- -
- 100%
- +
Глава 1
Холод пробирался под бронежилет, но Лаура почти не чувствовала его. Её тело больше не подчинялось обычным законам. После сыворотки, которую ввёл ей отец, Элиас Торн, температура кожи стала чуть выше нормы, а боль — чем-то далёким, почти забытым воспоминанием. Рана на предплечье, полученная ещё на прошлой неделе, затянулась за одну ночь, оставив лишь тонкий розовый шрам. Вирус, попавший в кровь при укусе, сгорал в ней, как мотыльки в пламени.
Она стояла у кромки озера, и её улучшенный слух ловил каждый звук, превращая тишину в какофонию. Шуршание камыша, плеск рыбы, далёкий хруст ветки — всё это звучало так громко, будто мир надел на неё железные наушники. Зрение выхватывало детали, от которых хотелось зажмуриться: каждую чешуйку на мёртвой рыбе у берега, каждую трещину в почерневшей коже того существа, что лежало у воды.
«Ты выглядишь как ангел, Лаура», — сказал ей Элиас, когда эффект сыворотки окончательно закрепился.
Да, она выглядела как ангел. Белоснежные волосы, тонкие черты лица, почти прозрачная кожа. Но ангелы не держат в руках винтовку, готовую разорвать тишину грохотом. И они не знают, что их кровь — это одновременно лекарство и яд.
Лаура опустила взгляд на потрёпанную карту. Красным крестом была отмечена точка в глубине каньона — место, куда они шли все эти недели. Не ради данных: у Элиаса уже было всё необходимое, чтобы стабилизировать сыворотку. Ради людей. Ради тех, кто ещё мог выжить, если он успеет превратить свою работу в настоящую вакцину. И ради этого ему нужны были не только формулы — ему нужны были добровольцы. Те, кто согласится рискнуть. Те, кто поверит, что спасение возможно.
Она вспомнила его вопрос, прозвучавший в лаборатории несколько месяцев назад: «Если есть кто-то, кто готов помочь… Лаура, ты тому подтверждение».
Теперь она была не просто дочерью своего отца. Она была доказательством. Ходячим доказательством того, что план Элиаса работает. И ценой этого доказательства становилась её человечность.
Туман над озером дрогнул. Лаура вскинула винтовку, но не спешила стрелять. Её слух уловил не просто движение — он уловил тяжёлое, хриплое дыхание. Их было несколько. Они шли на неё, ведомые не зрением, а чем-то другим. Возможно, они чувствовали её. Чувствовали эту странную, пылающую жизнь внутри неё.
«Пусть подходят», — подумала она, чувствуя, как по венам растекается не адреналин, а ледяная, расчётливая сила сыворотки. Сегодня она не будет прятать свою природу. Сегодня её «ангельский облик» станет их кошмаром.
Первый вырвался из пелены тумана — сгорбленный, с почерневшей кожей, в которой трещины расползались, будто сухая земля. Он рванулся вперёд, когти царапнули воздух в сантиметре от её плеча. Лаура ушла в сторону, резко, без суеты, как учили: не тратить силы на лишние рывки, использовать инерцию врага. Приклад винтовки врезался ему в висок с глухим стуком. Тварь пошатнулась, но не упала — только зарычала, обнажая почерневшие зубы.
Второй и третий наступали с флангов, двигаясь медленнее, но увереннее, будто знали: бежать ей некуда. Озеро за спиной, камыши впереди, узкая полоса берега не давала пространства для манёвра. Лаура отступила на шаг, не сводя взгляда с прорехи между ними. Пальцы скользнули к кобуре на бедре — пистолет был запасным вариантом, но сейчас он давал нужную дистанцию.
Выстрел грянул, как удар грома над тихой водой. Пуля вошла первому в грудь, отбросив его назад, но он тут же поднялся — вирус не давал им чувствовать боль, не давал останавливаться. Лаура не ждала, пока он снова встанет. Она рванулась вперёд, туда, где второй замешкался, сбитый звуком, и впечатала приклад ему в лицо. Хруст костей смешался с влажным хрипом.
Третий обошёл сбоку, пытаясь зайти ей за спину, к воде. Лаура почувствовала движение раньше, чем увидела его краем глаза, — сыворотка обострила не только зрение и слух, но и саму способность улавливать угрозу в воздухе, в колебании ветра, в едва заметной смене запаха. Она развернулась, не теряя равновесия, и встретила его ударом ноги — жёстко, точно в колено. Сустав хрустнул, тварь рухнула на одно колено, и тут же получила прикладом сверху вниз, прямо в основание черепа.
На секунду стало тихо. Только вода тихо плескалась о берег, да туман лениво стелился по поверхности озера. Лаура опустила винтовку, не убирая палец со спускового крючка. Её дыхание оставалось ровным, будто она не отбила атаку, а просто перешла с одного места на другое. Боль не приходила. Рана, если бы она была, уже начала бы затягиваться. Вирус, попавший в кровь при укусе, сгорал в ней, как мотыльки в пламени.
Но тишина длилась недолго. Из тумана вынырнули ещё двое. Потом ещё. Не толпа, но достаточно, чтобы понять: это не случайная встреча. Они шли целенаправленно. К ней.
Лаура крепче сжала винтовку. «Они чуют меня», — мелькнуло в голове. Не запах, не звук — что-то глубже. То, что делало её не просто выжившей, а ходячим антидотом. И, возможно, приманкой.
Она отступила к камышам, туда, где берег становился чуть выше, давая хоть какое-то преимущество. Пальцы нащупали в подсумке обойму. Перезарядка заняла секунду — ровно столько, чтобы успеть заметить, как первый из новой волны рванулся к ней, вытянув руки, будто хотел схватить, почувствовать, убедиться, что она настоящая.
Ещё один выстрел. Ещё один удар. Вода у берега потемнела, отражая небо и силуэты, которые всё плотнее смыкались вокруг неё. Лаура смотрела на них без страха. Страх притупился вместе с болью. Осталась только холодная ясность: она — доказательство. Она — ответ. И если сегодня ей придётся проложить себе путь через эту тьму, она сделает это.
Элиас сидел на опушке, в тени старого дуба, и наблюдал, как его дочь сражается. Он не шевелился. Не кричал. Не звал её назад. Он знал: сейчас любое слово только собьёт ритм, любую команду она всё равно не услышит — в бою Лаура жила на той особой частоте, где существовали только движения, удары и дыхание врага.
Бой был жёсткий. Зомби летели направо и налево, сбитые с ног, отброшенные, сломанные. Но теперь в её движениях не было прежней суеты, попыток держаться на дистанции. Теперь она шла в самую гущу, туда, где воздух становился густым от запаха гнили и железа.
Длинный меч, который Элиас когда-то подарил ей, стал продолжением её руки. Сначала она сопротивлялась: «Я привыкла к винтовке, к дистанции». Но потом поняла: в ближнем бою, когда мир вокруг превращается в какофонию звуков, а зрение выхватывает каждую трещину на почерневшей коже врага, клинок давал ей контроль. Он позволял чувствовать пространство, резать его, очерчивать границы, за которые твари не должны были пройти.
Лаура крутанулась, уходя от когтистой руки, и тут же нанесла рубящий удар. Меч прошёл сквозь воздух с низким, гулким звуком, будто разрезал саму тишину. Следующий шаг — вперёд, не назад, вопреки инстинкту любого нормального человека. Она входила в опасную зону, туда, где враг быстрее всего реагирует, но именно там у него меньше всего времени на перестройку. Ещё один удар, ещё один блок, короткий тычок в уязвимое место.
Элиас помнил тот день, когда вручил ей этот меч. «Не для того, чтобы ты стала убийцей, — сказал он тогда. — А чтобы ты могла защитить себя, когда патроны кончатся». Он не знал тогда, что сыворотка изменит не только её тело, но и отношение к оружию. Что клинок станет для неё не просто инструментом, а чем-то личным. Что она полюбит ближний бой — за эту странную ясность, когда всё сводится к простым вещам: вес стали, баланс, угол удара.
Туман над озером стелился клочьями, цеплялся за камыши, пытался скрыть новые силуэты, но Лаура видела их раньше, чем они успевали выйти из пелены. Она чувствовала их по тому, как менялся воздух, по едва заметному колебанию тишины. Меч снова взметнулся, описал дугу и нашёл цель.
На секунду стало тише. Не потому что враги кончились — просто пауза между волнами. Лаура опустила клинок, но не расслабилась. Её дыхание оставалось ровным, мышцы — натянутыми, как струны. Она коснулась пальцами гарды, будто проверяя, что меч всё ещё здесь, всё ещё с ней. И в этом лёгком, почти незаметном жесте было что-то очень человеческое — не холодная машина, не идеальное оружие, а девушка, которая нашла свой способ держаться в этом аду.
Из тумана вынырнули новые фигуры. Лаура подняла меч. Её взгляд скользнул в сторону опушки — она знала, что отец там. Знала, что он видит всё. И этого было достаточно. Не для храбрости — она давно не нуждалась в ней. А для того, чтобы помнить: она бьётся не просто ради выживания. Она бьётся, чтобы доказать, что в этой силе, в этой чудовищной эффективности, всё ещё есть место человеку.
Ещё один шаг вперёд. Ещё один взмах. Вода у берега потемнела, отражая небо, туман и танец стали, который Лаура теперь танцевала так, будто родилась для него.
Пока над озером звенела сталь и таял в воздухе тяжёлый запах гнили, в городке жизнь текла по своим, куда более тихим законам. Здесь каждый день был не про выживание в чистом виде — а про то, чтобы это выживание сделать хоть немного похожим на жизнь.
Литл Гроун жил своей тихой, упрямой жизнью — будто назло всему, что творилось за пределами его границ. Здесь не было громких побед, но было кое-что важнее: каждый день понемногу доказывал, что мир ещё можно держать на ногах.
Огород давал плоды. Тяжёлые, налитые солнцем помидоры ложились в корзину один за другим; огурцы прятались под широкими листьями, будто стеснялись своей спелости; на грядках, где Сара знала каждую травинку, наливались перцы — пока ещё зелёные, но уже плотные, тяжёлые. Сара двигалась между грядок без лишней суеты: сорвёт, проверит, отложит в сторону то, что пойдёт на ужин, то, что надо пустить в засолку, и то, из чего будут семена на следующий год. В её движениях была спокойная уверенность человека, который научился беречь каждую мелочь.
Возле загона с курами суетились Генри, Том и Филипп. Генри проверял перекладины и ворчал, что куры умнее лисы, а значит, надо думать на два шага вперёд. Том чинил сетку, время от времени поднимая взгляд на лес — не из тревоги, а из привычки всё замечать. Филипп держался ближе к огороду и сараю: фермерство стало для него своим родом убежищем. Он не рвался в лес на охоту, но здесь, среди земли и растений, чувствовал себя нужным. Его руки, привыкшие к ружью, теперь уверенно держали лопату и тяпку, и в этом была своя тихая гордость.
Крис ушёл к реке, туда, где течение становилось тише, образуя небольшой залив с тёмной, почти чёрной водой. У него выработался свой ритуал: сесть на поваленное дерево, разложить снасти, не торопиться. Рыба в новом мире стала осторожнее, и спешка только пугала её. Мария помогала ему, когда он возвращался: чистила улов, собирала вдоль берега травы, которые могли пригодиться — одни для кур, другие на сушку, чтобы зимой было чем лечить простуду.
Вечерами, когда солнце садилось и тени вытягивались по двору, они собирались у костра, делили еду, говорили о мелочах: что завтра надо подлатать крышу, что куры опять разбросали зерно, что Крис поймал щуку крупнее прошлой. И в этих разговорах, в будничном переборе дел, пряталась самая главная надежда — тихая, как дыхание спящего дома.
Иногда Сара поднимала взгляд к горизонту, туда, где за лесом темнело небо над озером, и на секунду замолкала. Никто не говорил об этом вслух, но все знали: где-то там сейчас бьётся Лаура.
Проснувшись, Сара пошла на кухню и заварила крепкий чай с ромашкой. Дом, который они с Генри обустроили, был не таким, как раньше — тогда тут всё дышало достатком, в воздухе витал дух прежней, спокойной роскоши. Теперь роскошь ушла, но появилось другое: тепло, собранное из мелочей. Меховой ковёр у камина, самодельные безделушки на полках, вязаное кашпо, в котором уютно устроился небольшой кустик мяты. Сара любила вязать — в этом тихом, ритмичном движении была своя надёжность, будто каждый стежок удерживал мир от распада. Недавно она связала себе бежевый кардиган — простой, но уютный, и теперь носила его почти каждый день.
Генри души не чаял в жене и старался беречь её покой, а ещё — неутомимо обеспечивал группу едой. Он знал: пока в доме есть хлеб и мясо, пока люди видят, что о них думают, они держатся.
Филип уже встал. Он сидел на крыльце, играя с Астрой: кидал мячик, а та, радостно виляя хвостом, приносила его обратно. Прямо на краю доски, будто занимая самый выгодный наблюдательный пункт, дремал рыжий кот Штрудель. Время от времени он приоткрывал один глаз, косился на Филипа с видом строгого контролёра и снова закрывал — будто подтверждал: да, всё под надзором, можно не волноваться.
Мария ещё спала, а тот самый «негодник» — маленький непоседа, вечно ускользавший из-под присмотра, — уже улизнул погулять. Сара только вздохнула, но без злости: в Литл Гроуне дети всё равно далеко не убегали. Все знали границы, и страх перед лесом был лучшим поводырём.
Том дежурил — стоял на вышке у северной окраины, вглядываясь в линию деревьев, будто хотел разглядеть в ней что-то раньше, чем оно само себя обнаружит. Его спокойствие действовало на всех как якорь: если Том спокоен, значит, пока всё в порядке.
Крис был у подстанции — проверял ветрогенераторы. Он всегда делал это сам, никому не доверяя эту работу. В нём была эта тихая, упрямая основательность: если уж что-то крутится и даёт ток, то пусть крутится надёжно. Крис с юности был замкнутым, не из тех, кто первым заводит разговор. Потом ушёл в военную академию, служил на флоте, воевал, был женат. А когда пришёл апокалипсис, вирус добрался и до его дома: жену покусали, и он похоронил её там, где когда-то они вместе смеялись над чем-то пустяковым. После этого Крис не стал искать другого места — он остался здесь, будто решил, что если где-то и можно снова научиться дышать, то только там, где земля помнит, как быть домом.
Сара села у окна, прижимая к ладоням тёплую чашку. За стеклом медленно просыпался городок: куры перекрикивались, ветер шевелил листву, где-то скрипнула дверь. Всё было на своих местах. Всё шло своим чередом. И в этой обыденности пряталась огромная, тихая сила — сила тех, кто не сдался.
Она на секунду закрыла глаза, прислушиваясь не к шуму двора, а к чему-то более глубокому — к тому, как день ложится на землю, как каждый человек здесь держится за свой маленький порядок. И где-то на краю этого покоя, совсем тихо, будто издалека, будто сквозь толщу воды, до неё донёсся едва уловимый отзвук — не звук даже, а скорее дрожь воздуха. Сара не стала поднимать голову, не стала тревожить остальных. Просто крепче сжала чашку и тихо прошептала, будто кому-то, кто сейчас далеко:
— Держись. Мы тут. Мы ждём.
День шёл своим чередом, и в этом размеренном течении было что-то почти вызывающее — будто городок нарочно показывал миру, что не сдастся. Солнце ложилось тёплыми пятнами на доски крыльца, на рыжую шерсть Штруделя, на вязаный кардиган Сары. Воздух пах мятой, дымом из трубы и чуть-чуть — землёй, влажной после ночной росы. Краски дня были не яркими, а глубокими: тёмно-зелёная листва, охристые доски забора, сизый дым, поднимающийся над печью, и алый бок помидора, который Сара только что сорвала с ветки.
Сара сидела у окна с книгой, но читала не столько глазами, сколько сердцем — строки расплывались, а мысли уводили её совсем в другую сторону. Она смотрела на свет, ложившийся на подоконник, и вдруг подумала: а ведь они сейчас в безопасности. Не абсолютной, не вечной, но настоящей — такой, какую можно удержать в ладонях, если беречь её каждый день. Элиас разработал сыворотку. Да, мир жесток, мертвецов полно, зомби бродят по лесам, но где-то в этой тьме пробивается маленький шанс. Почему бы не воспользоваться им?
Она тихо улыбнулась своим мыслям. Генри тоже хотел этого. Для него желание жены было превыше всего — он не говорил громких слов, но она видела это в том, как он задерживал на ней взгляд, как старался уберечь её от любой тяжести, будто хотел, чтобы её жизнь была не только про выживание, но и про что-то светлое, своё. А Филип… Филип мечтал о внучке или внуке. Он никогда не говорил об этом прямо, но иногда, глядя, как «негодник» носится по двору, Филип улыбался и тихо бормотал: «Вот бы и у нас кто-то такой же бегал…» И в этих словах не было суеты — только тихая, упрямая надежда.
Тем временем Генри и Филип бродили по лесу, осторожно, без лишней спешки. Они охотились на косулю, но даже охота здесь была не просто добычей — она была разговором, привычкой держаться рядом, чувствовать плечо друг друга. Лес вокруг был тёмным, густым, полным теней, которые двигались не так, как должны. Но мужчины знали эти тропы наизусть. Остров Шакала лежал неподалёку — мрачный, вытянутый клочок суши посреди мелкой протоки, куда лучше было не соваться без крайней нужды. Генри и Филип обходили его стороной, держась ближе к знакомым местам.
Генри о чём-то своём разговаривал с Филипом — о пустяках, которые на самом деле были самыми важными: о том, что крышу надо подлатать до дождей, о том, что куры опять разбрелись, о том, что Крис опять хмуро молчит, но зато делает всё на совесть. Изредка они выходили на связь с Элиасом и Лаурой. Говорили коротко, без лишних слов: «У нас всё в порядке. Корм есть. Ветряк крутится». И в ответ слышали тихое: «Мы держим линию». Они многого не договаривали — не из недоверия, а потому что слова здесь были лишними. Они знали только одно: там, за лесом, Элиас и Лаура защищают их дом. Защищают их жизнь.
Когда они вернулись, солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в тёплые, глубокие тона — от золотистого до тёмно-розового. Генри нёс косулю, Филип — пучок свежих трав, которые нашёл у ручья. Сара встретила их у калитки, и в её взгляде было не просто облегчение, а что-то большее — тихая благодарность за то, что они вернулись.
У костра собирались все: Мария разливала горячий травяной чай, Крис молча проверял крепления на фонарях, Том рассказывал что-то тихое, почти шёпотом, но все слушали, потому что в его словах всегда была суть. Даже «негодник» притих, прижавшись к тёте, и слушал, как взрослые говорят о простых вещах.
И в этот момент, среди дыма, запаха выпечки, шёпота ветра и далёкого крика ночной птицы, Сара снова подумала о том самом маленьком шансе. О будущем, которое можно построить даже здесь, посреди руин мира. И ей вдруг стало спокойно — не потому что опасности ушли, а потому что рядом были те, кто готов был держать эту хрупкую жизнь вместе с ней.
Вечер окончательно опустился , укутав домики мягкой темнотой, в которой только редкие огоньки казались особенно живыми. Все разошлись по своим углам: Мария ушла проверять ловушки, Крис молча кивнул и растворился в тени подстанции, Том задержался ещё на пару минут у костра, будто не хотел оставлять их одних слишком рано, а потом тоже ушёл. Только угли тихо потрескивали, да лёгкий ветер шевелил листву, будто шептал что-то на ухо тишине.
Сара и Генри остались у костра. На железном листе над углями доходило жареное мясо — с корочкой, с дымком, пахнущее лесом и домом. Рядом в глиняных кружках остывал морс — кислый, терпкий, собранный из последних ягод, которые ещё удавалось найти в подлеске. Сара сидела, подтянув колени к себе, укутанная в свой бежевый кардиган, и смотрела, как искры взмывают вверх и растворяются в темноте.
Она заговорила тихо, почти шёпотом, будто боялась спугнуть эту хрупкую минуту:
— Знаешь… я всё думаю. Если мы сейчас в безопасности… хоть немного… и Элиас разрабатывает сыворотку… Может, пришло время снова попробовать завести ребёнка?
В её голосе не было ни напора, ни просьбы о чуде — только эта тихая, упрямая надежда, смешанная с тенью страха. Она не стала говорить вслух про мертвецов, про лес, про то, что мир стал слишком острым и злым. Но Генри и так всё понимал.
Генри не стал сразу отвечать. Он подвинулся чуть ближе, положил ладонь на её руку — тёплую, чуть дрожащую — и только потом тихо сказал:
— Я не могу сказать тебе «нет». Потому что знаю: для тебя это не просто желание. Это про жизнь. Про то, чтобы что-то светлое осталось, даже если вокруг всё рушится. Но я хочу, чтобы мы были защищены. По-настоящему. Не просто прятались за стенами и надеялись, что беда обойдёт стороной.
Он помолчал, глядя на угли, будто искал в их мерцании правильные слова.
— Элиас ещё ведёт исследования. Он вернётся через пару недель. Сказал, что есть разговор. Посмотрим, что он предложит. Может, у него есть план, как сделать так, чтобы мы не просто выживали, а могли позволить себе мечтать.
Сара чуть крепче прижалась к его плечу. Ей не нужны были громкие обещания. Ей нужно было только, чтобы кто-то рядом не отмахнулся от её надежды, не сказал: «Сейчас не время», не превратил её тихое «хочу» в «это невозможно».
— Прости, что говорю об этом сейчас, — тихо прошептала она. — Когда столько всего висит на волоске…
— Не извиняйся, — перебил Генри, чуть крепче обняв её. — Именно потому, что всё висит на волоске, такие вещи и надо говорить. Пока у нас ещё есть голос. Пока мы можем друг друга слышать.
Они посидели молча. Мясо чуть остыло, но пахло по-прежнему вкусно. Морс в кружке потемнел в свете костра, стал почти чёрным. Где-то далеко, за лесом, крикнула ночная птица — резко, тревожно, будто напомнила, что мир не спит. Но здесь, у этого маленького огня, было своё пространство. Своё «сейчас».
Сара положила голову Генри на плечо и тихо выдохнула, будто сбрасывала с себя тяжесть дня:
— Просто хочется верить, что мы сможем вернуть хоть кусочек той жизни, которую у нас когда-то забрали. Не всю, не прежнюю. А свою. Ту, где есть место и костру, и мясу, и… просто чему-то своему. Спокойному.
Генри коснулся губами её виска — легко, как будто хотел передать ей часть своей тишины:
— Мы вернём. По кусочкам. Сначала безопасность. Потом — всё остальное. И если Элиас скажет, что есть способ, мы им воспользуемся. А если нет… мы придумаем свой.
Костёр тихо шептал, рассыпая искры. И тут из темноты, из-за угла сарая, вынырнул Штрудель — тот самый «негодник». Он, как всегда, куда-то улизнул, обошёл все свои тайные тропы, проверил, не появилось ли где чего съестного, и теперь вернулся, будто хотел убедиться, что без него тут ничего важного не случилось. Кот подошёл, боднул Сару в колено, потом сел рядом, распушив хвост, и уставился на угли с видом строгого контролёра: мол, я вернулся, порядок на месте.
Сара тихо рассмеялась, и в этом смехе было столько облегчения, что даже темнота будто чуть отступила:
— Ну вот, а я думала, ты опять на всю ночь пропал.
Генри хмыкнул, потянулся и осторожно положил на край листа маленький кусочек мяса — совсем чуть-чуть, чтобы не испортить коту аппетит на завтра:
— Держи, негодник. Только не хвастайся, что тебе тут всё самое лучшее достаётся.
Штрудель не стал хвастаться. Он просто взял кусочек, сел с достоинством, будто так и было задумано, и принялся есть, время от времени поглядывая на людей — будто напоминал: я тут. Всё под контролем.
И на одну долгую минуту им показалось, что так и есть. Что пока они вместе, пока говорят тихо и честно, пока не боятся мечтать о самом хрупком — мир не сможет забрать у них всё до конца.
В домах погасли огни, ставни закрыли свои усталые глаза, и даже ветер, будто уважая чужой сон, стал тише, лишь изредка трогая листву осторожными пальцами. Все крепко спали — Сара и Генри, прижавшись друг к другу, Крис, свернувшийся на своей койке у подстанции, Мария, обнявшая подушку, а рядом с ней, в тепле и безопасности, свернулся Штрудель — сегодня даже он не рвался в ночные дозоры.
Не спал только Филип. Его очередь дежурить. Он сидел на невысоком пне у северной тропы, где лес подходил почти вплотную, и смотрел в темноту, будто мог разглядеть в ней что-то раньше, чем оно появится. Рядом тлел небольшой костёр — не для тепла, а для света, чтобы тьма не казалась такой плотной, чтобы в ней не прятались чужие, слишком тяжёлые мысли.
Филип ждал Элиаса. Тот должен был вернуться через пару недель, но Филип всё равно каждый вечер садился на этот пень и думал: а вдруг сегодня? Вдруг шаги раздадутся раньше, и из темноты выйдет не тварь, а человек, который знает, как удержать этот мир на краю.
А ещё он думал о своей жене. Её давно уже не было. Она ушла не от вируса, не от когтей, а от самой жизни — от её тяжести, от того, как она стала царапать каждый день. Он не любил вспоминать это время, но ночью воспоминания приходили сами, без стука. Как она смеялась над его попытками печь штрудели, как сердилась, когда он забывал закрыть дверь, как смотрела на закат и говорила: «Смотри, как красиво… будто нам ещё можно верить в хорошее». Он тогда кивал, не понимая до конца, а теперь понимал — и от этого становилось и теплее, и больнее.
— Я стараюсь, — тихо прошептал он в сторону темноты, будто она могла передать эти слова куда-то дальше, туда, где его могли услышать. — Я стараюсь, чтобы тут было хорошо. Чтобы они могли верить.