Невеста для проклятого принца

Я была рождена в высшем свете. Хорошо ли мне было? О, это как посмотреть. С одной стороны, меня растили как цветок. Бесконечные уроки этикета, музыки, искусства, выходы в свет на балы для будущих невест. Но с другой… быть дочерью герцога, состоящего в высшем совете правящих семей страны – значит, что рано или поздно тебя выдадут замуж за какого-нибудь старика.

Мое имя Серена Верлен. Звучит красиво, не правда ли? Как музыкальный перезвон или шелест дорогого шелка. Именно так меня представляли на балах, и юные графы, затаив дыхание, склонялись к моей руке. Они видели лишь обертку: золотистые локоны, уложенные в замысловатую прическу, талию, затянутую в корсет так туго, что перехватывало дыхание, и глаза цвета весеннего неба, которые я научилась делать пустыми и покорными. Но внутри, под этой фарфоровой маской, бушевал настоящий вулкан.

Мне было всего восемнадцать. Возраст, когда мир должен распахивать двери, а не захлопывать их перед носом. Вместо этого отец, чье лицо всегда напоминало застывшую маску высокомерия, объявил как-то за ужином:

— Поздравляю, дочь. Ты обручена, — сказал он тоном, каким объявляют о повышении налогов.

Вилка звякнула о фарфоровую тарелку так, словно пыталась предупредить меня о катастрофе. Я замерла, кусок запеченного фазана застрял где-то посередине горла, отказываясь двигаться ни вверх, ни вниз.

— Простите? — переспросила я, надеясь, что мне послышалось. Может, это проклятое вино герцогского погреба ударило в голову? Или у отца наконец-то случился солнечный удар в его вечно сумрачном кабинете?

— Ты глухая? — Отец даже не поднял взгляда от своего бокала, рассматривая рубиновую жидкость на свет. — Свадьба через месяц. Будешь выходить за графа Эдгара Рошфора. Он, конечно, вдовец, но это даже к лучшему — опытная женщина ему ни к чему.

Мать промокнула губы салфеткой и посмотрела на меня с выражением, которое, видимо, должно было означать «радуйся, дурочка». Выглядело это так, будто ей самой только что сообщили, что любимую собаку придется усыпить.

— Графа Рошфора? — переспросила я, пытаясь нащупать хоть какие-то воспоминания. — Того, которому… эм… сколько?

— Семьдесят два, — любезно подсказала мать, и мне показалось, или в ее голосе промелькнула искренняя жалость? — Но он очень бодр для своего возраста! В прошлом месяце сам доехал до охотничьего домика, без помощи слуг.

— Говорят, правда, что на коляске, — уточнил отец, и я не поняла, пытается ли он защитить честь будущего зятя или просто добить меня.

У меня внутри все похолодело. Семьдесят два. Ему семьдесят два, а мне восемнадцать. Разница в пятьдесят четыре года. Мы могли бы быть… прапрадедушкой и правнучкой? Даже страшно представить, сколько у него уже было жен. И сколько из них пережили этот брак.

— Но папенька, — я попыталась изобразить ангельскую улыбку, хотя внутри меня разрывало от ярости. — Я еще так молода. Может, есть кто-то… помоложе? Может, виконт Красс? Или… маркиз Верн.

— Маркиз разорился, — отрезал отец. — Виконт Красс — безродный выскочка, его дед торговал свиньями. А граф Рошфор владеет тремя золотыми рудниками и северными землями, которые граничат с горным хребтом, где по слухам живет какой-то проклятый ублюдок императора.

Я моргнула.

— Проклятый ублюдок императора? — переспросила я, чувствуя, как уголок губ дергается в нервном тике. — Папенька, вы хотите сказать, что я буду спать по соседству с вампиром? Это должно меня успокоить? Потому что звучит это так, будто вы пытаетесь продать мне платье с молью, уверяя, что моль — это новая модная текстура.

Отец побагровел. Всегда багровел, когда я позволяла себе слишком умные речи. Видимо, в его идеальном мире дочери должны были кивать, улыбаться и не задавать вопросов, особенно тех, на которые у него не было внятных ответов.

— Ты будешь жить в столице, — отрезал он. — Граф Рошфор — уважаемый член Совета. Его земли на севере — лишь часть владений. Основное поместье находится в получасе езды от дворца. Так что никаких гор, никаких проклятых принцев и никакой ерунды в твоей хорошенькой головке.

— Но вы только что сами сказали про проклятого...

— Я сказал «по слухам», — рявкнул он. — А слухи — это удел сплетниц и горничных. Ты будешь графиней и будешь вести себя соответственно.

Мать тактично кашлянула в салфетку, что на нашем семейном языке означало: «Заткнись, пока он не отправил тебя в монастырь прямо в подвенечном платье».

И я заткнулась.

Ужинали дальше молча. Аппетит пропал.

Да, в нашем мире было много правил. Много правил, которые слишком много запрещали женщинам. В том числе говорить, когда это неудобно.

Я механически ковыряла вилкой остывшее мясо, размышляя о том, что мой единственный талант, который я развила за восемнадцать лет жизни, — это искусство молчать с умным лицом, когда внутри кипит вулкан. Мать, кажется, тоже потеряла интерес к еде — она смотрела в одну точку на стене с таким видом, будто видела там свое собственное будущее, и будущее это было невеселым. Сейчас хоть что-то его сдерживало…

Отец же, напротив, с аппетитом доедал десерт, время от времени поглядывая на меня с выражением «ну вот, дело сделано, можно жить дальше».

Когда ужин наконец закончился, и отец удалился в свой кабинет — скорее всего, отмечать удачную сделку коньяком, — мать подошла ко мне и положила руку на плечо.

— Серена, — сказала она тихо, почти шепотом, чтобы не услышали слуги. — Я знаю, ты расстроена.

— Расстроена? — я повернулась к ней, и, кажется, в моих глазах впервые за вечер вспыхнуло что-то живое. — Маменька, меня выдают замуж за старика, который годится мне в дедушки. Меня не расстраивают — меня продают. Как корову на ярмарке. Только корову хотя бы спрашивают, какой корм она предпочитает.

Мать вздохнула. В ее глазах мелькнуло понимание, но она тут же опустила взгляд, словно боялась, что я прочитаю в нем слишком много.

— Так устроен мир, дорогая, — сказала она фразу, которую я слышала уже тысячу раз. — Женщины не выбирают. Мы принимаем то, что нам дают.

— А если мне не нравится то, что дают? — спросила я, чувствуя, как голос начинает дрожать от едва сдерживаемой злости. — Если я не хочу принимать?

Мать промолчала.

Она развернулась и направилась к выходу из столовой, но на пороге задержалась.

— Знаешь, — сказала она, не оборачиваясь, — я тоже не хотела выходить за твоего отца. Мне едва стукнуло восемнадцать, а я любила сына конюха. Твоего деда это не волновало.

— И что? — спросила я в спину уходящей матери. — Что мне делать?

Она обернулась.

— Не знаю, Серена, — сказала она тихо. — Но, ради всего святого, не делай ошибок. За них слишком дорого платить…

***

История пишется в рамках литмоба!

Все истории тут:

https://litnet.com/shrt/fDD0

Визуал. Серена Верлен

Глава 2

В комнату я вошла ни живой, ни мертвой. Честно говоря, я подозревала, что, если наступит момент, когда моя жизнь превратится в дешевый любовный роман, это произойдет несколько иначе. Без участия скелета в фамильном склепе и без перспективы стать женой экспоната краеведческого музея.

Горничная Лиззи уже ждала меня — рыжая, веснушчатая и с таким выражением лица, будто она только что подслушала весь ужин, прижавшись ухом к замочной скважине. Впрочем, я не сомневалась, что именно так она и сделала. У Лиззи был талант — она умудрялась знать все сплетни раньше, чем они успевали случиться.

— Ваша светлость, — выдохнула она, снимая с меня верхнее платье с такой скоростью, будто я горела. В принципе, я и горела — от стыда, отчаяния и желания провалиться сквозь паркет прямо в подвал, где хранились соленья. — Я все слышала. Это ужасно.

— Это не ужасно, это катастрофа, Лиззи, — поправила я, падая в кресло лицом вниз, и позволяя ей распутать шнуровку корсета. Легкие наполнились воздухом, и я почувствовала, что еще немного — и я смогу дышать, а не только страдать. — Меня выдают за мумию, которая, по слухам, еще и держит вампира по соседству. Как тебе такой расклад?

— Ну, — девчушка задумчиво накрутила рыжий локон на палец, её зеленые глаза лукаво блеснули, — если выбирать между стариком, который, наверное, уже забыл, зачем нужна супружеская постель, и вампиром… я бы, наверное, выбрала вампира. По крайней мере, он молодой. И, говорят, у них там… темперамент.

Я уставилась на нее с открытым ртом. Я ожидала сочувствия, может быть, даже слез. Но не такого откровенного, почти неприличного...

— Лиззи, ты сейчас серьезно?

— Я просто предлагаю варианты, ваша светлость, — пожала плечами она, ничуть не смутившись. — А еще у вампиров замки в горах. Это романтично. В столице одни сплетни да дожди. А в горах — воздух, сосны и никаких назойливых родственников. Ну, кроме тех, кого ты сама пригласишь на ужин. Если они, конечно, не против проделать столь долгий путь.

Я застонала и закрыла лицо руками. В голове уже рисовалась картинка: я, в платье цвета запекшейся крови, стою на балконе готического замка, а внизу туман и стая волков. Или летучих мышей. Или тех и других одновременно. И все это вместо уютной библиотеки с книгами, куда я пробиралась тайком.

— Я не хочу в горы. Я хочу в библиотеку. Я хочу читать книги, а не учиться тому, как правильно подавать чай старому мужу, который, скорее всего, даже не видит разницы между мной и чайником. Он, наверное, и чай-то не пьет — только кипяточек для суставов.

— Ну, чайник хотя бы греет, — философски заметила Лиззи, поправляя кружево на моем рукаве. — Простите, ваша светлость, вырвалось.

Я фыркнула. Несмотря на весь ужас ситуации, она умудрялась вытаскивать меня из тоски своим абсурдным чувством юмора. Лиззи была единственным человеком в этом доме, который не смотрел на меня как на дорогую, но бесполезную вазу, которую нужно выгодно пристроить на полку к такому же антиквариату.

— Ладно, — я встала и подошла к окну. Снаружи лил дождь. Казалось, сама природа оплакивала мою помолвку. Или, по крайней мере, выражала свое искреннее сочувствие посредством пасмурной погоды и слякоти. — Что я могу сделать? Сбежать? Меня поймают. Притвориться больной? Отец приведет врача, который подтвердит, что я здорова как лошадь, и засунет меня в карету. Скорее всего, он даже привяжет меня ремнями, чтобы я случайно не выпрыгнула по дороге.

— Можно притвориться сумасшедшей, — предложила Лиззи деловито, — Я слышала, леди Адетт из соседнего поместья так отмазалась от брака с каким-то занудным бароном. Она целый месяц ходила в ночной рубашке по саду и разговаривала с розами. Утверждала, что они отвечают ей на древнеэльфийском.

— И что? — спросила я с надеждой. Может быть, стоило попробовать? Я могла бы разговаривать не с розами, а с пионами. У них хотя бы головы побольше.

— Ее выдали замуж за герцога, который коллекционирует бабочек. Тот еще псих, но богатый. И знаете, что самое смешное? Она теперь с ним счастлива. Он показывает ей свою коллекцию, а она делает вид, что бабочки — это реинкарнации эльфийских принцесс. Он в восторге, она — при должности. Все счастливы.

Я вздохнула. История леди Адетт внушала оптимизм, но не в моем случае. Мой отец был слишком практичен, чтобы поверить в сумасшествие. Он бы просто сказал: «Дурочка, в твоем возрасте все девицы немного с приветом. Это пройдет, как только ты родишь наследника».

— Значит, сумасшествие не вариант.

В этом мире женщин выдают замуж в любом состоянии. Хоть с горячкой, хоть с меланхолией, хоть с периодическими припадками. Лишь бы приданое было хорошее.

Лиззи сочувственно похлопала меня по плечу. Это было вопиющим нарушением этикета, но мне сейчас было плевать. Я чувствовала себя так, будто меня уже закопали заживо, и только ее рыжая голова маячила надгробным памятником, обещая, что все еще не кончено.

— Ваша светлость, — сказала она тихо, в голосе послышалась какая-то таинственная нотка, — я, конечно, всего лишь горничная, но я видела этого графа Рошфора один раз на ярмарке. Это было года два назад, и зрелище, скажу я вам, было то еще. Он сидел в коляске и кричал на кучера, потому что тот повез его не по той дороге. И знаете что?

— Что? — спросила я, уже боясь ответа.

— У него был такой противный голос, что у меня молоко прокисло в кувшине. А кувшин стоял в трех домах от ярмарочной площади. Три дома, ваша светлость! Я проверяла. Молоко просто взяло и скислось. Я думала, это какое-то проклятие, но нет — просто голос.

Я засмеялась. Горько, нервно, но все же засмеялась.

— Спасибо, Лиззи. Ты хоть немного меня развеселила. Хотя, если честно, теперь я боюсь даже думать о том, как он будет кричать на меня.

— Всегда пожалуйста, ваша светлость. — Лиззи улыбнулась, обнажив ямочки на щеках. — А теперь давайте я расчешу вам волосы и расскажу сплетню, которая сделает этот вечер чуточку менее отвратительным.

Я кивнула, устраиваясь на пуфике перед туалетным столиком. В зеркале отражалась бледная девушка с темными кругами под глазами и растрепанными волосами. Похоже, я выглядела именно так, как и должна выглядеть невеста семидесятидвухлетнего графа — немного потрепанной, немного испуганной и совсем без надежды.

— Валяй, — сказала я, готовясь к очередной порции абсурда.

Глава 3

Девушка взяла щетку с серебряной ручкой и принялась за мои волосы с удивительной нежностью. Она начала рассказывать сплетни про столичных женщин, напряжение начало потихоньку отпускать мои плечи. Ее голос журчал где-то над ухом, убаюкивая, и я почти забыла, что через месяц меня ждет участь хуже смерти.

— ...а герцогиня Вальмон, представляете, ваша светлость, купила новую шляпку. Такую огромную, что она не прошла в дверцы кареты, и ей пришлось ехать на бал с открытым верхом! Представляете? Весь вечер просидела с этой конструкцией на голове, не могла даже повернуться, чтобы потанцевать. Говорят, кавалеры подходили к ней знакомиться, но видели только поля шляпы и слышали голос. Они решили, что она — говорящий абажур. Целый месяц ходили слухи, что император завел себе волшебный светильник, который умеет ругаться на три языка.

Я фыркнула, представив эту картину.

— А что там с виконтессой Бриссак? — спросила я, поворачивая голову, чтобы лучше видеть отражение в зеркале. — Я слышала, она развелась с мужем и уехала в поместье к морю.

— О, ваша светлость, это вообще отдельная история! — глаза Лиззи загорелись огнем настоящего сплетника. — Она не просто развелась. Она застала мужа в оранжерее с горничной, которая была переодета в ее, виконтессы, платье! И знаете, что она сделала?

— Вылила на них утренний чай? — предположила я.

— Она заперла их в оранжерее и вызвала императорскую стражу с заявлением, что в ее дом проникли воры, которые пытаются украсть ее гардероб! — Лиззи рассмеялась, запрокинув голову. — Графа Бриссака вывели из дома, и вся столица видела, как он пытался объяснить стражникам, что он не вор, а хозяин дома. Стражники ему, естественно, не поверили.

Я захихикала, прикрывая рот ладонью. История была настолько абсурдной, что даже мое отчаяние отступило.

— И чем все закончилось?

— Виконтесса подала на развод, ссылаясь на то, что ее муж пропал без вести, а вместо него в доме появилась странная женщина в кружевах, — Лиззи пожала плечами. — Судья был в таком замешательстве, что утвердил развод просто чтобы не разбираться в этой истории. А виконтесса теперь живет у моря и, говорят, завела себе молодого любовника-рыбака. Она пишет ему стихи про волны и закаты. Рыбак, правда, не умеет читать, но это, кажется, никого не смущает.

— А что говорят про того самого проклятого принца? — спросила я осторожно, косясь на отражение Лиззи.

Лиззи замедлила движения щетки. Ее лицо приняло загадочное выражение, какое бывает у людей, которые знают больше, чем говорят.

— О, ваша светлость, про него ходят такие слухи, что волосы дыбом встают. И не только от страха, но и от любопытства. — Она наклонилась ближе, переходя на заговорщицкий шепот. — Говорят, что он настолько красив, что женщины теряют сознание при одном взгляде на него. Одна фрейлина, которая видела его в щелочку портьеры, упала в обморок и три дня бредила, что видела ангела. Или демона. Она так и не определилась, но бредила красиво, со стихами.

Я приподняла бровь.

— Похоже на преувеличение. Люди не падают в обморок от красивой внешности. От голода — да. От удара по голове — да. От красоты? Сомнительно.

— Вот и я так думала, пока не услышала историю про баронессу фон Крайц, — Лиззи многозначительно подняла палец. — Она была замужем за старым бароном, и, говорят, у них был уговор: она закрывает глаза на его интрижки, а он закрывает глаза на ее любовников. Все было тихо и мирно, пока баронесса случайно не увидела принца на охоте. Он проезжал мимо, и она выглянула из кареты. И все. С тех пор она не может смотреть на своего мужа без слез. Каждое утро она плачет в подушку и причитает: «Зачем я увидела совершенство, если теперь мне всю жизнь жить с посредственностью?»

Я хихикнула, представив страдающую баронессу.

— Бедный барон.

— Бедная баронесса, — поправила Лиззи. — Она теперь каждое воскресенье ездит в горы, якобы на воды, а на самом деле просто дышит воздухом, которым, возможно, дышал он. Ее муж уже начал подозревать неладное, но она говорит, что у нее аллергия на столичную пыль.

— А что насчет его проклятия? — спросила я, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. — Говорят, он вампир. Или оборотень. Или и то, и другое.

Лиззи пожала плечами.

— Я слышала десять разных версий. Одни говорят, что он пьет кровь девственниц по ночам. Другие — что он обращается в волка и воет на луну, разгоняя крестьян. Третьи — что он просто очень бледный и не выходит на солнце, потому что у него аллергия на солнечный свет. Все слухи, всё сплетни. Но знаете, что я думаю?

— Что?

— Думаю, все эти слухи распускает сам император, — Лиззи понизила голос до едва слышного шепота. — Чтобы никто не совался к его внебрачному сыну, и не пытался заключить с ним союз. Чтобы принц оставался в изоляции, подальше от дворцовых интриг. А на самом деле он, может быть, самый обычный молодой человек, который просто любит тишину и горный воздух.

Я задумалась. В словах Лиззи был смысл. Император — старый лис, он знает, как управлять слухами. Если он хочет спрятать сына, лучший способ — окружить его ореолом тайны и ужаса. Пусть все думают, что он проклят, — и никто не сунется к нему.

— А теперь… ложитесь отдыхать. Завтра новый день. И посмотрите на это с другой стороны!

— С какой это? — я ворчливо фыркнула.

— Вы скоро уедете отсюда! А граф… кто знает, сколько он еще проживет, да?

Глава 4

Утро встретило меня серым небом и нервной дрожью в животе, которая больше напоминала не бабочек, а целое осиное гнездо, устроившее внутри бурную вечеринку. Я спустилась к завтраку, надеясь перехватить булочку до того, как отец начнет читать нотации, но за столом сидела только мать — и это было настолько необычно, что я замерла на пороге, пытаясь осмыслить увиденное.

Она выглядела так, будто не спала всю ночь. Под глазами залегли тени. Платье сидело мешком, а волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались непослушные пряди. Перед ней стояла остывшая чашка чая, которую она гипнотизировала взглядом, точно пыталась разглядеть на дне не только чаинки, но и ответы на все вопросы мироздания, смысл жизни и, возможно, расписание ближайшего бала.

— Маменька? — осторожно позвала я, присаживаясь рядом. От нее пахло то ли лекарством, то ли какой-то травой. — Вы не спали?

Матушка вздрогнула и посмотрела на меня.

— Серена, — сказала тихо, голос дрогнул, — я хочу поговорить с тобой до твоего отъезда.

У меня внутри все сжалось. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, мешая дышать. Я надеялась избежать этого разговора. Мать никогда не была со мной откровенна — она всегда говорила загадками и недомолвками, будто боялась, что стены имеют уши, а каждое слово может быть использовано против нее (что по сути и было). Она была как запертая комната, в которую я никогда не имела ключа. Но сегодня...

— Я слушаю, маменька.

Она сделала глоток чая, поморщилась и отставила чашку в сторону.

— Ты едешь в поместье графа Рошфора, дорога дальняя, подготовка к церемонии займет какое-то время, но он обещался все устроить сам, — начала она, глядя куда-то сквозь меня, в стену, — Ты будешь его женой. И я хочу, чтобы ты знала… кое-что о замужестве.

Я внутренне приготовилась к нравоучениям о том, что женщина должна терпеть, быть покорной, угождать мужу и не жаловаться. Уже открыла рот, чтобы кивать в такт ее словам и думать о своем, но…

— Если он будет тебя бить — ударь в ответ.

— Что? — переспросила я. Может быть, в утренней тишине мне почудилось? Или я все еще сплю, и это просто странный сон перед свадьбой?

— Не дай ему сломать себя, — продолжила она, — Я позволила твоему отцу сделать это со мной. Я думала, что покорность — это добродетель. Что терпение — это долг женщины. Что улыбка сквозь боль — это благородно. Но я получила в награду только двадцать лет молчаливых ужинов, одиночество в собственной спальне и мужа, который смотрит на меня как на мебель. Как на кресло, которое стоит в углу и не требует внимания, пока не сломается.

Я молчала. Воздух в комнате загустел. Я боялась спугнуть этот момент откровения, боялась, что, если я скажу хоть слово, мать снова закроется, спрячется за маской покорной герцогини, и я больше никогда не увижу эту женщину — живую, настоящую, полную гнева и боли.

— Когда я выходила за твоего отца, — ее голос стал тише, — мне говорили: «Будь послушной, не перечь, уважай мужа». И я слушалась. Я глотала обиды, я молчала, когда хотелось кричать, я улыбалась, когда хотелось плакать. Я научилась быть удобной. Я стала идеальной. — Она горько усмехнулась, — И стала призраком в собственном доме. Меня не видят. Меня не слышат. Я просто часть интерьера, которую время от времени вывозят в свет, чтобы показать, что у его светлости есть жена.

Я протянула руку и накрыла ее ладонь своей. Пальцы матери были холодными и тонкими, с выступающими венами — руки женщины, которая слишком долго сжимала их в безмолвной ярости. Она вздрогнула, на ее глазах выступили слезы и повисли на ресницах, не позволяя себе спуститься дальше.

— Я не хочу такой судьбы для тебя, Серена. Ты умнее меня. Ты смелее. У тебя есть характер, который ты не боишься показывать. Не дай ему угаснуть в этом браке. — Она сжала мои пальцы. — Рошфор — старик. Мужчина в его возрасте… непредсказуем. Если с ним что-то случится после вашей свадьбы — ты станешь вдовой. И это не самое страшное, что может произойти с женщиной. С его землями, с его титулом — ты получишь свободу. На какое-то время от тебя отстанут… а потом…

Она замолчала. Я смотрела на нее и впервые понимала, что моя мать — не просто «маменька», не просто бледная тень за обеденным столом. Она была женщиной, которая когда-то мечтала, хотела, надеялась. И которую медленно, год за годом, гасили, как свечу, прикрывая ее от ветра, пока она не зачадила и не погасла.

— Маменька… — начала я, но она перебила меня, достав из складок платья небольшую книжечку в потертом кожаном переплете.

— Возьми, — она протянула ее мне, — Это мой дневник. Я вела его все эти годы. Здесь написано все: как я пыталась быть идеальной женой, как я сходила с ума от одиночества, как я ненавидела каждую минуту своей жизни в этом доме. И… еще кое-что… — она запнулась. — Прочитай. Это… надеюсь, это пригодится, и все будет так, как будет.

Я взяла дневник дрожащими руками. Он был теплым.

— Маменька, я не знаю, что сказать…

— Ничего не говори, — она покачала головой и вытерла слезы уголком рукава, — Просто обещай мне, что не позволишь никому стереть себя в порошок. Что ты будешь бороться за свое счастье, за свое тело и за свою душу. И не станешь призраком, как я. Обещай мне, Серена. Обещай, что будешь жить по-настоящему.

Я сжала дневник сильнее.

— Обещаю, — твердо сказала я. — Спасибо, маменька. За все. За этот разговор. За дневник. За то, что рассказали мне правду.

Она кивнула.

— Иди. Давай же… тебе нужно собирать вещи.

Я встала из-за стола, спрятала предмет в складках платья, прижимая его к себе, как самое ценное сокровище, и направилась к двери.

На пороге я все-таки оглянулась.

Мать встала у окна и смотрела на сад, где под дождем мокли кусты роз. Капли стекали по стеклу, искажая ее силуэт, делая его размытым, почти нереальным. Она казалась такой хрупкой и одинокой, что у меня сжалось сердце до боли. Серая, невзрачная фигура на фоне серого, дождливого утра. Она выглядела так, будто растворилась в этом пейзаже и вовсе стала его частью. Но ведь у нее тоже когда-то была жизнь. Со своими мечтами и надеждами. Со своими желаниями и болью…