Большая охота Крика

© Хеллмейстер С., 2024

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Иллюстрация на переплете и внутренние иллюстрации – Nicta

Иллюстрации в блоке текста Евгении Лукомской

Плейлист

00| Join Me – HIM

01| Gone With The Sin – HIM

02| Half God Half Devil – In This Moment

03| Somewhere – Scream Silence

04| Disappear – Starset

05| Dead Valentine – Hell Boulevard

06| Elegy – Scream Silence

07| Туман и Пепел – EhoSevera

08| Бабочки в животе – EhoSevera

09| Don’t Tell Me How To Live – Kid Rock, Monster Truck

10| Timeless – Guitar Slowed – Bankai, Slatti, Avelinmymood

11| Wicked Game – HIM

12| Bodies – Drowning Pool

13| Livin’In A World Without You – The Rasmus

14| Use Your Fist And Not Your Mouth – Marilyn Manson

15| Chihiro’s Arc (Kagurabachi) – Ryutqc

16| Fragment (Slowed + Reverb) – Ocean Pegas

17| Sister Of Charity – The 69 Eyes

18| Click Clack – NIGYL

19| WASTE – KXLLSWXTCH

20| The Maere – Ofdrykkja

21| Killaz From Da NorthRaw – DJ PLAYASTATION

22| Somebody – Memphis May Fire

23| Love You To Death – STARSET

24| Adrenaline – Zero 9:36

25| The Harder We Fall – Ana Johnson

26| I Need My Girl – The National

27| Wayllunakusun – Alborada del Inka

28| White Dress – Lana Del Rey

29| Thunder – SATV Music

30| Church – Fall Out Boy

31| Soul of a man – Steve Stern

32| Where Is My Love – My Indigo

33| Let Us Burn – Within Temptation

34| Great Spirit – Lakota Lullaby

35| Bullet With a Name – Nonpoint

36| Second Chance – Darkhaus

37| Angels – Within Temptation

38| Almost Martyrs – Alex & Jake Parker

39| Supra Carma – Samael

40| Die For You – Starset

Пролог

Почти весь полет Виктор Крейн проспал у себя в кресле. Лесли досталось место возле окна: ну как досталось, он его уступил. Спать она не хотела, потому тихонько читала томик в мягкой обложке, потрепанный и старый, и никому не нужный до нее: поблекшие индейцы с почти стертыми от времени лицами, в перьях, с колчанами, ружьями и копьями смотрели из седел, под ними были пестрые лошади. Это был Фенимор Купер, «Последний из могикан». Лесли немного удивилась про себя, почему прежде никогда не читала Купера – будто раньше ее это совсем не интересовало. Раньше, но не сейчас.

Забытые хозяева забытой земли, которая теперь принадлежала кому-то другому: много кому, только не им. Вик заплатил за книжку доллар и двадцать центов: строго говоря, она стояла даже не на полке в магазинчике, где они купили бутылку воды и пару безделушек, а так, лежала среди других бросовых книжонок в картонной коробке возле запотевшего холодильника. Продавец подал им ее и два ловца снов, которые понравились Лесли. Они были совсем небольшими, украшенными один бирюзой, другой яшмой. Лесли восторгалась, она хотела привезти ловцов домой, маме и Хэлен.

– Неправильно собраны,– вдруг сказал Виктор, не подымая глаз.

Продавец сощурился, поглядел на него. Немолодой мужчина в очках, белый, в клетчатой рубашке и шортах. Он с неприязнью пожал плечами:

– Это почему же?

Виктор заплатил, убрал бумажник в задний карман джинсов и, взяв крафтовый пакет, в каких школьникам кладут сэндвичи с собой – только у них там было два ловца, ледяная бутылка воды и книжка с потемневшими смуглыми лицами,– пояснил:

– Центр ловца закрывать нельзя, а там у вас камень. Смысл ловца в том, что кошмары, пройдя через его сердце, застревают в паутине, а хорошие сны…

– Молодой человек,– прервал продавец.– Не морочьте мне голову. Какие камни, какие сны? Вам что-то не нравится? Я верну деньги, пожалуйста.

Вик усмехнулся и покачал головой. Лесли виновато улыбнулась, глядя на возлюбленного.

– Нет, не нужно,– добродушно сказал он и тихо посмотрел на нее в ответ.– Они же красивые.

Люди ненавидели таких как он, но продавали ловцы снов, придуманные его народом. Люди ненавидели таких как он, но гордились вертолетами «Апач» и боевыми ракетами «Томагавк». Совершенно никто не хотел переименовать Манхэттен, хотя название восходило к языку племени поухатанов. Они искони жили на земле, которая после их смерти стоила миллиарды долларов. Все порядочные налогоплательщики Америки спокойно обретались на землях Массачусетса, Дакоты, Миннесоты, Мичигана, Орегона, Иллинойса, Кентукки, Огайо, Небраски, Теннесси, Алабамы, и их не коробило с гордостью говорить: «Я из Небраски!», хотя, согласно социальному голосованию, большинством граждан коренные американцы считались неблагополучным слоем населения, третьего сорта людьми, и вообще, они злили всех тем, что не хотели отказываться от того, кем были когда-то и остались до сих пор.

Но двадцать пять штатов из пятидесяти носят индейские названия. Их имена проистекают из языков сиу-лакота, кри, оджибве, алгонкинов, ирокезов, делаваров. Граждане Америки ищут свободы, успеха, лучшей жизни на землях, которые им не принадлежали и толком принадлежать никогда не будут, пока живы те, кто помнит. Настоящие ее хозяева с ненавистью и непониманием смотрят на гору Рашмор, священную гору священной земли Блэк-Хиллс, которая для них все равно что для истовых католиков кафедральный собор, и лица четырех президентов, высеченные в величественных скалах, где прежде курился дым в честь их предков, где они возносили молитвы своим богам, приводят их в бешенство. Это не просто насмешка, скорее плевок в лицо тех, кому правительство клялось не забирать Блэк-Хиллс после того, как поняли, что в кровавой войне за свою святыню индейцы будут сражаться до конца: но планы изменились, когда там нашли золото и признали, что земля слишком богата, чтобы отдавать ее краснокожим. Иногда благородные белые люди могут и нарушать собственные обещания, данные всего лишь дикарям. В конце концов, кто они такие? Умирающий народ, который только мешает процветать счастливому и обеспеченному рядовому американцу.

Глядя на все это, помня все это, Виктор Крейн думал, как иронично – продать индейцу ловец снов, сплетенный черт-те как. В его народе значение имела даже форма сети. У лакота и ирокезов она имела вид паутины, а у кри и тех, кто жил севернее,– рыбацкой сети. Круг плели из ивы, сеть – из грубых нитей или оленьих жил. Ловцы украшали ракушками, жемчугом, камушками, перьями. Их делали на счастье и для защиты самым близким, а не для того, чтобы придать комнате стильный вид. Вик помнил, как говорила Адсила, когда сгибала смуглыми морщинистыми руками, еще такими сильными, ивовую гибкую ветвь:

– Начало круга – рождение, конец – смерть. Мы проходим этот путь, сплетенный паутиной судьбы, которую предрешают нам боги. Круг замкнется, как замыкается цикл самой жизни. Тогда все плохое запутается в сети великого паука Иктоми[1], чтобы уйти с рассветом, а хорошее проскользнет в самое сердце ловца… И останется здесь. Тоже в сердце. Но уже твоем.

Ловцы были хрупкими и ехали в ручной клади, в рюкзаке Лесли. Вик сидел в кресле самолета и сонно клевал носом, пока наконец не уснул. Он слышал, как шелестят страницы книги, как дышит его Лесли, как она иногда возится, чтобы поменять позу, и задевает его коленом или плечом,– и Вика охватывал приятный покой. Ее дыхание было лучше всего на свете. У скольких людей он отнимал возможность дышать? С ними он навсегда связал себя смертью, с ней – жизнью. Было невыносимо думать, что ее тело потеряет тепло и мягкость, грудь перестанет медленно, спокойно подыматься, щеки поблекнут, кожа побледнеет, члены охватит трупным оцепенением. Уже много месяцев ему снился один и тот же кошмар: она лежала на палой листве среди леса, и издали ему казалось – она просто спит, свернувшись между древесных корней. Он подходил ближе, и сердце заходилось от боли. Темнело в глазах, мир терял цвет, пульс стучал в висках и горле: Вик знал, она была мертва, мертва, и в этом виноват только он сам. Он с дрожью склонялся над ней, не в силах прикоснуться. В тот миг его душа отлетала от тела, точно он сам был мертвец, но уйти в те светлые дали, которые предназначались его Лесли, он не мог – слишком много крови было на руках. Смерть разделяла их навеки. Ее определяла к свету. Его – во тьму. Он смотрел в ее лицо и не мог насмотреться. Ему жгло веки и щеки, будто голову сунули в раскаленные угли и держали силой, как тогда, в ту страшную ночь среди трейлеров, когда кругом был огонь. Последним в тех кошмарах он видел, как размыкались ее мертвые губы, и изо рта выползал чудовищно большой, размером едва ли меньше его, Виктора, кулака, черный паук…

Тогда Вик вскрикивал, тяжело дыша, и вскакивал, и садился в постели. Сердце стучало у него во всем теле, руки охватывал тремор, он был весь в слезах. Он плакал, потому что никогда никем так не дорожил, как ею,– и когда ее отнимали, лучше было бы, чтобы отняли его собственную жизнь. Однако это было слишком просто, слишком эгоистично: умереть самому и не видеть, что может стать с Лесли. Гораздо сложнее жить ради того, кого так сильно любишь, чтобы беречь его, покуда дышишь, и однажды все-таки неизбежно потерять.

Он вздрагивал в том сне, сне в воздухе между Техасом и штатом Мэн, и Лесли иногда поглаживала его смуглое запястье, лежавшее на ручке кресла. Когда она касалась его так, чувствовала, как он успокаивался, будто одно ее присутствие могло отогнать любую его тревогу,– и удивлялась, как менялись его черты, становясь из жестких и напряженных мягкими, близкими, родными. Самолет легонько качнуло. Вик уронил голову себе на грудь. Медленно его руки сжались в кулаки. Под веками быстро зашевелились глазные яблоки.

Он что-то видел. Он что-то проживал. Он был совсем не с ней, не здесь.

Небо в Охваре всегда казалось пасмурным: оно существовало на границе света и тьмы вечными сумерками, но звезд здесь не было, и Вакхтерон[2] тосковал по звездам.

Он любил смотреть на ночное небо и угадывать созвездия. Он не всегда понимал логику наименования, схожесть с тем, в честь чего их называют, но быстро выучил карту звездного неба и мог ориентироваться по ней. В его душе была надежда, что люди, которые сделали больно ему и кому он сам принес много боли, очистились той кровью, которую он пролил, и вознеслись туда, даже если этого не заслуживали. Иногда он пытался вспомнить их имена, их лица, но не мог. Иногда что-то мелькало в его разуме, когда он отходил от заполошного бешенства охоты: картины прошлого, далекие и близкие, виделись как сквозь мутное стекло. Он помнил плач и собственную бессильную ярость. Он помнил взрывы и крики. Кто-то звал кого-то сержантом: он был на войне? Если да, то в какое время и где он служил? За кого он бился и с кем? Где-то в его памяти воздвиглись остовы сгоревших домов. Нет, не только домов обычных… но и трейлеров. Пахло дымом и гарью, и от запахов этих ему становилось плохо. Маленькие ладошки колотились в темное окно. Помнил крики – звали на помощь, а он не пришел. Помнил, как тащил из тела чужие кишки, будто кровавую гирлянду. Помнил, с каким остервенением потрошил то ли человека, то ли оленью тушу, и руки были скользкими от крови. Помнил мольбы о прощении и пощаде. Помнил, что жалость из него вырвали, и он остался с дырой в груди, сам выпотрошенный, и никого прощать не хотел. «Ты настоящий герой, сынок, немногие поступили бы так. Я напишу об этом в рапорте». Слова скользили словно эхо. Помнил тьму и танец, и белые лица кругом. Ее руки обвивали его шею. Ей приходилось прижиматься к нему очень близко, она была маленькой рядом с ним – он наклонялся. Она дрожала и трепетала в его ладонях: он был полон гнева и нежности тогда. «Кем бы ни был этот ублюдок, мы его найдем: никто о нем знать не должен, иначе проблемы у нас будут огромные, гораздо большие, чем если он пришьет кого-то еще». Алые полосы, белая маска. Потрескавшаяся поверхность. Ложное лицо[3]…

Вакхтерон вздрогнул, когда услышал женский крик со стороны леса. Крик его встревожил и напомнил о статуэтке девушки, которую он вырезал – раз от раза вспоминая ее облик все лучше и детальнее. Он не хотел признаваться в этом, но думал о ней. Кто она такая и откуда он ее помнит?

Как если существовала бы цепь, протянувшаяся от его сердца к ее, кем бы та девушка ни была,– так цепь эта давила и сжимала с каждым днем все сильнее. Сначала тонкая, будто нить, она становилась вся тяжелее и весомее, и Вакхтерон порой растирал себе грудь и тяжело дышал, замирая на некоторое время, как человек, у которого что-то нестерпимо болит. Сегодня боль стала сильнее и серьезнее. Он отложил нож, посмотрел на небо, увидел птицу: ту самую, странного ворона. Задумавшись, Вакхтерон склонил голову набок, сам похожий на ворона. Ни одной эмоции не было на его старой маске, так плотно припавшей к лицу, точно она сама лицо это заменяла. Ворон кружил над лесом, там, куда Вакхтерону и другим охотникам из прерий путь был заказан. Зачем им в лес? Там убивают другие. Лучше оставить их в покое. Лучше заняться своим делом.

Дым ничего не сказал ему, хотя заметил, что он встревожен. Вакхтерон по-индейски сел, положил руки на колени и стал смотреть на кромку леса, туда, где что-то манило и звало его.

Наконец он не выдержал и порывисто поднялся. Мистер Буги вскинул темные брови.

– Куда ты?

– Хочу взглянуть, что там происходит, близ Кикапо,– сказал Вакхтерон и проверил томагавк в ножнах на бедре.

– Тебе сейчас было мало крови?

Их Жатва кончилась, а та, что велась в лесу, их не касалась. Дым с интересом вслушивался, но не встревал пока. Вакхтерон пожал плечами.

– Ну, допустим.

Буги дернул щекой и прошелся подальше от края обрыва – по древним, выбеленным ветром и временем костям исполина, на чьем теле они втроем обретались. Буги с Вакхтероном стали друзьями; оба знали это, не говоря громких слов, и знали, что могли друг другу доверять. Теперь же Буги казался раздосадованным.

– Я говорю правду,– тихо заметил Вакхтерон.

– Не в этом дело, брось,– поморщился Мистер Буги.– Я тебе верю, но ты сам не свой в последнее время. Ты все больше молчишь, и мысли в голове у тебя ворочаются неважные. Я вижу это и чувствую. Я не хочу, чтобы ты встрял в неприятности.

– Вроде каких?

– Вроде тех, которые тебя ждут, если ты разочаруешь Богиню.

Вакхтерон отвернулся, щелкнул языком. От своего он отступать не желал. Буги не выдержал, раскинул руки:

– И все же, зачем ты туда идешь?

– Я бы не стал выпытывать истинные намерения у того, кто о них говорить не хочет,– вдруг подметил всегда молчаливый Дым и затянулся сигаретой.

Вакхтерон усмехнулся. Помолчал. Затем поманил Мистера Буги к себе. Тот подошел ближе и навис над другом, уперев руки в бока.

– Хочу повидать кое-кого.

Он сказал это тихо, так, словно хотел сохранить в тайне лишь между ними тремя.

– Кого?– нахмурился Мистер Буги.

Дым молчал, курил себе и все щурился, думал о чем-то своем. Вакхтерон не ответил. Только медленно вынул из кармана за поножами вырезанную из дерева статуэтку и поднес ее к глазам, словно оценщик – дорогой камень. Наконец-то она получилась такой, как он хотел. Изгиб плавного женского тела, длинная шея и голова, откинутая назад. Длинная коса скользила за ее спиной, пару прядей Вакхтерон наметил на лице неглубокими бороздами, оставленными ножом. И, любуясь чертами, так запавшими ему в память, он сказал:

– Ту, с кем я прежде, подозреваю, был лично очень хорошо знаком.

Шло время, сменялись Жатвы, но не дни; здесь, в Овхаре[4], непрерывным потоком крови и гнева длились вечные сумерки, и в страшном этом мире мы были что заживо схороненными в братской могиле – без спасения, надежды или света, мы скорбели по себе, дожидаясь, когда первая горсть земли упадет сверху и все будет кончено.

После Палача я долго не могла прийти в себя: меня сковало слишком сильным страхом, идти в лес опять и опять, чтобы пройти через те же муки, было невыносимо – но куда деваться? Либо меня безвозвратно растерзают тах-тах-кле-ах[5], либо я попытаю счастья в борьбе за свободу.

Свобода… Все мы стремились к ней, толком не представляя, что будет, когда получим ее и получим ли вообще. Ни я, ни Майкл, ни Конни не знали, как отсюда выбраться, как не знали и те люди, которых мы изредка видели вдали в лесу – явно одного с нами горестного положения, однако раз за разом все мы упрямо пытались выбраться из ловушки, в которую угодили. Тяжело, к слову, бороться за то, чего даже не помнишь: теряется определенная мотивация, и все усилия сводятся к простому желанию не погибнуть самым мучительным образом, только и всего.

Иногда, разведя огонь среди деревьев и камней, мы с ребятами мечтали, что в очередной раз умрем – и чудом очнемся у себя дома. Где, не знали, но там было бы хорошо и безопасно, и день был бы днем, а ночь была бы ночью, и над головой были бы солнце и звезды. Иногда мечтали, что исчезнем навсегда и перестанем испытывать боль, страх, повторяющиеся муки, которые нам дарили безысходность и отчаяние. Не знаю, какое из этих желаний было сильнее, но нам отказывали даже в добровольной гибели, и это было страшнее всего.

Между Жатвами я коротала минуты, задумчиво перебирая в пальцах тонкую алую ленту, ленту с потрепанными краями и поблекшую, вида самого обычного, но для меня – дороже золота и драгоценностей, потому что она была частицей мира, из которого я пришла, а значит, самой настоящей. Иногда, поднося ее к ноздрям, я улавливала фантомные запахи, с которыми приходили отголоски быстрых воспоминаний.

Я слышала топот копыт и мужской смех, чувствовала на коже яркий солнечный жар, а в волосах – прохладный ветер. Я обнимала кого-то за плечи и зарывалась в волосы цвета темного каштана, расколотого и почернелого от времени. Все это казалось далеким прекрасным сном, в котором мне хотелось остаться навечно.

Ничто хорошее вечно не длится, тем оно и бесценно.

Мы считали Жатвы уже по привычке, полосуя отвесную скалу тонкими зарубками, и каждый из нас оставлял свои отметины. Они были единственными свидетелями, словно говорящими: они были здесь, они были настоящими, они были живыми.

Я с трудом нацарапала куском острого камня одиннадцатую линию и, бросив его на землю, отряхнула руки. В эту Жатву мы двигались в обход другой группы, жившей у западной точки скал. С этими людьми мы были незнакомы. Сблизиться нам не давали. Лес, будто живой, путал тропы и постоянно менялся, подчиняясь только воле Охотников. Для нас было бесполезным запоминать направления: лес в одну Жатву не походил на лес в другую; мы пытались составить карту местности, но все было тщетно. К тому же Конни и Майкл рассказывали, как иногда жертвы подставляли друг друга, чтобы выжить и отвлечь внимание убийц от себя, и мы считали, что сближаться с другими опасно. Меня учили не доверять никому. Словам друзей я покорно внимала, но вспоминала ту девушку с темной косой, увитой серебряными нитями ранней седины: девушку, которая вступилась за меня перед Палачом, а после, подчинившись ему, не по своей воле ушла. Я не питала к ней плохих чувств. Она хотя бы пыталась спасти меня, и мы обе понимали, что сделать она ничего не могла. Но одно мучило меня: почему он не убил ее? Каким секретом она обладала, если один из страшнейших убийц Овхары не тронул ее, а просто прогнал? Я пробовала осторожно разузнать о ней у Конни, но она не знала, о ком шла речь. «Ни один убийца никогда не отпускает своей жертвы»,– твердила она недоверчиво. Но не привиделась же мне та незнакомка? Увы, больше мы не встречались, и со временем о ней пришлось забыть.

В то время мы шли близ ручья Кикапо – места, где орудовал жестокий и быстрый Барон Суббота. Бороться с ним было бесполезно. У нас не было ни оружия, ни цели победить, так что расправиться с ним мы не смогли бы. Потому мы решили обойти его стороной и сбежать. Кикапо отделял прерию от леса, и сердце мое билось в горле, ведь в эту Жатву мы прошли так далеко, почти до границы двух территорий! О том, что в прерии охотились убийцы еще более опасные, я старалась не думать.

– Держись близ меня,– шепнула Конни, двигаясь между омертвелых черных деревьев.

Лес становился все прозрачнее, и я заметила где-то там, сбоку от нас, как в глубине чащи скользили другие выживальщики со склонов горы. Я не пыталась помочь им или подсказать выход к ручью: никто из них тоже не помог бы мне. Я видела их неясные тени в мглистом тумане, только и всего. Потом вдали послышался сдавленный крик, и одного из них не стало.

– Он может появиться из ниоткуда,– сказала Конни и махнула мне рукой, исчезая в белесой пелене.– Идем.

Сначала нас было трое, но Майкл пропал из виду, то ли не пожелав идти с нами, то ли вынужденный отстать. Все в лучших традициях – разделись с друзьями по несчастью и будь убитым в два раза быстрее!

Конни бесшумно кралась между черных деревьев в отдалении, я неотступно следовала за ней. Туман стлался по мшистой земле широкими полосами, похожими на морские волны, и нас захлестнуло ими, когда я перешагнула через узкий ручей… Граница была пройдена, меня охватило волнение. Это был первый раз, когда я выбралась из леса, и теперь не знала, чего ждать. Стоило сделать шаг через незримую черту, как я оказалась совершенно одна посреди пустоты и белесой неизвестности, а затем почувствовала под ногами вовсе не мягкую почву, а асфальт. Хотелось позвать Конни, но это было равносильно самоубийству – и, собравшись с духом, я стала ждать, что будет дальше.

Туман рассеялся и отступил, как если бы исполин развел его гигантскими ладонями в стороны, точно театральные кулисы, чтобы показать любопытному зрителю место действия. Передо мной предстали дома в колониальном стиле, украшенные тыквами, черными флажками и горящими свечами: дома с лужайками, деревьями по бокам тротуара и машинами, поставленными у обочины. То была обычная улица, по краям окруженная клубящейся седой дымкой.

Хэллоуин? Здесь отмечали Хэллоуин! Я нерешительно остановилась, разглядывая пустую улицу пустого же городка. Ветер мел по дороге тусклые оранжевые листья, трепал зарыжевшие древесные кроны и плакат, повисший на толстых цепях и забрызганный застарелой, высохшей кровью – уже не алой, а бурой:

«Мистер Буги не любит Хэллоуин».

Брызги были такими, точно кому-то здесь полоснули по горлу и кровь фонтаном хлынула из раны.

При упоминании одного из страшнейших убийц Овхары я поежилась и развернулась, чтобы убраться отсюда поскорее, однако туман смыкался за мной такой плотной стеной, что, шагнув в него, я не увидела ничего дальше вытянутой руки. Мне пришлось вернуться, чтобы не бродить в нем вечность. Я отошла к обочине, держась дальше от центра дороги, а затем завернула за дом с верандой, выкрашенной в белый. У газона лежала груда увесистых камней, и, наклонившись, я подобрала один, с острой гранью: он удобно ложился в руку, и в случае чего я могла ударить им любого, кто нападет на меня. Мне стало чуточку спокойнее.

На пустых дорожках за углом никого не было, лишь вязкий туман, спускавшийся вместо неба над головами, да кривые кроны черных деревьев, украшенные редкой листвой, которая плясала под слабым осенним ветром. На одном из них, на узловатой ветви, сидел крупный черный ворон. Он пристально наблюдал за мной, сложив крылья, и я проводила его ответным взглядом, пройдя мимо.

Вдруг на стене дома, над жаровней для барбекю, где были брошены щипцы для мяса и на железной рукояти висел покрытый багровыми пятнами фартук, проступила кровавая надпись:

«Что бы ты ни сотворил, хорошее или дурное, знай, твой конец предопределен: гореть тебе в геенне огненной, гореть!»

Я поежилась и поспешила убраться оттуда. Оставаться одной в этом городке, на его пустой улице, мне не хотелось: я надеялась, что рано или поздно найду его границу и переступлю ее, чтобы попасть в прерию и встретиться, если повезет, с Конни и Майклом. Что же такое этот странный город? Неужели призрак чьего-то далекого воспоминания? Если так, значит, поблизости есть и убийца.

Напрягая слух, я осторожно попятилась, держась за стену рукой, и развернулась, чтобы пойти дальше… когда передо мной из тумана выступил человек в маске, украшенной кровавым раскрасом.

– Дьявол!– выпалила я и бросилась бежать, но он оказался быстрее.

Он нагнал меня в одно мгновение и, схватив за предплечье, рванул к себе.

– Увы для тебя, но кое-кто похуже.

Тогда я стиснула подобранный камень и, замахнувшись, ударила убийцу в висок. Короткого мига, когда пальцы его разжались, хватило: я стремительно бросилась прочь, однако он схватил меня за косу, намотал ее на кулак и притянул к себе, невзирая на мои болезненные стоны. Я пыталась ударить его снова, но он выкрутил мне руки, забрал камень и швырнул его в сторону.