От степи до гор

Глава I.

Лучи солнца своей яркостью и настырностью достигли того состояния, когда Семёну спать было уже невмочь. Он взял из-под головы подушку и накрыл ею голову в надежде спастись от слишком яркого солнечного света. Это облегчило его состояние, но на очень короткое время, так как сон уже не шёл, да и просыпающаяся земля летнего утра, с весёлым чириканьем воробьёв и грустным мычанием коров, ко сну не располагала. Скинув с себя подушку и сев на кровать, Семён растянул руки и сильно потянулся. Какой-то непонятной болью ныла спина, а посмотрев на руки, он увидел ссадины. Вспомнил вчерашний день — и от этих неприятных воспоминаний лицо его резко поморщилось. «Интересно, — подумал он и вслух высказался, — что день грядущий нам несёт?» Он любил запоминать и произносить изречения известных людей. Вообще Семён был довольно любознательным и начитанным мальчиком, хотя не всегда получалось читать, и особенно не всегда попадала в руки хорошая книга.

Семён был третьим ребёнком в семье. Старше него были сестра и брат. Сестра давно была замужем и даже имела двух детей; она часто приезжала к родителям, и её избалованные дети порядком надоедали Семёну во время её визитов. Брат уехал в Москву поступать, а после поступления в училище связался с плохой компанией и вот уже второй год сидел в тюрьме.

Жизнь Семёна была не особо интересна, ибо он всё время был в домашних хлопотах. Со сверстниками он не сильно дружил и редко встречался. В школе и на улице он слыл странным мальчиком, был очень застенчив и замкнут, боялся больших компаний и новых знакомств. Больше бывал дома. Он очень любил животных, и чуть ли не каждая курица имела у него своё имя — так и развлекался. Но мечты он имел большие: думал, вот станет большим и обязательно сильным.

Вчера Семён в первый раз в жизни подрался. Может, он и не стал бы драться, а обошёл бы конфликт стороной, но возможности уклониться не было. Семён ходил встречать коров на выезде из села: пастух доводил стадо до этого места, и дальше хозяева встречали свою скотину. Хотя скот чаще сам приходил домой и знал, что дома будет ждать порция рубленой кукурузы, мать требовала, чтобы коров встречал именно он. И вот когда он пошёл их встречать, там собрались такие же люди, чуть поодаль стояли женщины, и среди них была девочка, которая Семёну нравилась уже два года. Наверное, все уже это подозревали, особенно сама девочка, но природная застенчивость не позволяла ему идти на более активные действия. Девочку звали Таней.

В тот день в это же место пришла группа ребят, и среди них был мальчик из армянской семьи, звали его Юрик. Он всё время пытался унизить Семёна, и Семён всегда уступал ему по своей доброте и неумению драться, не было в нём подготовленности к жизни. Но сейчас, увидев его, Семён решил стоять до конца и ни в чём не уступить, тем более в присутствии Тани и других женщин. Возможно, в глубине души он не был трусом и был способен на подвиг или великое действие; но, чтобы раскрыться и сделать что-то важное, ему, как он думал, нужна была публика и аплодисменты. А растрачиваться по таким простым делам, как сейчас, особо не хотелось. Он иногда думал: «Повзрослею и обязательно совершу подвиг, ну, в масштабах всей страны».

Семён чувствовал, что Юрик полезет к нему. Часть ребят прошла мимо, а тот шёл посередине компании и, как ожидалось, чтобы перед ребятами покривляться, подошёл к Семёну, наградил подзатыльником со словами: «И этот слабак тут». Семён на это как-то неуклюже дёрнулся, не доводя начатое движение до конца, и встал в неестественную для себя боксёрскую стойку. Ребята вокруг начали смеяться и визжать, и всё это было очень неприятно. А Юрик ещё раз подошёл и со словами «Ты чего, дуралей, дёргаешься?» ударил его ногой по задней части бедра. У Семёна потемнело в глазах. Он совершенно ничего не видел, кроме Юрика, и со стремительностью барса напал на него. Ребята вокруг хлопали и кричали. Юрик от неожиданности опешил, так как никак не ожидал от этого слабого и смирного парня такой прыти. Семён по своей неопытности бил наотмашь, цеплялся за волосы и даже были попытки укусить. Юрик всё время отступал, он ещё не мог собраться и что-то предпринять против такого странного нападения; часть ударов, конечно, попадала в него. Наконец он сам пошёл в атаку и ощутимо ударил Семёна по лицу, но Семён этого не замечал, степень его кипения зашкаливала. Слёзы у него рекой лились из глаз, это были слёзы обиды, потому что вокруг чувствовалось, что все болеют за Юрика. Ребята, как залихватские знатоки боёв, кричали, как бить и куда бить, и свистели. Глаза Семёна были закрыты, и вдруг он ощутил, что земля уходит из-под ног и он падает: это Юрик удачной подсечкой сбил его с ног. Через секунду Юрик сидел на Семёне и бил его больше ладонью, чем кулаками. Семён отбивался, но это было унизительно. Вот именно этого он и боялся всю жизнь, когда уходил от драк в школе, — именно этого унижения. Он не боялся физической боли, не боялся, что его поранят; он боялся, что проиграет. Хотя Юрик не отличался большой физической силой и не слыл драчуном, тут он осознавал, что может легко выиграть, и это его всегда подталкивало унижать Семёна, и именно этим он набирал себе очки перед ребятами.

Через минуту такого постыдного состояния подошли женщины, что стояли рядом с Таней, и начали грозить ребятам и разнимать дерущихся, точнее, снимать Юрика с Семёна. Их наконец разняли. Какой позор чувствовал Семён! Ему казалось, что мир перевернулся. Таня тоже долгим взглядом смотрела на него, и ему казалось, что она говорит ему глазами: «Эх ты, хоть раз бы ударил как следует». На глазах Семёна слёзы появлялись сами собой, он не мог совладать с собой от дрожи, всё тело его дрожало. Ему было очень стыдно. Плача, он побежал в сторону своего дома, подальше от этого позора и стыда, ему хотелось умереть. Он думал: как дальше жить? Вот она, граница его жизни. Позже, конечно, когда он станет взрослым, он будет с улыбкой вспоминать эти слёзы и думать: «В тот день я приобрёл лицо, а не потерял его».

Так, добежав до дома, не встретив больше никого на пути, он заскочил во двор. Во дворе была мать, но он так быстро проскочил мимо, что она не заметила. Лёг на кровать и не вставал до утра, хотя помнил, как во сне подходила мать, дёргала его, спрашивала, почему он не привёл коров домой, да и, собственно, наверное, спрашивала, почему лежит и не ужинает. Семён, наверно, что-то отвечал, и ему тогда всё это было неважно.

Сейчас, сидя на кровати, он обдумывал всё это, и ему было чуть легче, чем вчера. Яркость красок угасла, но огромная гора стыда сохранялась. Думал, как дальше жить. Может, убежать из села. В голову приходили всякие мысли, и самая главная из них была — уйти куда-нибудь на несколько лет, а потом вернуться уже другим человеком, повзрослевшим и сильным, чтобы сказать: «На самом деле я такой, просто я вам снисхождение делал». Пока он так сидел, задумавшись, все его мысли рассеялись от голоса матери. Она зашла незаметно и спросила: «Семён, что с тобой?» Сейчас для Семёна это был тяжёлый вопрос, он сам не находил на него ответа, пока был в поисках, и он просто вопросом на вопрос спросил маму: «А что?»

Но даже в этом растерянном состоянии он вдруг поймал себя на странной мысли. Он ведь не испугался Юрика, когда тот подошёл. Он испугался не удара, а того, что будет потом, того, что всё это случится на глазах у Тани, у соседей, у всей улицы. Он подумал, что, наверное, люди делятся на две породы. Одни, когда видят зло, сразу бросаются на него, чтобы тут же, на месте, восстановить справедливость, как будто нельзя ждать ни минуты. Другие и он, Семён, кажется, из таких, видят в каждом маленьком зле отголосок какого-то огромного, бесконечного мирового зла, с которым невозможно справиться кулаками. Отрубишь одну ветку — вырастут три. И руки опускаются сами собой. Но сейчас, после того, что случилось, он впервые подумал: может, он просто придумал себе это оправдание, чтобы не драться? Может, никакой мудрости в этом нет, а есть обыкновенный страх, который он принял за философию?

От этой мысли стало ещё горше. Он закрыл глаза и снова увидел лицо Тани. «Эх ты», — говорили её глаза. И он не мог с этим спорить.

Мать была очень строгим человеком, пыталась воспитывать детей строго и требовательно. Но так как двое её старших детей вышли из-под её системы воспитания, весь удар и напор ложился индивидуально на Семёна. Правда, раньше она иногда и руки прикладывала в своём воспитательном процессе, но последний год уже этим не занималась. Раньше, помнит Семён, она иногда заглядывала в тетрадку, заводила в комнату и била — била крепко руками, но подсобные предметы не использовала, видимо, боясь в порыве гнева попасть в нежное детское тельце чем-то тяжёлым. А руками — можно. Это в её системе воспитания было заведено не ею, а самой традицией человечества.

Но сегодня она была как-то добра: видимо, уже знала про вчерашнее. Женщины получают информацию гораздо быстрее, по своим каналам; успели с утра, наверное, когда выгоняли коров на сбор. Проработав информацию, она, видимо, пожалела своё дитя и решила не давить, а посмотреть, что из этого получится. Тем более отцу это не обязательно знать.

По своим человеческим качествам мать Семёна была женщиной доброй и благонравной. Светлана, звали её так, вышла за отца Семёна рано. Отец, Павел, был на девять лет её старше. Жила она в небогатой многодетной семье крестьянина, было много братьев и сестёр, всё время всего недоставало. И вот когда она встретила Павла, душа её раскрылась во всю свою ширь. Павел был такой обычный парень, каких много, но в нём чувствовалась уверенность и спокойствие. Увиделись они на площадке только создаваемого сельского клуба, вся сельская молодёжь участвовала в этом строительстве, а Павел был старшим среди ребят, да и руки у него росли как надо. Он как-то выделил среди девушек Светлану, и она была польщена его вниманием, такой видный и передовой среди других парней. Особыми талантами он не выделялся, да и сама она тоже была обычной сельской девушкой. Так они в дружбе и сошлись, а через год Павел сделал предложение, и родители одобрили его.

Жили они небогато, но и не бедствовали. Павел был мужик работящий, мог и в соседнее село, и в город поехать на заработки, а Светлана, как и все деревенские женщины, содержала скот и домашнюю птицу. В общем, совместными усилиями они пытались вывести своих детей в люди, чтобы те были и грамотны, и работящи. Старшая сестра Семёна, как и брат, к учёбе прилежания не имели. Валентина вышла замуж рано и родила троих детей, а Николай, старший брат Семёна, еле окончил школу и с помощью двоюродного брата Павла был устроен в сельхозучилище. Но там он встретил плохую компанию и вот уже второй год сидел в тюрьме.

У родителей, кроме этого двоюродного брата, денег и связей не было, а тот отказался помогать, ссылаясь на то, что Николай невоспитуем и плох, а тюрьма его исправит. Конечно, это было жестоко и очень неприятно слышать, но так как этот двоюродный брат был уважаемый человек и имел много денег, родители Семёна решили потерпеть в надежде, что всё со временем исправится.

Вот таким образом все домашние дела легли на плечи Семёна. Его учёбой родители теперь интересовались поменьше, да и Семён больше читал, чем учился. Интересовала его больше историческая литература и классическая русская, он готов был целыми днями проглатывать книги, но домашние заботы всё время дёргали. Сейчас было лето, школьные каникулы были в самом разгаре. Осенью Семёну предстояло сесть за школьную парту на предпоследний год учёбы, а дальше — мечта, институт. Семён не сомневался, что поступит в самый лучший университет страны. Была у него такая уверенность, а у окружающих такой уверенности не было, особенно у школьных учителей и родителей. Это был личный вызов Семёна всему обществу, его уверенность — против неуверенности окружающих. Всё это происходило не вслух, а в умах противоборствующих. Вот в таком состоянии Семён встречал порог своего совершеннолетия.

Выйдя во двор, Семён с зубной щёткой подошёл к рукомойнику, чтобы привести себя в порядок. В летнее время в порядок приводили себя во дворе. Увидев Семёна, из своей будки обрадованно выскочила собачка Жука. Это была маленькая дворняжка, когда-то случайно попавшая во двор и с молчаливого согласия всех членов семьи оставшаяся здесь, а позже обросшая будкой и именем. Имя, конечно, было необычное, недотягивало до «Жучки» на одну букву, но во всём остальном, и в храбрости, она была лучше любой Жучки. Она очень любила Семёна, ведь он был единственным человеком в доме, кто поощрял её весёлые игры и ласки. Сейчас Семён погладил собаку и пошёл за её завтраком. На кухне была мать, она как раз убирала остатки завтрака. Отца дома не было, он часто отсутствовал ввиду сложности своей работы. Мать говорила: «Вот если бы платили ему столько, сколько он работает, то мы, наверное, были бы самыми богатыми в селе».

Позавтракав чем Бог послал, Семён пошёл прогуляться по двору, поглядеть на телёнка, который появился на свет месяц назад. Ему нравилось любоваться им, разговаривать с ним. Телёнок, увидев его, начинал весело подёргиваться. Вообще Семёна все животные любили; когда он отходил к ним на задний двор, всё это животное семейство оживлялось, даже кот из дому прибегал к нему. Он каждому мог уделить внимание. Но сегодня мысли Семёна работали в другом направлении. Он знал, что время уходит и что одними надеждами жить мало и надо начинать действовать, чтобы стать великим человеком, необходимо начать работать над собой. Ведь в следующем году ему уже поступать — этот год должен стать для него годом перемен. При этих мыслях даже становилось немного страшно.

«Надо записаться куда-то на спортивную секцию», — решил Семён. Вон сосед ведь ходит на вольную борьбу — пойти сначала поговорить с ним, а там посмотрим. Соседский мальчик Роман действительно ходил на борьбу и иногда даже показывал приёмы Семёну, но тогда Семён избегал его. Сейчас решил пойти поговорить. Постучав в калитку, Семён зашёл к ним. Рома как раз был дома, помогал отцу с починкой забора. Окликнув их, Семён поздоровался, зашёл во двор и стал помогать, точнее сказать, просто держать доску в заборе. Отец Ромы спросил у него, как проходят каникулы, и похвастался, что обещал купить Роме пневматическую винтовку, если тот будет с таким же рвением и дальше ходить на борьбу. Тогда Семён обратился к Роме:

— Рома, а меня можно записать на борьбу? Меня бы взяли?

Рома сделал важное лицо и сказал:

— Постараемся. Завтра вместе пойдём. Возьми сумку со спортивными вещами, и поедем отсюда на автобусе в город.

Отец Ромы одобрительно кивнул. Семён был рад, ему хотелось быстро побежать домой и сказать матери, чтобы купила кеды и спортивную форму. С нетерпением попрощавшись, он побежал домой с решительными новостями к матери. Как раз и мать, и отец вместе оказались дома — что бывало очень редко. Отец, как всегда в таких случаях, рассказывал свои неоднократно пересказанные истории из рабочей жизни. Семён на одном дыхании заскочил на кухню и с нетерпением вывалил из себя: «Я на борьбу хочу идти!» — и, засмущавшись своей топорности, сел на стул. Отец спокойно отхлебнул чаю и сказал: «Похвально. Я давно хотел тебе это предложить», — и расписал пользу спорта как для здоровья, так и в целом для жизни. «Умение постоять за себя — это самая важная черта мужчины», — заключил он.

Мать тоже пристально глядела, но у неё в голове, скорее всего, была практическая сторона всего этого — затраты на форму, каждодневные поездки на автобусе в город. Но всё равно она заключила: «Это всё нужно и даже необходимо, это входит в процесс воспитания ребёнка».

Заручившись поддержкой родителей, Семён с матерью решили пойти в сельский магазин. Это было недалеко от дома. Семён с нетерпением шагал впереди матери, а мать иногда останавливалась перекинуться парой слов с соседками, и так они дошли до магазина. Семён видел раньше в магазине спортивную форму, которая ему понравилась, но тогда не примерял её за ненадобностью; сейчас он думал лишь бы подошла.

Зайдя в магазин, Семён сразу подошёл к вешалке, где лежала спортивная форма, и начал смотреть и трогать руками. Продавщица, взрослая женщина, окликнула его: «А что, здороваться не надо? Чему вас учат?» — заключила она. Тут подоспела мать, поздоровалась с продавщицей, и та, поняв серьёзность покупательских намерений, подошла к Семёну и спросила: «Нравится?»

Семён ответил: «Да, очень. Можно примерить?»

Продавщица с довольной улыбкой ответила: «Конечно», — сняла форму с вешалки и показала Семёну, куда пройти примериться, а сама повернулась к матери и начала обсуждать достоинства и цену. Форма очень кстати подошла Семёну по размеру, и он был просто счастлив. Родители его редко баловали обновками, так как семейный бюджет был очень ограничен, и эта статья расходов редко заносилась в бюджет.

В этот день Семён не только получил спортивную форму, но ему также купили и кеды, и сумку, и футболку. Он был полностью экипирован для большого спорта. Счастливый и довольный, в эту ночь он лёг спать, чувствуя, что переходит в другую жизнь или хотя бы вышел на тропу той жизни, о которой мечтал, когда станет взрослым.

Как говорил ранее Рома, во время летних каникул занятия по борьбе переносились на утро, и надо было ехать в город спозаранку. Они договорились встретиться у Ромы утром. Семён с нетерпением вскочил с кровати, быстро привёл себя в порядок, позавтракал, попросил у матери денег на автобус и побежал к Роме. Он был очень благодарен Роме за то, что тот взялся походатайствовать за него перед тренером. Минут десять Семён простоял у ворот; Рома с небольшим опозданием вышел, очень спокойно поздоровался, и они направились к автобусной остановке. Семён сильно нервничал и с досадой поглядывал на приятеля: мол, ты-то что такой спокойный? Наконец они сели в автобус и поехали в город. Ехать было минут сорок, и пока они покупали билеты да глазели по сторонам, автобус уже въехал в пригород. Семён очень редко бывал в городе, а самостоятельно, наверное, и никогда — дел у него здесь не было. Но сейчас он знал, что теперь будет бывать часто, может, и в библиотеку запишется, будет книги получать.

В таком одухотворённом и приподнятом состоянии Семён издалека увидел большое белое здание Дома культуры, в котором и находился зал вольной борьбы. Перед Домом культуры раскинулась большая облагороженная территория с деревьями и скамейками; там толпились мальчики, дожидавшиеся тренера, они с Ромой пришли пораньше. Рома важно подошёл к ребятам и поздоровался, Семён более скромно приветствовал всех, стал наблюдать и слушать разговор. Оказывается, два дня назад ночью сгорела парилка — неизвестно, от розеток ли, от неисправности печи, и ребята бурно обсуждали эту тему. На Семёна как на новенького никто особо и не смотрел.

Вдруг из-за поворота появился тренер и быстрыми энергичными движениями направился ко входу в Дом культуры. Ребята тотчас побежали к нему, и Семён, чуть отставая, пошёл вместе со всеми. Каждый мальчик подходил и обнимался с тренером, будто этот святой ритуал был обязателен для всего борцовского процесса. Тренера звали Аслан — мужчина лет тридцати пяти, невысокий, но крепкий, переехавший в среднюю Россию из южной республики лет десять назад. Сам он был из Дагестана, но женился на русской девушке и, когда родились дети, уже безвыездно жил тут, в городе, был очень уважаем и всеми узнаваем. За его короткую тренерскую жизнь через его руки прошло много разных детей, и некоторые из них были уже на хороших работах и во многих вопросах помогали своему бывшему тренеру. Вот и сейчас сгорела борцовская баня, а они закрыли многие бюрократические проволочки и даже оказывали спонсорскую помощь.

Тренер Аслан обнял каждого мальчика и пристально посмотрел на Семёна. Семён засмущался и, переступая с ноги на ногу, пытался сформулировать словами, что хочет записаться на борьбу, но язык плохо его слушался, отчего он смущался всё сильнее. Тут на помощь пришёл Рома и чётко изложил его мысль. Тренер Аслан с насмешкой посмотрел на Рому и сказал в шутку:

— Так, теперь вас с этого села будет два мешка.

Рома и остальные ребята тихонько хихикнули, и Семён понял, что вопрос о его принятии закрыт. Тренер уже серьёзно посмотрел на Семёна и сказал:

— Я не люблю, когда тренировки пропускают и опаздывают. Замечу — отправлю домой. К следующей тренировке принесёшь справку и документы.

Повернулся и зашёл в Дом культуры.

Зал располагался на втором этаже и занимал почти всё крыло, но сейчас выглядел плачевно: всё было в копоти и нагаре, видно, пожар был очень сильный. Всей толпой они направились за тренером в сторону предбанника и бани. Там всё было в мусоре; старшие ребята, ученики тренера, уже давно вовсю лопатами собирали его. На лицах у них были респираторы, работали дружно и слаженно. Все поздоровались с тренером, и тот, подмигнув, сказал:

— Я вам часа на два десант помощников прислал, — и обратился к ребятам: — Не стойте, живо помогайте!

Ребята накинулись на лопаты и другой инструмент. Семён тоже пытался пристроить себя к этому рабочему процессу. Он никогда не отличался особой сноровкой в физическом труде, но сейчас схватился за какую-то обгорелую доску и потащил её в общую кучу мусора. Работа кипела, старшие командовали, куда что складывать, и новички, в число которых попал и Семён, беспрекословно подчинялись. От запаха гари першило в горле, сажа въедалась в руки и одежду, но странное дело — эта чёрная работа не вызывала в нём отторжения. Наоборот, он чувствовал себя частью чего-то общего, большого и важного. Никто не смотрел на него с насмешкой, никто не вспоминал вчерашний позор; здесь все были заняты одним делом, и это дело словно уравнивало всех: и опытных борцов, и его, новичка, впервые переступившего порог этого зала.

Тренер Аслан стоял поодаль, сложив руки на груди, и зорко наблюдал за работой. Иногда делал короткие замечания, иногда подбадривал кого-то шуткой, и Семён заметил, что мальчишки ловят каждое его слово с какой-то особой жадностью. Было видно, что тренер для них не просто наставник, а человек, которому хочется подражать, чьё одобрение дорогого стоит. И Семён, глядя на него исподтишка, подумал, что вот таким, спокойным, уверенным, сильным, он и сам хотел бы стать когда-нибудь. От этой мысли стало одновременно и радостно, и страшно: радостно, что перед ним теперь есть живой пример, страшно — от понимания, какой долгий путь предстоит пройти.

Через час с небольшим, основную часть мусора вынесли, и тренер объявил, что на сегодня хватит. Ребята, чумазые и уставшие, но довольные, потянулись к выходу. Семён тоже направился было к двери, но его остановил голос тренера:

— Потапов, задержись.

Сердце у Семёна ёкнуло. Он обернулся и увидел, что Аслан смотрит на него всё тем же цепким, оценивающим взглядом, каким оглядел при первой встрече. Рома, проходя мимо, ободряюще хлопнул его по плечу и вышел.

— Скажи-ка мне, Потапов, — заговорил тренер, подходя ближе, — ты зачем на борьбу пришёл? Только честно.

Вопрос застал Семёна врасплох. Он ожидал чего угодно: и замечаний, и наставлений, но не этого. Открыл рот, чтобы соврать что-нибудь про любовь к спорту, про желание укреплять здоровье, но под этим прямым, немигающим взглядом слова застряли в горле. И тогда он, сам не зная почему, сказал правду, которую не решился бы высказать даже матери:

— Я не хочу, чтобы меня больше били и унижали, — голос его дрогнул, но он продолжил, глядя в пол. — Хочу научиться стоять за себя. Хочу стать сильным.

Повисла пауза. Семён стоял, боясь поднять глаза, чувствуя, как краска стыда заливает лицо. Но когда он наконец решился взглянуть на тренера, то не увидел в его глазах ни насмешки, ни жалости. Аслан смотрел на него серьёзно и, как показалось Семёну, даже с каким-то пониманием.

— Это правильная причина, — медленно произнёс он. — Пожалуй, самая правильная из всех, что я слышал. Ты вчера упал, я знаю, мне доложили уже, — но сегодня ты пришёл сюда. Это уже кое-что. Теперь дело за малым — не пропадать. Понял?

— Понял, — выдохнул Семён, чувствуя, как горячая волна благодарности поднимается в груди.

— Вот и хорошо. Завтра жду по расписанию. Форма есть, значит, работаем всерьёз.

Семён вышел из Дома культуры на залитую солнцем площадь, где его дожидался Рома. Тот встретил его вопросительным взглядом, но Семён только молча кивнул, не в силах говорить. Внутреннее ликование распирало его изнутри, и хотелось то ли смеяться, то ли плакать от облегчения. Он не просто записался на борьбу, его приняли. И слова тренера о том, что падать не страшно, странным образом перекликались с его собственными мыслями о вчерашней драке. Может быть, подумал он, тот позор и не был концом света. Может быть, это было началом — корявым, горьким, унизительным, — но началом совсем другой жизни. Той самой, о которой он мечтал, сидя в своей комнате над книгами о великих людях.