В интересах государства. Орден Надежды

– Есть, мадемуазель, – козырнул я и приступил к работе.

На самом деле повреждения были плевыми – сделай Аня все правильно, сейчас бы даже не чувствовала ранения. Но поторопилась и получила обраточку за ошибку. Другое дело, что рана, и правда, мне не нравилась. Я не был настолько сведущ в лекарстве, как тот же Сперанский, но мог отличить беспроблемную царапину от потенциально неприятной.

– Вскрою и залечу заново, – обозначил я план действий.

Грасс раздраженно кивнула.

– Только быстро, – потребовала она. – И давай без всяких нежностей вроде анестезий и прочего.

– Да понял я, понял, что ты у нас склонна к мазохизму.

– Ни к какому мазохизму я не склонна! – возмутилась девушка и покраснела. – Просто хочу сэкономить время.

– Ну да. Ну да.

Первым делом я повесил маленький непроницаемый купол вокруг руки Ани, а затем вскрыл рану заклинанием. Прошелся маленькой «Косой» как бритвой, снимая корочку с раны. Самое сложное во всем этом было сотворить «Косу» внутри купола и не дать одному заклинанию прорезать другое. Так я добился стерильности в полевых условиях.

Грасс зашипела.

– Сама сказала не обезболивать, – сказал я. – Теперь изволь терпеть.

Мне сотворить небольшой анестетик ничего не стоило – нас этому с первых занятий учили на спецкурсе по Лечебной Благодати. Заклинание простое: всего-то связываешь силу так, чтобы ткани онемели, а нервные окончания не реагировали на боль.

– Кто тебя этому учил? – скривившись, спросила она.

– Никто. Сам придумал.

– Смекалистый. Это хорошо.

– Не одна ты у нас умеешь включать голову, – сухо отозвался я и сосредоточился на ране.

Так, теперь рана была обнажена. Я внимательнее осмотрел ее. По-хорошему следовало лучше обеззаразить ее, чтобы вычистить возможную инфекцию. Но перекиси водорода под рукой не было, поэтому я применил «Мертвую воду». Лишь в Аудиториуме я узнал, что у базовых заклинаний бывают разные конфигурации. Это было похоже на химическую формулу: поставишь одну черточку в другом месте – и появляется другое вещество.

Вот и сейчас я немного переконфигурировал заклинание, сделав так, чтобы «Мертвая вода» работала сперва на очистку, а затем на закрытие раны.

Аня, следовало отдать ей должное, стойко терпела, хотя я знал, что ощущения были не из приятных. Она вообще не любила показывать слабость – водилась за ней такая особенность. В сочетании с вечным желанием всех обойти, выиграть, соперничать все это превращалось в гремучую смесь и здорово мешало нормально общаться с этой девушкой. Не девка, а кактус!

Но теперь она была посвящена в тайну, которую я хранил, и мне следовало привязать ее к себе. А лучшего способа, чем вызвать к себе доверие и благодарность, я пока придумать не мог. Почему-то мне казалось, что Грасс этого не хватало.

– Так, хорошо идет, – сказал я и погасил «Мертвую воду». Остатки заклинания затянули рану девушки темной пленочкой, которая должна была рассосаться. У нас на курсе это называли «живым бинтом», хотя это не было отдельным заклинанием. Просто один из эффектов. – Теперь последний штрих.

Я сотворил «Живую воду» – небольшой голубой шарик со странной субстанцией внутри. Сила внутри этой оболочки была конфигурирована на усиление регенерации, и мне особенно нравилось лопать эти пузыри. Слишком уж забавно они взрывались. Но усердствовать с этим не стоило – Род не терпел напрасной растраты.

Я поместил шарик «Живой воды» на рану Грасс и лопнул его так, чтобы содержимое пролилось аккурат на рану. Аня вздрогнула.

– Ой, холодная…

– Ага, – отозвался я. – У меня почему-то всегда получаются холодные.

Жидкость быстро впиталась, и я снял защитный купол.

– Готово. Инспектируй лапку.

Грасс внимательно оглядела рану и, удовлетворенно хмыкнув, кивнула.

– Значит, ты у нас универсал, Соколов? И мозги поджарить можешь, и с артефактами справляешься, и лечишь, и калечишь…

Я пожал плечами.

– Кажется, родовая сила дает большое пространство для маневрирования.

– Хотела бы я такой разброс, – вздохнула она и принялась медленно спускаться по ступеням здания. Крыльцо еще не почистили, и тонкий слой снега хрустел под подошвами ее ботинок.

– Я наслышан, что твой род весьма могущественен в создании интересных артефактов, – сказал я. – Да и твой личный потенциал не раз отмечали на занятиях. Неужели ты не довольна таким раскладом?

Грасс обернулась ко мне с печальной улыбкой.

– Нет, Соколов. Я ненавижу то, чем вынуждена заниматься. Искренне ненавижу. Но специализацию не выбирают. За редкими исключениями. Мне, увы, не повезло так, как тебе.

Это меня удивило. Грасс всегда с такой гордостью отзывалась о своей семье, а с остальными артефакторами общалась даже с некоторой снисходительностью, а то и вовсе смотрела свысока. Мне всегда думалось, что она так себя вела именно потому, что знала истинную цену своим талантам и положению.

А сейчас выходило, что она ненавидела этот дар.

– Как же так, Ань? – нагнав девушку, я поравнялся с ней, и мы вместе пошли по аллее к Домашнему корпусу. – Та же Хруцкая много бы отдала за то, чтобы унаследовать дар твоего рода и узнать его секреты.

Байкерша тихо рассмеялась, а затем внезапно всхлипнула и торопливо вытерла слезу.

– Ты понятия не имеешь, что у меня за семья, – не глядя на меня, ответила она. В ее голосе сквозила злость. – И не дай Господь кому-то узнать.

– Не понимаю.

– Ты знаешь, что я не хотела поступать в Аудиториум? – она подняла на меня глаза. – Родные заставили. Пообещали мне кое-что, но… Когда я провалилась в прошлом году, не сдержали слова.

Я чувствовал невыносимую боль и тоску, которую испытывала Грасс. Она что-то потеряла. Или кого-то. Утратила нечто настолько важное, что это не просто разбило ей сердце и ожесточило, а словно вовсе превратило ее в другого человека. Этот поток эмоций был настолько сильным, что я едва смог вздохнуть.

Черт возьми, эта эмпатия, что шла в комплекте вместе с родовой силой, иногда включалась ужасно не вовремя.

– Что случилось? – тихо спросил я. – Что сделала твоя семья?

Грасс оглянулась по сторонам, достала сигарету и прикурила от простой зажигалки. Решила не рисковать с «Жар-птицей».

– У отца есть другие наследники, я ведь даже никогда не претендовала на лавры или какой-то особый статус… Просто хотела спокойной и мирной жизни. Я была готова отказаться и от наследства, и от приданого, и от титулов. И от Благодати…

У меня отвисла челюсть.

– Не понимаю. Ты что, хотела отсечь себя от рода?

Она молча кивнула и затянулась.

– Да. Я кое-кого встретила. Несколько лет назад. Мы много времени проводили вместе – он часто мне помогал и очень хорошо относился. С теплом, понимаешь? Как к нормальному человеку, а не к сосуду с Благодатью. И тогда я была… Не такой, как сейчас.

Так, даже начало этого рассказа мне уже не нравилось.

– Что случилось? – повторил вопрос я.

– Да все как в романах, что читают глупые курицы в оборках, – горько усмехнулась Грасс. – Я влюбилась в простолюдина. Хороший парень. Толковый, умный – поверь, гораздо умнее многих, которые родились с золотой ложкой в заднице. Сын одного из слуг. Вырос в нашем доме, окончил колледж с медалью и Золотым дипломом. Потом служил одним из секретарей у моего отца. Но среди всех его достоинств не было главного.

– Благодати, – выдохнул я.

– Именно.

– И вам не позволили быть вместе.

– Я знала, что не позволят. У моих родителей были на меня такие матримониальные планы… Едва мне исполнилось четырнадцать, уже пошли разговоры, за кого меня выдать, чтобы получить потомство с интересной силой. Хотели сосватать за кого-нибудь из мощных артефакторов, чтобы укрепить кровь и заполучить связи…

Она говорила это с таким презрением, что я не смел вставить и слова. И в каждой фразе, что произносила Аня, не было ничего, кроме боли, злости и горя.

– В общем, у нас с тем парнем завязался роман, – вздохнула она. – Тайные свидания, мечты о совместном будущем… До самого постыдного так и не дошло, хотя, честно тебе скажу, я была готова и на это. Любовь – она такая… Но о наших отношениях прознали.

Я мрачно улыбнулся.

– Дай угадаю. Дальше был большой скандал, тебя заперли, а твоего возлюбленного отослали подальше?

– Если бы, – усмехнулась Грасс и потушила окурок о сугроб. – Узнали. Скандал был. Меня действительно заперли, но я нашла возможность сбежать.

Ну, прямо Наташа Ростова. Только у Толстого вроде та история тоже как-то не особо хорошо закончилась.

– И сколько тебе было?

– Семнадцать. Только исполнилось. Если бы все получилось, то мне оставалось провести в бегах всего год… А затем меня принудительно отрезали бы от рода. Но у моей семьи длинные руки. Нас нашли, когда мы были на Псковщине. Хотели перебраться в Таллин, а оттуда в Ригу. А там было несколько вариантов, куда отправиться дальше, благо немного денег мы накопили. Но, как выяснилось, прятались мы недостаточно хорошо.

Я не знал, как правильно реагировать на внезапное откровение Грасс. С одной стороны, девчонка повела себя как влюбленная дура. С другой – а кто в семнадцать не был дураком, если случалось влюбиться? И я понимал, что родители хотели защитить дочь от поступка, о котором она могла пожалеть в будущем.

Но в семнадцать все это видится совсем иначе. В семнадцать тебе кажется, что перед тобой раскинулся весь мир. Что твоя любовь будет жить вечно, и что в шалаше тоже возможен рай.

У меня в мои семнадцать такого не было – отделался влюбленностью в девчонку, с которой мне ничего не светило, и довольно быстро включил голову. Но Грасс, наверняка воспитанная на романтических книжках, повела себя иначе.

И я не мог ее осуждать. Но и родители ее наверняка были правы.

– Что было дальше?

Аня достала новую сигарету, поежилась от холода и быстро прикурила.

– Меня вернули домой и заперли. Сказали, что отправят учиться в Аудиториум. Надо сказать, что до этого момента семейство не особенно верило в мои способности. А тут, видимо, решили во что бы то ни стало надежно упрятать меня на Каменном острове, откуда не получится сбежать.

– А парень?

– Я долго не знала, что с ним стало. Нам не давали видеться. Я подозревала, что его отослали в какую-нибудь дыру, благо у нас полно имений в заднице мира. Я уперлась и говорила, что не пойду в Аудиториум, что даже не стану позориться с поступлением – ведь все были уверены, что я не пройду. Но затем родители предложили мне сделку. Я поступлю в Аудиториум и отучусь на артефактора. И если после этого чувства сохранятся, я проработаю на семью некоторое время, а затем мне позволят уйти.

– Наверняка они предполагали, что за время обучения помидоры завянут.

– Ага. Только в тот год я не поступила. Семья сочла это позором и расторгла сделку.

– И где он сейчас? Тот парень?

– На Смоленском кладбище, – выпустив дым, ответила Грасс. – Мне сказали, что он повесился. Но я знаю, что это с ним сделали мои родные.

– Откуда?

Грасс достала из кармана кителя маленький шарик.

– Он не был наделен Благодатью, но артефакт записал его последние воспоминания, – тихо отозвалась Грасс. – Это сделали люди моего отца по приказу моей семьи.

Аня стиснула шарик в кулаке.

– Мне очень жаль, – тихо сказал я. – Правда. Прости, что вывел тебя на этот разговор.

– Нет. Я даже рада хоть с кем-то этим поделиться, – губы девушки расползлись в кривой улыбке, а из глаз потекли слезы. – Ты тоже изгой, как и я.

– И ты не заявила?

– Куда? Кому? – горько рассмеялась Грасс. – Кому есть дело до какого-то секретаря? Нет, Соколов. Я не подала вида, что выяснила правду. Но это не значит, что я их простила.

– Так почему ты тогда пошла в Аудиториум? – удивился я. – Сбежала бы и спряталась понадежнее. Можно было попросить протекции… Не знаю, у императрицы… Она вроде милосердная женщина.

Но Грасс лишь покачала головой.

– Нет, Михаил. Одна я бы не справилась. Поэтому я придумала другой план. Играла по правилам, усыпила их бдительность. Даже поступила в Аудиториум – все для того, чтобы они перестали за мной следить и расслабились.

Лицо Грасс изменилось. Она резким движением потушила второй окурок и улыбнулась своим мыслям. Только улыбка эта не сулила ничего хорошего.

– И что дальше? – спросил я.

– Они меня не получат, Соколов. Не выйдет. Одного они не учли, когда отправляли меня сюда. После окончания Аудиториума я смогу самостоятельно решать свою судьбу. И сделаю все для того, чтобы ни один план семьи на мою жизнь не осуществился.

– И что ты придумала?

Грасс сверкнула заплаканными глазами.

– Я ударю их тем оружием, что они сами вложили в мои руки. Я стану не просто артефактором, Соколов. Я тайно подала заявку на кафедру психометрии, прошла отбор, и мою кандидатуру уже одобрили. Со следующего семестра я начну посещать спецкурс по психометрии, хотя уже и сейчас изучаю литературу и простейшие манипуляции. Психометристы – единственные специалисты, на судьбу которых не могут влиять их семьи. Это отдельная каста со своими законами и правилами.

– Каста людей, которые живут очень недолго и зависимы от винамия, – напомнил я.

Грасс фыркнула.

– И что?

– Я к тому, что на одном погибшем возлюбленном жизнь не закончена. Ты очень молода, все впереди. И ты еще сможешь найти другой смысл жизни.

Байкерша привстала на цыпочки и внимательно заглянула мне в глаза.

– О, я его уже нашла, Соколов. Уже нашла…