Лотос Серебристый

Глава 1 Дочери дома Марэ

Наш дом стоял над рекой, на склоне изумрудного холма, среди тростниковых полей и густых садов, где по вечерам так сильно пахло жасмином, влажной землей и цветущими апельсиновыми деревьями, что у меня начинала кружиться голова. Ниже, у самой воды, одна за другой скользили лодки с длинными узкими носами, украшенные пальмовыми листьями, венками из лотосов и тонкими струйками благовонного дыма. На закате река всегда казалась мне живой — не просто широкой полосой темной воды, а существом, которое дышит, слушает и помнит.

Днем жара придавливала к земле всё: людей, собак, листья, даже мысли. Но к вечеру воздух смягчался, тени удлинялись, и мир вокруг нашего дома словно выдыхал после долгого изнурительного дня. Именно в этот час мы с Джией любили прятаться в белой садовой беседке, почти скрытой за цветущими кустами и широкими листьями тропических лиан. Беседка стояла чуть в стороне от главного дома, и если повезет, можно было успеть побыть там вдвоем до того, как начнутся отцовские распоряжения, семейный ужин и разговоры, в которых от нас требовалось больше молчания, чем слов.

В тот вечер на круглом столе уже были расставлены подносы с едой. Серебряные крышки блестели в свете ламп, стеклянные кувшины с охлажденной розовой водой покрылись мелкой испариной, на длинных блюдах лежали фрукты, ломтики жареной утки, рис, зелень и острый салат из зеленой папайи.

Джия, едва вдохнув его аромат, мечтательно прикрыла глаза.

— Мак хунг, — протянула она с таким счастьем, будто речь шла не о простом салате, а о спасении души. — Мой любимый.

Не дожидаясь ни отца, ни Даниэля, ни даже разрешения, она быстро сунула пальцы в блюдо и отправила в рот ломтик пряной папайи.

Пея, стоявшая у входа в беседку с видом стража древнего порядка, ахнула так, словно Джия совершила святотатство.

— Госпожа! Кхуаам боай! — всплеснула она руками. — Не дождавшись мужчин! Разве так ведут себя чаонинг?

Для Пеи, старой лаоски, воспитавшей нас обеих почти с колыбели, непочтение к отцу и старшим было не просто дурной манерой, а почти грехом, за который непременно последует наказание — если не от людей, то от судьбы.

Джия только рассмеялась.

— Я всего лишь попробовала немного. Не будь букой, Пея.

Нянька неодобрительно покачала головой, бормоча себе под нос что-то о распущенных девочках, которых слишком баловали и слишком мало учили страху перед миром. Я невольно улыбнулась.

Пея вечно пыталась слепить из нас образцовых молодых дам — скромных, почтительных, умеющих опускать глаза и вовремя молчать. Возможно, в ее представлении именно этого хотела бы наша мать.

Когда я думала о матери, мне всегда казалось, что даже смерть не смогла бы заставить ее жить по чьему-то готовому правилу.

Кашви Марэ умерла, когда я была совсем маленькой, и все же в доме до сих пор оставалось слишком много ее — в шкатулках с благовониями, в тонких индийских тканях, в старых фотографиях, в некоторых словах Пеи, в моем любимом красном сари, которое когда-то принадлежало ей. Мать была наполовину индианкой, наполовину лаоской; отец — французом до кончиков ногтей, человеком, верившим в порядок, капитал и власть над всем, что можно пересчитать или подчинить.

Но как следовало воспитывать таких дочерей, как мы с Джией, не знал, по-моему, даже он сам.

Половина прислуги в доме говорила на лаосском, другая на хинди или плохом французском. Наши учителя были французами и англичанами. Отец требовал от нас европейских манер, Пея — восточной скромности, а мать, если верить обрывкам воспоминаний и чужим рассказам, учила бы нас, наверное, просто быть самими собой. В итоге мы выросли образованными, избалованными, хорошо одетыми и слишком наивными для того мира, в котором жили.

Я сидела, закинув ногу на ногу, и лениво водила пальцем по запотевшему стеклу бокала, когда Пея внезапно развернулась уже ко мне.

— Госпожа Киара, сядьте как следует! — велела она. — Вам еще новую жизнь носить, а вы так сидите, словно мальчишка.

Я скорчила гримасу, но ноги все же опустила.

Джия тут же подмигнула мне, и я не выдержала — прыснула со смеху.

Именно в этот момент в беседку вошли отец и Даниэль.

Мы с сестрой мгновенно выпрямились, точно нас дернули за невидимые нити.

Отец шел первым. Высокий, широкоплечий, уже слегка поседевший, в безупречно белом летнем костюме из тонкой ткани, которую производили на его предприятиях. Даже в вечерней жаре он выглядел собранным, сухим и властным, словно никакой климат не имел права диктовать ему свои законы. За ним следовал Даниэль.

Он недавно вернулся из Оксфорда и с первого же дня вел себя так, будто Лаос — это досадная остановка в его настоящей жизни, а наш дом — место, к которому он принадлежит лишь по ошибке. Он стал еще красивее, чем прежде, если только красоту можно было разглядеть сквозь усталость, скуку и вечно напряженный блеск глаз. От него пахло дорогим табаком, одеколоном и чем-то неуловимо опасным, как от человека, который слишком привык искать развлечения там, где другим мерещится пропасть.

Они вошли в разгаре спора.

— Исключено, Даниэль, — резко произнес отец, подходя к столу. — Я уже говорил тебе: я не дам денег на покупку этих рисовых полей. Это убыточное дело.

— Но, папа, я всё просчитал, — горячо возразил брат. — Если сейчас купить земли в долине реки Вонг и засеять их до начала следующего сезона, через год они принесут колоссальную прибыль.

Отец тяжело опустился в плетеное кресло и промокнул лоб платком.

— В той провинции недавно была эпидемия. Люди умирали семьями. Землевладельцы понесли убытки, а ты говоришь мне о выгоде, будто деньги вырастают из воздуха. Довольно. Я больше не желаю обсуждать это.

По лицу Даниэля было видно, что он готов спорить дальше, и именно поэтому отец прервал его таким тоном.

— Ты никогда не слушаешь моего мнения! — вспыхнул брат. — Я твой единственный сын, а ты обращаешься со мной так, будто я пустое место. Зачем тогда вообще требовал, чтобы я вернулся в эту дыру? Лучше бы я остался в Англии.

Его глаза блеснули нездоровым, лихорадочным светом. Я украдкой посмотрела на Джию: она застыла, как всегда за такими разговорами, стараясь быть незаметной.

— Я потребовал твоего возвращения, потому что место моего сына здесь, — холодно сказал отец. — В доме Марэ. На земле Марэ. А не в английских клубах, игорных комнатах и сомнительных компаниях.

Слуга по знаку отца шагнул вперед и начал подавать ужин. Он налил нам розовую воду со льдом, разложил по тарелкам еду, а затем поставил перед Даниэлем глубокую миску с рыбным супом.

Брат брезгливо сморщился.

— О нет, Тонтават, убери это от меня. Терпеть не могу.

И прежде, чем кто-либо успел остановить его, толкнул тарелку так, что та с грохотом полетела вниз и разбилась у босых ног слуги. Брызги супа попали на белые мокасины Даниэля.

Он резко отодвинул стул и поднялся.

— С вашего позволения, отец, я лучше поужинаю в городе.

И, не дожидаясь ответа, вышел из беседки.

Через минуту издали донесся рокот мотора его нового автомобиля, слишком дорогой игрушки, подаренной отцом на окончание университета. Звук удалялся по дорожке, а мы с Джией сидели, не смея поднять глаз.

Отец разрезал ножом кусок утки и пробормотал:

— Молокосос.

Такие сцены в нашем доме больше не были редкостью. В последние недели почти каждый день приносил новую ссору.

Долгое молчание первой нарушила Джия.

— Папа… чем так недоволен брат?

Отец жевал медленно, зло и сосредоточенно. Потом поднял глаза на нее.

— Ваш брат идиот. Вот в чем дело, Джия. Он воображает, что, раз окончил Оксфорд, уже способен руководить хозяйством. Но там его научили только транжирить деньги, пить и водиться с дрянными людьми. Он хочет сразу вложить большую сумму в предприятие, которое не сулит ничего, кроме проблем. Кто так ведет дела? Особенно теперь, когда с нью-йоркскими биржами творится черт знает что.

Мы с Джией переглянулись.

Когда отец начинал говорить о рынке, убытках и деловых рисках, лучше всего было молчать.

Остаток ужина прошел почти без слов. Только цикады трещали в темнеющем саду, да Пея бесшумно следила, чтобы слуги не ошиблись ни в одном движении.

Отец поел быстро, отложил салфетку и поднялся.

— Завтра у нас званый обед. Приедут важные гости и партнеры.

Он посмотрел прямо на Джию.

— Оденься хорошо. Никаких сари и местных тряпок. Наденешь одно из платьев, которые я привез из Вьентьяна. Ты должна выглядеть достойно.

Последние слова он произнес с особым нажимом.

Я увидела, как у сестры дрогнули губы.

— Зачем, отец? — почти шепотом спросила она.

— Потому что среди гостей будет один господин. Американец. Рой Томпсон. Очень состоятельный человек. Сделал состояние на каучуке в Бразилии. Если нам удастся заключить с ним союз, это поможет решить многие трудности, особенно после пожара на тростниковых полях.

Он сделал короткую паузу.

— Он холост.

Джия побледнела так заметно, что даже Пея насторожилась.

— И при чем здесь я? — ее глаза засверкали.

— Тебе двадцать два, — спокойно ответил отец. — В твоем возрасте твоя мать уже ждала третьего ребенка.

Джия вскочила так резко, что кресло качнулось.

— Я не знала, что ты настолько… старомоден, папа.

Отец опасно сощурился.

— Старомоден?

— Да! — голос ее дрожал. — Ты сам воспитывал нас иначе. Учил читать, говорить по-французски и по-английски, интересоваться миром. Ты позволял нам думать. А теперь вдруг решил, что женщина должна только удачно выйти замуж и рожать детей?

Я быстро поднялась и подошла к ней, чувствуя, как в воздухе сгущается гроза.

— Джия…

Но она уже не могла остановиться.

— Какая девушка сейчас, в конце двадцатых, выходит замуж только потому, что так удобнее ее отцу?

Отец побледнел от гнева, хотя голос его остался почти ровным.

— Большинство умных девушек делает именно то, что полезно их семье.

— Значит, ты собираешься выдать меня за этого американца? Теперь ты торгуешь мной, как какой-то рабыней с рынка?!

— Я не торгую тобой, лишь собираюсь познакомить тебя с человеком, который может стать для тебя выгодной партией. Постарайся ему понравиться. Пока только это.

Он направился к выходу.

— Сколько ему лет? — спросила Джия в спину.

Отец не обернулся.

— Пятьдесят два.

Когда он ушел, Джия медленно опустилась на пол беседки и закрыла лицо руками.

— Это конец, Киара… конец…

Я села рядом с ней и обняла за плечи.

— Нет, Джи. Не говори так. Отец еще ничего не решил окончательно.

— Ты сама не веришь в то, что говоришь.

Она отняла руки от лица. Щеки ее были мокры от слез.

— Если он что-то задумал, он этого добьется. Ты знаешь это не хуже меня.

Я знала.

Характер Эдмонда Марэ был известен всем, кто зависел от него хоть в чем-то. Жесткий, упрямый, властный, порой безжалостный, наверное, именно поэтому он и стал одним из тех людей, чьи имена в Индокитае произносили с уважением, завистью или страхом.

Но от знания не становилось легче.

Пея помогла Джии подняться и, ворча о том, что плакать на полу дурная примета, увела ее в дом. Я еще ненадолго задержалась в беседке одна.

Сад уже утонул в темноте, только вдоль дорожек горели лампы. Где-то вдали перекликались ночные птицы. От реки тянуло прохладой и запахом ила. За деревьями мерцали огни лодок.

Мне казалось, будто весь наш дом — с белыми стенами, черепичной крышей, широкими галереями, тростниковыми полями, конюшнями, складами и слугами, замер в ожидании чего-то страшного, неведомого, затаившегося вдали.

Этой ночью я долго не могла уснуть.

Благовония, которые Пея жгла у дверей, наполняли комнату сладким, тяжелым запахом. Москитная сетка над кроватью тихо колыхалась от слабого ветерка. Я сидела на широком балконе и смотрела на огромную луну, серебрившую реку, когда в дверь тихо постучали.

— Не спишь?

Это была Джия в длинной белой ночной рубашке, с распущенными волосами и глазами, распухшими от слез.

— Конечно нет. Иди сюда, - обрадовалась я ей.

Она вошла, и мы вместе легли поверх покрывала, опустив вокруг кровати москитную сетку, как будто она могла защитить нас не только от насекомых, но и от всего остального.

Некоторое время мы молчали.

Потом Джия тихо сказала:

— Может, мне сбежать?

Я повернула к ней голову.

— Куда?

— Куда угодно. На паром. В Сайгон. В Индию. К тетушке Чарви.

Я не удержалась от улыбки.

— Тетушка Чарви выдаст тебя замуж еще быстрее, чем отец.

Джия фыркнула сквозь слезы.

— Тогда сбежим вместе.

— Вот это уже больше похоже на хороший план.

Она слабо рассмеялась, потом снова посерьезнела.

— Я хотела другой жизни, Киара. Хотела уехать в Америку. Или хотя бы в Европу. Хотела быть самостоятельной. Теперь женщины могут жить иначе. Не только как жены и матери.

— А как же любовь? — спросила я прежде, чем успела остановить себя.

Джия сразу повернулась ко мне и, несмотря на все свое горе, расхохоталась.

— О, сестренка, ты снова перечитала французских романов.

Я почувствовала, как у меня вспыхнули щеки, и толкнула ее локтем.

— А ты стала невыносима.

— Зато ты еще веришь, что на свете бывают мужчины, которые влюбляются не в приданое.

Мы обе замолчали, но уже не так тяжело, как прежде. Иногда одного только смеха было достаточно, чтобы не дать страху окончательно овладеть сердцем.

Через некоторое время Джия прижалась ко мне.

— Мне страшно, — призналась она уже совсем тихо.

Я обняла ее крепче.

— Я с тобой.

Не знаю, поверила ли она, что этого достаточно. Но вскоре ее дыхание стало ровнее. Я погасила лампу, и мы уснули под шелест пальм за окном и далекий шум реки.

Глава 2 Нападение тигра

Утром дом Марэ просыпался неохотно, словно и сам не желал выпускать наружу всё, что скопилось в нем за ночь: недосказанные слова, слезы Джии, гнев отца, горький осадок после очередной ссоры с Даниэлем. Казалось бы, с первыми лучами солнца всё должно было стать проще, яснее, легче, но в Лаосе утро редко приносило прохладу душе, даже если дарило ее телу.

Я проснулась рано, задолго до звонка на завтрак.

Сначала лежала неподвижно, глядя сквозь прозрачную москитную сетку на побледневший балдахин, потом перевела взгляд на пустое место рядом. Джия ушла к себе еще до рассвета, стараясь не разбудить меня, но в комнате все еще оставалось ощущение ее ночного присутствия: примятый край покрывала, тонкий запах жасминового масла в волосах, тихая тревога, которой было слишком много для одного утра.

Снаружи уже слышались звуки начинающегося дня: плеск воды в медных кувшинах, голоса слуг во дворе, отдаленное покашливание конюха, крик птицы в манговом саду. Где-то за домом, со стороны полей, тянулся сладковато-зеленый запах тростника, нагретого ранним солнцем. Воздух был еще терпимым, но я знала: через час он станет густым и тяжелым, и всё вокруг снова начнет жить в полусне, ожидая вечера.

Я села на постели и опустила босые ноги на прохладный пол.

Сон не принес мне покоя. Я слишком ясно помнила лицо Джии, когда отец назвал возраст Роя Томпсона. Пятьдесят два. Сухая, безжалостная цифра. Для отца — всего лишь обстоятельство. Для Джии — приговор.

Я подошла к окну и отодвинула ставню.

Река блестела между пальмами так ярко, что приходилось щуриться. Над водой уже поднимался легкий золотистый пар, а у берега женщины в темных саронгах полоскали белье, смеясь о чем-то своем. У них были сильные руки, загорелые шеи, привычка двигаться без спешки, будто время в этом краю принадлежало не часам, а солнцу и воде.

Иногда мне казалось, что они свободнее меня.

За спиной скрипнула дверь.

Это была Пея. Она вошла беззвучно, как всегда, с медным тазом для умывания, полотенцем и тем самым выражением лица, которое означало: мир еще не рухнул, но движется в неверном направлении.

— Джия завтракала? — спросила я.

Пея покачала головой.

— Выпила чай. Ничего не ест. Плакала ночью?

— Да.

Нянька тихо цокнула языком.

— Слезы красивую девушку не красят. Особенно если на нее собираются смотреть богатые мужчины.

Я резко обернулась.

— Пея!

— Старая Пея все знает. Нет-нет, чаонинг Киара, ваша нянька старая, но не слепая.

В ее голосе не было дерзости, только усталое знание жизни.

Я плеснула себе в лицо прохладной воды и, выпрямившись, посмотрела на свое отражение в зеркале. Темные волосы рассыпались по плечам, зеленые глаза казались слишком большими на бледном от недосыпа лице.

— Пея, — сказала я уже мягче, — ты поведешь сегодня женщин в храм?

Она взглянула на меня в зеркало.

— Да, госпожа. Сегодня будут подношения монахам у речного храма.

— Я пойду с тобой.

— Это мудрое решение, - одобрила нянька, расчесывая мои волосы черепаховым гребнем, - я попрошу месье Марэ позволения взять вас с собой.

Когда Пея расчесывала мне волосы, я всегда невольно вспоминала мать.

У нее были такие же длинные, тяжелые волосы, пахнущие жасмином и чем-то терпким, что я так и не научилась различать. Иногда мне казалось, что я помню ее руки, прохладные, тонкие, с кольцами на пальцах. Иногда — что ее смех. Но чаще всего память обманывала меня, и я понимала, что люблю не столько саму мать, сколько то, что осталось от нее во мне и вокруг меня.

— Госпожа думает о госпоже Кашви, — тихо произнесла Пея.

— Откуда ты знаешь? – вздрогнула я от неожиданности.

— В такие минуты у чаонинг Киары лицо становится очень спокойным

Я встретилась с ней взглядом в зеркале.

— Расскажи мне о ней.

Тонкие губы Пеи коснулась слабая улыбка.

— Покойная госпожа была подобна самому прекрасному цветку в небесных садах. Когда месье Марэ впервые увидел ее в Индии, она была в красном сари и даже не повернула голову, хотя вокруг все женщины уже смотрели только на него.

Я улыбнулась.

— Это на нее похоже.

Пея остановилась, провела ладонью по моим волосам и негромко сказала:

— Чаонинг Киара больше похожа на нее, чем думает твой отец. И это его пугает.

Я не успела ответить — во дворе раздался звон колокольчика, созывавшего нас к завтраку.

Отец уже сидел за столом на восточной веранде, разворачивая газету. Рядом с его чашкой кофе лежали очки, серебряный нож для писем и дымящаяся сигара из местного табака. Лицо у него было мрачнее обычного. Даниэль, разумеется, не появился.

Джия сидела напротив, в светлом утреннем платье, бледная и слишком тихая.

Я заняла свое место рядом с ней.

Некоторое время слышен был только шелест газетной бумаги, звон ложечки о фарфор и далекий гул насекомых в саду. Потом Пея, подливая отцу кофе, осторожно проговорила:

— Господин, позвольте мне взять чаонинг Джию и Киару на подношение даров монахам?

Отец не сразу оторвался от газеты.

— Глупости. Мы не буддисты, чтобы участвовать в подобных ритуалах.

Он перевернул страницу и нахмурился сильнее.

— Черт знает что творится на рынках.

Потом, будто продолжая разговор сам с собой, добавил:

— Но до настоящего обвала, надеюсь, не дойдет. Сегодня утром говорил с Уильямсом. Он считает, что власти вмешаются и удержат ситуацию.

Я взглянула на Джию. Она сидела, опустив глаза в тарелку, и рассеянно крошила тост, будто слова о рынках и власти доносились к ней из другого мира.

— Можно мы все же пойдем с Пеей? — спросила я. — Мы с Джией сплели венки из жасмина. Как мама нас учила.

Отец наконец поднял взгляд от газеты.

Он всегда менялся, когда слышал упоминание о матери. Не сильно, почти незаметно, но я видела: что-то в его лице становилось жестче, словно он закрывал внутри какую-то дверь.

— Ты можешь пойти, — сказал он после паузы. — Джия останется. Ей нужно готовиться к обеду.

Сестра едва заметно вздрогнула.

Я почувствовала укол вины. Мне хотелось возразить, сказать, что после вчерашнего ей как раз полезнее было бы уйти из дома хоть на час, спрятаться от мыслей, от ожидания, от страха перед незнакомым американцем. Но спорить при таком выражении лица отца было бесполезно.

— Да, отец, — тихо сказала Джия.

После завтрака я поднялась к себе в комнату и надела чоли, юбку павадаи, и далее красное сари любимое мамино.

Теперь эта одежда была мне в пору. Еще в прошлую зиму на праздник Тет приходилось ушивать чоли в груди. Теперь же я стала старше, и оно сидело идеально. Взяла плетенную тростниковую корзинку с подношением и венками жасмина и поспешила вниз.

Пея уже ждала меня. В ее корзинке лежали венки из жасмина, рис, свечи, фрукты и маленькие палочки благовоний.

Когда мы вышли из дома, солнце поднялось уже высоко, но день еще не успел стать мучительным. Сад был полон света. Влажная зелень сияла так ярко, что больно было смотреть. Работники на дальних дорожках снимали передо мной шляпы, а женщины-лаоски улыбались Пее и мне, кланяясь с той доброжелательной почтительностью, к которой я привыкла с детства, но которую никогда не могла принять спокойно.

Прямо за рекой, недалеко от полей, стоял буддийский храм, построенный на деньги моего отца.

Эдмонд Марэ отлично понимал, что щедрость к местным святыням возвращается сторицей — уважением, покоем, лояльностью рабочих и хорошей репутацией. Ему не нужно было верить в Будду, чтобы платить за золоченую кровлю и ремонт ступеней.

У храма собралось уже много людей.

Женщины в ярких саронгах держали корзины с рисом и фруктами, дети жались к их юбкам, старики сидели в тени у стены, а над всем этим поднимался легкий, терпкий дым благовоний. Лысые монахи в шафрановых одеждах двигались неспешно и бесшумно, как если бы сама жара уважала их больше, чем прочих людей.

В своем красном сари я всегда выглядела здесь немного чужой.

Лаосские женщины носили длинные саронги, сабаи через плечо, ткани других линий и складок. Но за много лет все привыкли, что сначала госпожа Кашви, а потом и ее младшая дочь приходят на праздники в индийском. Люди давно перестали удивляться. Или просто были слишком вежливы, чтобы показывать это.

Пея молилась долго и сосредоточенно.

Я вдыхала полной грудью жасминовый аромат, руки были сложены на груди в молитве. Мне хотелось мира в наш дом. Чтобы сестра стала счастливой, пошла бы тем путем, какой выберет сама, а не который ей навязал отец. Вспоминала мать, просила ее благословений. А для себя? Чего я хотела? Открыть этот мир. Не сидеть взаперти. Отправиться в путешествие. Да. Это.

Мне хотелось увидеть мир за пределами нашего дома, наших полей и приемов. Хотелось плыть куда-нибудь вниз по реке, потом дальше — в Сайгон, в Калькутту, в Париж, всё равно куда, лишь бы не прожить жизнь в ожидании того, что однажды за меня решат всё самое важное. Но вслух я не признавалась в этом даже себе. Такие желания казались слишком огромными, чтобы помещаться в молитве.

Когда подношения закончились и женщины стали расходиться, Пея подошла ко мне.

— Чаонинг, посетим еще отдаленную статую Будды? - спросила меня Пея.

— Той, что у леса?

— Да. Я обещала возжечь там благовония.

Я кивнула.

День и вправду был чудесный. Река искрилась так ярко, что казалась полосой расплавленного металла, над полями плыл легкий дымок, а в воздухе висел запах нагретой зелени. Мы взяли корзинки и пошли по узкой тропе, уходившей в сторону деревьев.

Чем дальше от храма, тем тише становилось вокруг.

Шум голосов остался позади. Ветер почти стих. Только где-то в кронах время от времени вскрикивала птица, да сухая трава шуршала под нашими ногами.

Дальняя статуя Будды стояла на небольшом каменном возвышении, почти у самой кромки леса. Здесь было меньше людей, меньше цветов, меньше порядка. У подножия лежали старые венки, потухшие палочки благовоний и огарки свечей, расплавленные жарой.

Пея опустилась на колени и зашептала молитву.

Я поставила корзинку рядом, поправила край сари и огляделась.

Лес начинался совсем близко: темный, душный, полный теней, огромных листьев и шорохов. Днем он казался менее страшным, чем по вечерам, но все равно в нем было что-то настороженное, как в звере, который спит с открытым глазом.

Именно тогда я заметила движение в кустах.

Сначала мне показалось, что это солнечный блик скользнул по листьям, но потом между ветвями мелькнул длинный переливчатый хвост.

Павлин.

Настоящий, изумрудно-синий, с тяжелым шлейфом перьев, мерцающих зеленью и бронзой.

Я даже ахнула от неожиданности.

— Пея, смотри…

Но она продолжала молиться, не слыша меня.

Я шагнула вперед, потом еще раз. Совсем немного. Только посмотреть ближе.