Лотос Серебристый

Глава 3 Имя, которое звучит как музыка

Я лежала в кровати, обложенная подушками, с холодной повязкой на ноге. Тот тигр пришел из соседнего села, где до этого уже убивал пастухов и поедал скот. Тигр-людоед. Этим же вечером отряд из вооруженных мужчин решили прочесать лес на случай появления шакалов-падальщиков, обычно следовавших за тиграми и питающихся остатками.

Доктор Перес, маленький сухой француз с безупречно подстриженными усами и привычкой разговаривать с женщинами так, словно все мы были слишком впечатлительными существами, чтобы знать правду о собственном теле, осмотрел мою ногу, велел наложить холодную повязку и объявил, что ничего страшного не произошло.

— Растяжение, мадемуазель, — сказал он, щурясь на мою лодыжку. — Несколько дней покоя, и вы снова сможете бегать по лесам наперегонки с тиграми.

Отец только хмуро взглянул на меня при этих словах, а Пея пробормотала что-то про дурные шутки и гнев духов.

К вечеру ногу всё же стянуло тупой болью, и я была вынуждена признать, что доктор, к сожалению, оказался прав: ходить я могла, но каждый шаг отдавался неприятным уколом. Так что к тому часу, когда внизу уже начали собираться гости к обеду, я лежала в своей комнате, обложенная подушками, с влажной повязкой на ноге и чувством, которое нельзя было назвать ни досадой, ни облегчением.

Меня освободили от обязанности спускаться к гостям.

Я не знала, радоваться этому или сердиться.

С одной стороны, мне совсем не хотелось, чтобы на меня глазели люди после сегодняшнего позорного падения в лесу, о котором наверняка уже судачили все от кухарок до приказчиков. С другой, сердце моё мучительно сжималось при мысли, что там, внизу, среди отцовских гостей может быть он.

Тот самый незнакомец в белом костюме, с темно-серыми глазами и таким спокойным голосом, будто тигры, выстрелы и перепуганные девушки были для него чем-то обыденным.

Я закрыла глаза.

Стоило мне сделать это, как я снова видела тонкую полоску голубого галстука, загорелую руку на лакированной дверце автомобиля, взгляд, в котором было внимание — и что-то еще, чего я не успела понять, потому что Пея почти силой утащила меня прочь.

Он, наверное, принял меня за простую лаоску.

Или за странную полукровку, нарядившуюся в чужое сари ради какого-нибудь храма.

От этой мысли мне стало одновременно смешно и обидно.

— Чаонинг Киара, почему вы всё время улыбаетесь?

Я вздрогнула и открыла глаза.

Позади меня стояла Парамита и медленно расчесывала мои волосы. В ее темных глазах плясали насмешливые огоньки.

Парамита была самой красивой девушкой в нашем доме, не той безупречной, фарфоровой красотой, которой любовались европейцы, а живой, теплой, полной света. У нее были густые черные ресницы, гибкая фигура и та мягкость движений, которая почему-то особенно сильно действовала на мужчин. Отец давно оставил ее при доме, не отправляя в поле, и она помогала то мне, то Джии, то Пее, успевая при этом узнавать все новости раньше остальных.

— Разве я улыбаюсь? — спросила я.

— Еще как, — ответила она и кивком указала на зеркало. — Посмотрите сами.

Я повернула голову.

И правда улыбалась.

Улыбка была странная — рассеянная, невольная, будто явилась на лицо сама по себе, без моего разрешения.

— Это ничего не значит, — пробормотала я.

— Конечно, не значит, — с готовностью согласилась Парамита. — Просто чаонинг чуть не съел тигр, а теперь она лежит и улыбается в подушки. Очень обычное дело.

Я метнула в нее грозный взгляд, но она только рассмеялась.

— Уж не повстречала ли госпожа своего хак?

— Что за глупости, — сказала я, чувствуя, как к щекам приливает жар. — Где, по-твоему, я могла его встретить?

Парамита наклонилась ко мне ближе и прошептала с преувеличенной таинственностью:

— Чан видела, как белый господин нес вас на руках. У нас после такого мужчина идет к родителям девушки просить благословения.

— Перестань немедленно.

Я прижала ладони к лицу, которое, наверное, уже пылало.

— Он просто помог мне. Я подвернула ногу.

— Конечно, — кротко сказала Парамита.

Тон ее был таким невинным, что мне немедленно захотелось бросить в нее подушкой.

Вместо этого я протянула руку к вееру.

— Подай мне его.

Она послушно вложила в мои пальцы японский веер и отошла к туалетному столику, чтобы зажечь палочку благовоний.

В этот момент в дверь постучали.

Вернее, только обозначили стук, потому что, не дожидаясь ответа, отец уже вошел в комнату.

Парамита мгновенно выпрямилась и сложила руки на груди. Отец жестом велел ей уйти, и она бесшумно выскользнула за дверь, бросив на меня быстрый, сияющий любопытством взгляд.

— Как нога? — спросил отец, подходя к кровати.

— Лучше, папа.

Он посмотрел на повязку, потом на меня.

— Доктор Перес говорит, ничего серьезного. Пару дней покоя и будешь в порядке.

— Я и сама это чувствую.

— Так кто убил того тигра? Работники болтают каждый свое. Вроде бы это был европеец.

Я кивнула.

—Да, папа. Тигра убил англичанин из револьвера. Он был одет в светлый костюм и управлял кабриолетом

Отец вскинул брови.

— Неужели Фейн! Ну и ну. А почему ничего не сказал? Странные эти англичане.

Чувствую, как начинает сильнее биться сердце.

—Кто он такой, папа?

— Эдвард Фейн. Английский лорд. Приехал сюда недавно. Говорят, скупает рудники на западе и собирается ввязаться в какое-то предприятие с французами. Упрямый человек. И, судя по всему, удачливый.

Имя прозвучало в комнате, и я тихо повторила его про себя.

Эдвард Фейн.

Оно и впрямь было музыкальным — холодным, ровным, чуть чужим.

Отец присел на край кровати и, должно быть, заметил что-то на моем лице, потому что выражение его стало жестче.

— Даже не думай о глупостях, Киара.

Я подняла на него глаза.

— О каких именно?

— О тех, которые ты всегда успеваешь надумать быстрее, чем следует.

Он взял меня пальцами за подбородок, не грубо, но твердо.

— Я знаю таких людей. Особенно англичан, которые вдруг начинают поправлять свои дела в колониях. Он, возможно, храбр, раз полез на тигра, но храбрость еще не делает мужчину подходящей партией.

— А я и не говорила о партиях.

— Пока нет.

Я отвела взгляд, и отец отпустил меня.

— У него есть имя, титул и, скорее всего, большие долги или большие амбиции, — продолжал он. — Такие люди женятся не по сердцу, а по расчету. Если и станет искать жену, то такую, которая принесет капитал, связи и гарантию. Не обольщайся.

Я молчала, водя пальцем по резной ручке веера.

Мне хотелось возразить, сказать, что он ничего не понимает, что один-единственный взгляд иногда говорит больше всех расчетов. Но я слишком хорошо знала: отцу бессмысленно возражать, когда он убежден в своей правоте.

К тому же я не могла признаться даже самой себе, до чего сильно меня задела его сухая, почти деловая оценка того человека, который всего несколько часов назад держал меня на руках так бережно, словно боялся причинить боль.

В дверь снова постучали, и на этот раз, дождавшись разрешения, вошла Джия.

Она замерла на пороге, увидев отца, и быстро опустила глаза.

На ней было платье из светло-зеленого шелка, с модно заниженной талией и узким рядом жемчужных пуговиц на боку. Цвет делал ее лицо еще нежнее, а глаза — ярче. Но даже с румянами на щеках было видно, как она устала.

— Что ты застыла? — сказал отец. — Проходи. Поговори с сестрой. И вразуми ее, раз уж ты старшая.

Джия перевела на меня недоуменный взгляд.

— Да, отец.

Он поднялся.

У самой двери обернулся и бросил, уже почти раздраженно:

— Когда поправишься, поедешь со мной благодарить мистера Фейна. Я не люблю оставаться у кого бы то ни было в долгу.

С этими словами он вышел.

Едва дверь закрылась, я приподнялась на локтях.

— О чем это он?

Но Джия уже подошла к кровати и села рядом, не отвечая.

Только теперь я увидела, что ресницы у нее потемнели от слез, а губы сжаты слишком плотно.

— Как всё прошло? — спросила я тише.

Она пожала плечами.

— Как могло пройти?

— Он был ужасен?

— Нет, — сказала Джия после паузы. — В том-то и дело, что нет.

Это удивило меня так сильно, что я даже забыла на миг о собственных волнениях.

— Рой Томпсон не показался мне чудовищем, — продолжила сестра. — Он вежлив, умен и совсем не похож на тех пошлых стариков, какими я воображала американских богачей. Он почти не отходил от меня, расспрашивал о книгах, о поездках, говорил про Сайгон, про Бразилию… Даже предложил, чтобы после свадьбы я какое-то время жила у него на вилле под Сайгоном, прежде чем мы уедем дальше.

Я осторожно сжала ее руку.

— Но?

Джия повернулась ко мне.

— Но ему пятьдесят два года, Киара.

Голос ее дрогнул.

— Он всего на два года младше отца. Как мне переступить через это? Как представить, что этот человек станет моим мужем?

Глаза ее наполнились слезами, и я, забыв про боль в ноге, придвинулась ближе и обняла ее.

— Джи, не плачь. Пожалуйста. Мне больно смотреть, как ты плачешь.

— А мне больно думать о том, что ждет меня дальше.

Она уткнулась лбом мне в плечо. Я начала гладить ее по волосам, как делала всегда, когда мы были детьми и ей снился дурной сон.

— Может, отец еще передумает, — прошептала я, хотя сама не верила в это.

— Нет, — отозвалась она. — Если он что-то решил, он будет идти до конца.

Некоторое время мы сидели молча.

Потом я вспомнила:

— Папа сказал, что за обедом был мистер Фейн.

Джия чуть отстранилась и посмотрела на меня с таким выражением, что мои щеки снова вспыхнули.

— Был.

— И?

— И он очень красив.

Я отвела взгляд.

— Джия.

— Что? Это правда. Высокий, сдержанный, безупречно вежливый. Из тех мужчин, которые почти ничего не говорят лишнего, но их всё равно замечают сразу.

— Ты нарочно меня мучаешь.

Она впервые за весь вечер чуть заметно улыбнулась.

— А разве ты не хочешь знать?

Я молчала.

— Он много говорил с отцом и с Роем Томпсоном, — продолжала сестра уже серьезнее. — Со мной тоже был очень учтив. Спрашивал, бывала ли я в Англии, люблю ли я крикет… словом, всё, что полагается спрашивать хорошо воспитанному англичанину, чтобы не показаться ни слишком холодным, ни слишком любезным.

— И всё?

— Нет.

Она поколебалась.

— Мне показалось, что они с Даниэлем терпеть друг друга не могут.

Я подняла голову.

— Почему ты так решила?

— Когда отец представил их друг другу, Даниэль протянул ему руку, а мистер Фейн помедлил. Совсем немного, но я заметила. И Даниэль тоже заметил. А потом весь обед они разговаривали так, будто под словами у них спрятаны ножи.

В груди у меня странно похолодело.

— Может, они знали друг друга в Англии?

— Может быть. Отец сказал мне только, что младший брат мистера Фейна когда-то учился вместе с Даниэлем.

Мы обе замолчали, каждая думая о своем.

Мне вдруг вспомнилось, как Эдвард смотрел на меня у храма, как бережно поставил на землю, как снова и снова пытался заговорить, не зная, кто я такая. И рядом с этим воспоминанием слова Джии о скрытой неприязни между ним и Даниэлем звучали странно, тревожно, будто откуда-то издалека донесся первый глухой удар грозы.

— Ты опять улыбаешься, — сказала сестра.

— Нет.

— Да.

— Замолчи.

Джия тихо рассмеялась — не весело, но уже не так безнадежно, как раньше.

— Значит, он тебе понравился.

Я уткнулась лицом в подушку.

— Мы почти не говорили.

— Это не ответ.

— Джия!

— Хорошо, хорошо.

Она легла рядом поверх покрывала, как накануне ночью, и уставилась в потолок.

— Знаешь, если бы мне встретился мужчина, который убил тигра и потом нес меня на руках, я бы, наверное, тоже много о нем думала.

Я толкнула ее плечом, и она снова засмеялась.

Так мы и проговорили до поздней ночи, уже тише, уже без прежних слез, хотя тревога никуда не ушла.

Джия рассказывала о гостях, о сплетнях, привезенных из Вьентьяна и Сайгона, о разговорах мужчин после обеда, которые доносились в гостиную сквозь распахнутые двери. Где-то на севере и востоке опять говорили о волнениях, нападениях на французских чиновников, о каких-то казнях, о мятежных провинциях.

— Адмирал Бушар уверял, что всех зачинщиков уже наказали, — сказала Джия. — Но, по-моему, это только значит, что дальше будет хуже.

— Тебя это правда волнует? — спросила я.

— Не знаю, — честно ответила она. — Но, когда мужчины начинают говорить о спокойствии слишком уверенно, мне всегда кажется, что спокойствие скоро закончится.

Я повернулась к окну.

Над рекой уже взошла луна. Ветер едва шевелил ставни, и в комнате пахло сандалом, воском и чуть уловимой ночной сыростью.

— А мистер Фейн? — спросила я как можно безразличнее.

Джия сразу повернула голову ко мне и хитро сощурилась.

— Что именно мистер Фейн?

— Ничего. Просто… как тебе показалось, какой он?

— Опасный, — ответила она неожиданно.

Я растерялась.

— Почему?

— Потому что слишком хорошо владеет собой. Такие люди редко делают что-то случайно. И все же он показался мне искренним человеком.

Я долго думала над этими словами.

Когда Джия наконец задремала рядом со мной, я еще какое-то время лежала без сна и слушала, как перекликаются в саду ночные птицы.

Эдвард Фейн.

Я повторила это имя беззвучно, одними губами.

И сама не заметила, как снова улыбнулась в темноту.

Глава 4 Новый надсмотрщик

На следующее утро дом снова жил так, словно в нем ничего не случилось.

Слуги скользили по галереям с подносами и кувшинами. На кухне стучали ножи. Из сада тянуло свежестью мокрой травы и тяжелым ароматом цветущих деревьев. Со стороны полей доносились голоса рабочих, редкий окрик надсмотрщика и скрип телег. Всё было как всегда, и все же мне казалось, будто после того тигра мир чуть сдвинулся, только никто, кроме меня, этого пока не замечает.

Нога болела меньше, и после завтрака мне уже позволили спуститься вниз.

Отец сидел в кабинете за высоким резным столом из темного дерева. Комната эта всегда казалась мне слишком тяжелой: зеленые жалюзи, охотничьи литографии на стенах, массивные шкафы с книгами по коммерции и праву, сейф в углу, запах кожи, табака и бумаги. Здесь не было ничего от матери. Всё принадлежало отцу, даже воздух.

Когда мы с Джией вошли, он курил сигару и просматривал какие-то бумаги. Напротив стоял Даниэль, с расстегнутым воротом рубашки и встревоженным выражением лица, которое тот пытался скрыть привычной скучающей насмешкой.

— На следующей неделе мы едем во Вьентьян, — произнес отец, даже не посмотрев на нас. — Губернатор устраивает матч по поло. Будет вся знать.

Он говорил так, словно объявлял не о поездке, а о военной кампании.

Даниэль держал в руках один из отцовских финансовых отчетов и хмурился всё сильнее.

— Отец, — сказал он, — ты вложил почти все деньги, полученные с последней продажи риса, в американские бумаги?

Отец вынул сигару изо рта и неторопливо стряхнул пепел.

— И что с того?

— Так не делают.

В голосе Даниэля звучало раздражение, но под ним я расслышала еще кое-что — настоящее беспокойство.

— Нельзя класть все в одну корзину. Особенно сейчас. Даже в Оксфорде это понимают.

Отец коротко усмехнулся.

— В Оксфорде, как я вижу, тебя научили только красивым словам и сомнительным привычкам. Эти бумаги самые надежные из того, что сейчас есть на рынке. Остальными скоро можно будет разве что подтираться.

Даниэль моргнул.

— Ты что-то знаешь?

Отец не ответил сразу. Только затянулся и выпустил дым в полуоткрытое окно.

Потом наконец поднял взгляд и остановил его на нас с Джией.

— Это не для женских ушей. Ступайте.

Мы одновременно присели в коротком поклоне и вышли так быстро, как только позволяли приличия. Только оказавшись в коридоре, Джия облегченно выдохнула.

— Когда мужчины начинают говорить о деньгах таким тоном, мне всегда хочется бежать куда-нибудь очень далеко.

— В Америку? — спросила я.

— Хотя бы в сад.

Мы обе невольно улыбнулись и пошли по галерее к лестнице, ведущей в заднюю часть дома.

Сад после душного кабинета отца показался мне почти праздником. Воздух здесь был легким, с зеленой прохладой листвы и редкими всплесками света на влажных дорожках. Где-то в манговых кронах перекликались птицы, а из дальней части двора доносилось монотонное постукивание — кто-то чинил ящики для перевозки.

— Чем займемся сегодня? — спросила я.

— Поедем к Тале, — сразу ответила Джия, словно решение давно уже созрело в ней. — Она вернулась из Парижа и наверняка умирает от желания рассказать обо всех, кто там развелся, разорился или завел нового любовника.

— И поставить свои пластинки, — оживилась я. — Если она снова включит чарльстон, я потребую у нее урок.

— Потребуешь? — рассмеялась Джия. — Ты и без того танцуешь так, будто родилась в Нью-Йорке.