?

— Пока не знаю.

Он открыл тетрадь где-то на середине.

— Откуда столько подробностей?

— Каких именно?

— Да всех. Как люди разговаривали. Что чувствовали. Как были одеты. Что ели.

Я пожал плечами.

— Понятия не имею.

— Так не бывает.

— Возможно.

Доктор посмотрел на меня поверх очков.

— Новый Завет читал?

— Когда-то.

— Когда последний раз?

— Лет двадцать назад.

— Серьезно?

— Серьезно.

— А в детстве?

— Детский Новый Завет был. Помню картинки. Некоторые истории. Но не более того.

Доктор кивнул.

— Вот тебе и ответ.

— Какой?

— Подсознание. Оно любит такие штуки. Собирает старые воспоминания, перемешивает, достраивает недостающие части и получается история.

— Возможно.

Он прищурился.

— Ты со мной даже не споришь.

— А зачем?

— Обычно люди начинают доказывать, что видели истину.

— А я не знаю, что видел.

Доктор некоторое время молчал. Потом задал вопрос:

— В Бога веришь?

Я усмехнулся.

— В окопах атеистов нет.

Он рассмеялся.

— Старая солдатская поговорка.

— Потому что правдивая.

— Не уверен.

— Я тоже не уверен.

Некоторое время мы молчали. Потом я добавил:

— Когда рядом падают снаряды, начинаешь надеяться.

— На Бога?

— На что угодно. На удачу, на судьбу, на чудо. На то, что следующий снаряд прилетит не в тебя. В конце концов, чтобы не свихнуться приходишь к выводам, что где-то должен быть бог, который тебя убережет. Иначе зачем все это?

Доктор задумался.

— Значит, веришь?

— Теперь не знаю.

— Удобный ответ.

— Зато честный.

Он снова взял мою тетрадь. Полистал несколько страниц.

— А сам-то как считаешь? Это действительно был Христос?

Я посмотрел на исписанные листы.

— Не знаю.

— Опять не знаешь.

— Нет.

— Тогда что знаешь?

Я немного подумал.

— Что если это был сон, то слишком уж длинный.

Доктор усмехнулся.

— А если галлюцинация?

— Тогда слишком подробная.

Доктор ещё раз перелистнул несколько страниц рукописи. Потом снял очки и задумчиво посмотрел на меня.

— Странная у вас получается книга, — задумчиво произнес он, неожиданно перейдя на «вы»

— Чем же?

— Вот тут ваш Христос говорит о Боге. Но при этом… — он слегка постучал пальцем по страницам. — Он почти не молится. А ведь это было две тысячи лет назад, когда без молитвы даже за стол не садились… У вас здесь подробные описания разговоров, быта того времени, но нет упоминания о религиозных отправлениях…

Я молчал, а доктор продолжил:

— Более того… никто у вас не молится. Ни ученики, ни сам Христос. Он будто вообще не ждёт помощи свыше.

Я улыбнулся.

— Потому что не ждал.

Доктор нахмурился.

— Не верил?

— Верил. Но совсем не так, как привыкли понимать это люди.

— Объясните.

Я немного подумал.

— Посмотрите вокруг. Каждый человек просит. Дай здоровья. Дай денег. Дай победу. Дай счастье. Дай дождь. Дай урожай. Дай… Дай… Дай…

Доктор молча слушал.

— Но ведь если человек не меняется сам… какой смысл просить изменить мир вокруг него?

Он ничего не ответил. Я продолжил:

— Мне кажется, именно поэтому Христос почти никогда не молился. Он не просил Бога сделать за людей то, что они должны сделать сами. Он учил не просить, он учил становиться.

Доктор задумчиво потер подбородок.

— Тогда что же для него была молитва?

— Наверное… сам разговор с собственной совестью. Не просьба, не сделка. Не попытка перекричать остальных. А честный взгляд внутрь себя. Если человек после молитвы остаётся прежним, значит, это были всего лишь красивые слова.

Доктор надолго задумался. Потом негромко произнёс:

— Вы понимаете, что после такой книги верующие вас возненавидят?

Я пожал плечами.

— Если человек испугается вопроса, значит, он и без моей книги не слишком был уверен в своём ответе.

Доктор со вздохом закрыл тетрадь.

— Ладно. Пишите дальше.

— Вам настолько интересно узнать, чем закончится история?

Доктор покачал головой.

— Историю Христа я и так знаю.

— Тогда что вас интересует?

Он посмотрел на меня внимательно.

— Я пытаюсь понять, откуда она взялась у тебя.

И вот на этот вопрос у меня ответа не было.

Глава 4. Креститель

Мы остановились в небольшом городке Вифсаида, неподалеку от озера.

Место было шумное, прибрежное, сюда стекались рыбаки, торговцы и те, кто жил с дороги.

Дом, где нас приютили, стоял чуть в стороне от главной улицы. Хозяин был человеком простым, но добрым — из тех, кто не задает лишних вопросов, если видит усталых путников у порога.

К вечеру во дворе уже горел огонь. Кто-то чистил рыбу, кто-то резал хлеб, кто-то просто сидел, глядя в пламя, будто пытался в нем что-то увидеть о себе самом.

И вот тогда появился он. Я заметил его не сразу. Он стоял у забора, чуть поодаль, в пыли с дороги. Молодой, крепкий, с руками человека, привыкшего к камню. Не рыбак, это чувствовалось сразу. Такие руки не пахнут сетью и рыбой — они пахнут известью и пылью строек. Он наблюдал за нами, но не подходил.

— Кто это? — тихо спросил Андрей.

Я посмотрел в его сторону.

— Пусть подойдет сам.

Он подошел не сразу. Сначала дождался, пока кто-то из местных ушел, потом шагнул ближе.

— Меня зовут Филипп, — сказал он. — Я из этого города. Работаю на стройке.

Никто ничего не ответил сразу. Он посмотрел на нас, потом на еду. И снова на меня.

— Можно спросить?

Я кивнул. Он помолчал, подбирая слова.

— Вы странные.

— В каком смысле?

— Вы не похожи на тех, кто живет рядом. Не похожи на торговцев, не похожи на жрецов и не похожи на нищих.

Он усмехнулся, но без уверенности.

— Но при этом вы… как будто свободные.

Симон фыркнул.

— Свободные?

— Да.

— Попробовал бы ты не работать — посмотрел бы, насколько ты свободный.

Филипп не ответил, он смотрел на меня и в этом взгляде было что-то знакомое. Не вера, не уверенность, а скорее усталый вопрос.

— Скажи, — наконец сказал он, — а как вы живете? Вот так… постоянно в дороге?

Я не торопясь отломил кусок хлеба.

— А ты видел птиц?

Он моргнул.

— Птиц?

— Да. Конечно видел.

— Они пашут?

Филипп нахмурился.

— Нет.

— Жнут?

— Я не понимаю…

— И все же они сыты?

Он усмехнулся.

— Бывают сыты.

— Бывают, — повторил я.

— А бывают и нет.

— Бывают и нет.

Я кивнул.

— Но ты не видел, чтобы они строили амбары на завтра.

Филипп молчал. Андрей смотрел на меня так, будто уже догадывался, куда я веду.

— Я не говорю, что не нужно работать, — продолжил я. — И не говорю, что завтрашнего дня нет. Но скажи мне… сколько ты уже работаешь на своей стройке?

Филипп пожал плечами.

— Давно.

— И стало ли спокойнее? Перестал ли ты беспокоиться о завтрашнем дне?

Он чуть усмехнулся.

— Нет.

— Вот и ответ.

Я посмотрел на огонь.

— Птицы не живут без заботы о дне завтрашнем. Они просто не делают из этой заботы хозяина над собой. Поэтому да, ты прав, в чем-то мы свободнее, чем ты.

Наступила пауза. Филипп сел чуть ближе, но все еще не совсем с нами.

— А если еды не будет? — спросил он.

— Тогда не будет.

— И вы не боитесь?

Симон хотел что-то сказать, но я остановил его взглядом.

— Боимся, — ответил я спокойно. — Как все. Но страх не должен решать, куда ты идешь.

Филипп опустил взгляд. Некоторое время молчал, переваривая услышанное, потом спросил тише:

— А можно… с вами?

Симон хмыкнул, Андрей усмехнулся, а Матвей, как обычно, ничего не сказал, но внимательно наблюдал. Я посмотрел на Филиппа.

— Дорога не держит никого. И не обещает ничего.

Филипп кивнул.

— Я понимаю.

— Нет, — сказал я. — Пока нет.

Он поднял глаза.

— Но я пойму?

Я улыбнулся.

— Если пойдешь.

Он выдохнул, будто принял решение, которое давно уже было принято внутри него.

— Тогда я иду.

И в этот момент он уже не выглядел строителем. И не выглядел случайным человеком у забора.

Просто еще один, кто услышал разговор и понял, что назад он уже не очень хочет.

***

Мы остановились у реки недалеко от дороги. Вода была холодной, прозрачной, с быстрым течением. После пыли и жары это казалось почти подарком. Все сразу разошлись по берегу. Кто-то мыл руки, кто-то стирал одежду, кто-то просто сидел, опустив ноги в воду. И в этом коротком спокойствии вдруг снова возникло то, что я уже начинал узнавать в людях слишком хорошо.

Спор.

— Я вчера дежурил, — сказал Андрей.

— Ты дежурил вечером, — ответил Симон. — А ночь была моя очередь.

— Ночь я не трогал, я устал.

— Мы все устали.

Голос стал резче. Филипп поднял голову от воды.

— Подождите…

Но его уже не слушали. Матвей молча отряхивал руки, наблюдая, как спор начинает разрастаться. Даже Нафанаил, обычно тихий, что-то буркнул про несправедливость. Я сидел чуть в стороне. Слушал, почти без удивления. Проблема всегда появляется одинаково. Сначала люди объединяются словами. Потом начинают жить вместе. А потом выясняется, что слово «вместе» каждый понимает по-своему.

— Достаточно, — сказал я.

Не громко, но так, чтобы услышали. Спор затих не сразу, но затух.

— Мы договорились о дежурстве, — продолжил я. — Значит, оно будет.

— Но кто первый? — спросил Андрей.

Я пожал плечами.

— Это не имеет значения.

— Как это не имеет? — Симон уже снова начинал заводиться.

— Очень просто.

Если никто не хочет начинать, значит, никто не понял, зачем это нужно. Они переглянулись. Филипп тихо сказал:

— Я могу первый.

Все посмотрели на него: он не выглядел уверенным, но и не спорил, а просто сказал. И это почему-то остановило остальных лучше любых слов. Симон хмыкнул.

— Ладно. Тогда после него я. Потом Андрей. Потом остальные.

Так оно и пошло. Я смотрел на них и думал, что люди легко идут за словами о свободе, но гораздо труднее учатся этой свободой пользоваться.

Позже, когда мы снова тронулись в путь, я поймал себя на простой мысли. Собирать людей оказалось не самым сложным. Я даже ничего для этого не делал специально, но стал привыкать, что теперь скитаюсь не один. Сложнее было не потерять их в самом процессе. И, возможно, именно для этого им был нужен не только тот, кто говорит.

Но и тот, кто хотя бы пытается удержать порядок в том, что неизбежно начинает расползаться.

***

Речка была той же, но настроение — совсем другим. Людей почти не было. Лишь несколько костров, пара странников и шум воды, который казался громче обычного. Я заметил его сразу. Иоанн Креститель стоял у воды, как будто никуда и не уходил с прошлого раза. Он повернулся, и на мгновение в его взгляде исчезла вся жесткость, которую я помнил.

— Ты пришел, — сказал он.

— Я не уходил, — ответил я.

Он усмехнулся. И впервые за долгое время шагнул навстречу. Мы не пожали руки — просто встретились так, как встречаются люди, которые уже слишком много понимают друг о друге.

— Ты стал собирать вокруг себя людей, — сказал он.

— Они сами собираются, — ответил я.

— Это ты так говоришь.

— А ты?

Он пожал плечами.

— Я зову их остановиться. Очиститься, вернуться к простому.

Я посмотрел на воду.

— А если человек не грязный?

Он усмехнулся, но без насмешки.

— Тогда он просто еще не видел себя.

Мы сели ближе к огню и разговор пошел легче, чем раньше. Как будто между нами исчезло то напряжение, которое обычно возникает у людей, уверенных, что они несут истину.

— Человек изначально испорчен, — сказал он спокойно. — Так устроен мир. Если не давить на него, он уходит в хаос.

Я покачал головой.

— Человек не испорчен. Он просто не понимает, что делает.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— И ты думаешь, это понимание спасает?

— Не спасает, но меняет направление.

Пауза была короткой, но плотной. В ней не было спора, только разница подходов.

— Ты все еще веришь, что можно изменить человека словом? — спросил он.

— Я видел, что слово уже меняло людей.

— Не всех.

— Конечно. Но и страх не меняет всех.

Он кивнул, как будто принял этот ответ, но не согласился с ним до конца.

— У тебя стало больше людей, — сказал он.

— У тебя тоже.

— Мои идут за очищением.

— Мои — за пониманием.

Он улыбнулся.

— А куда они придут?

Я пожал плечами.

— К себе.

***

В тот вечер мы сидели у самой воды. Ученики постепенно затихли: кто-то спал, кто-то дремал возле костра. Лишь мы с Иоанном продолжали говорить. Он смотрел на течение. Я бросал в воду мелкие камешки.

— Скажи мне, Иешуа, — произнес он наконец. — Что такое свобода?

— Не знаю.

Он усмехнулся.

— Ты единственный человек из всех, кого я встречал, который отвечает «не знаю» прежде, чем начинает рассуждать.

— Потому что обычно люди сначала придумывают ответ, а потом пытаются подогнать под него мир.

Он кивнул.

— И все же?

Я немного подумал.

— Свобода — это когда человеком перестает управлять то, чего он сам не замечает.

— Например?

— Страх. Жадность. Гнев. Тщеславие. Привычки. Убеждения.

Иоанн покачал головой.

— Нет. Это следствия. Причина глубже. Мне видится это так: человек рождается испорченным, поэтому всю жизнь вынужден бороться с собой.

Я улыбнулся. Этот спор был старше нас обоих.

— А я думаю иначе.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.