Рядом-2022. Стихи и рассказы о животных

Светлана Костенко

Соседский пацан Димка притащил домой маленького щенка. Сказал, что нашел в кустах за сараями, и стал канючить:

– Мам, ну, давай оставим, я его дрессировать буду, ну нам же нужна собака. В частном доме живем, вдруг залезет кто, а он гавкнет.

– Да пока вырастет и научится гавкать, он нам здесь все сгрызет, – мать пыталась разговаривать строго и изобразить недовольство, но мысленно уже приняла это рыжее лохматое чудо в семью.

Щенок был неказистым, нескладным, кривоногим. Никаких намеков, что его мама, бабушка или прабабушка согрешили с породистым псом, во внешности щенка не прослеживалось. Однако было в нем что-то располагающее.

– Он на этого похож, на артиста, как его… Забыл… Сукачев, вроде, фамилия! – сказал Димкин отец.

– Точно! Давайте его назовем Шарик Сукачев! – предложила бабушка, которой собака не понравилась, но внука порадовать хотелось.

Бабушкино прозвище прижилось, пес на него охотно откликался. Хотя сама бабуся втайне называла его «мордой протокольной». На это прозвище он тоже откликался, живо приподнимал уши и даже делал стойку. В конце концов, бабушка к нему привязалась и даже втихаря подкармливала всякими вкусняшками.

Попытки выдрессировать собаку члены семьи предпринимали неоднократно. Но от любых команд Шарику Сукачеву сносило крышу, он начинал подскакивать на ровном месте. При этом радостно повизгивал и норовил лизнуть дрессировщику лицо. Гавкать на непрошеных посетителей двора собака тоже не хотела. Пес со всех ног бежал навстречу любому входящему и совершал свой ритуал с подпрыгиванием и лобызаниями.

За несколько месяцев Шарик окреп, округлился, но особо не вырос. Он напоминал коротконогую таксу, только очень лохматую. Бабушка высказала подозрение, что кто-то из его родственников все-таки смог втереться в доверие к породистой собаке с целью улучшить генофонд. Со временем пес остепенился, стал меньше прыгать, но оставался все таким же балбесом, категорически отказывающимся выполнять функции охранника.

Соседи звали Шарика Кузьмичом, потому что им он больше напоминал персонажа из фильма «Особенности национальной охоты». Шарик прозвище игнорировал, но за сахарную косточку или мясные обрезки с удовольствием реагировал и на эту кличку тоже: бежал со всех ног и даже подавал голос.

Как-то ночью Шарик Сукачев пропал. Утром все семейство начало его искать. Димка был уверен, что слышит, как пес где-то поскуливает, но почему-то не прибегает. Вечером бабушка нашла собаку в тех же кустах за сараями, где его маленьким подобрал Димка. То, что она увидела, повергло ее в ступор. Она долго молчала, а потом стала причитать на всю улицу:

– Ах ты, морда ты, протокольная. Это что же такое творится, люди добрые! Ты что наделал? То есть, получается, наделала?

Шарик Сукачев лежал в окружении трех таких же рыжих щенков. Видимо, роды были трудными. Собака поскуливала, пыталась встать на ноги, но тут же падала. Бабушка позвала подмогу, щенков и Шарика перетащили во двор, осмотрели, устроили им теплую лежанку.

Семейство сидело на крыльце и рассуждало о происшествии и о том, как они умудрились, во-первых, неправильно определить пол, во-вторых, проглядеть, когда это рыжее чудо сходило на свидание, в-третьих, не заметить беременность. Собака лежала возле щенков, стараясь прикрыть их побольше своим телом, и у нее уже хватало сил на виляние хвостом.

– Ну, и как мы теперь будем ее звать? – спросил Димка. – Никакой это не Шарик, получается, и даже не Кузьмич.

– Пусть будет Кузьмовна, – сказал отец. – Шарик Сукачев, будешь Кузьмовной?

Собака тихо, но очень недовольно зарычала. Для нее такое поведение было нехарактерно. Видимо, имя совсем не понравилось, хотелось чего-то более звучного.

– А от кого щенки-то, интересно? – спросила мама. – Кто отец?

– Я видел, что кобелек с соседней улицы тут бегал, тоже рыжий, только покрупнее. Но у них во дворе несколько собак, своих невест что ли не хватало ему? – рассуждал глава семейства.

– Ну значит, будет Бабаян! – придумала бабушка. – Эй, Бабаян, есть хочешь?

Собака еще радостнее завиляла хвостом и застучала по земле передней лапой. Встать и облобызать хозяев сил еще не хватало.

– А почему Бабаян? – удивился папа.

– Песня такая была раньше популярная: «А в голове звенит и кружит: нельзя любить чужого мужа! Старо как мир, как мир не ново, не тронь его, не тронь чужого»! Роксана Бабаян пела. Наша морда протокольная с чужим собачьим мужем, получается, снюхалась. Вот пусть теперь будет Бабаян.

Семейство подивилось на бабушкину логику, но возразить было нечего. И собака согласилась, и прозвище, если принять во внимание содержание песни, было вполне заслуженное.

Елизавета Майер

Солнце, вынырнув из моря, как Афродита, раскидывало лучики по волнам. Медленно раздвинуло горы, распустило солнечные косы, которые коснулись верхушек гор, деревьев, домов, щекоча все живое вокруг. Коснулись они и собаки, лежащей на пирсе.

Собака открыла глаза. Щурясь от солнечных зайчиков, с тоской посмотрела на море. Но холоден, светел, пуст горизонт. Медленно, прихрамывая на левую заднюю лапу, она побрела от моря, хрустя галькой.

Вот уже пять лет у нее был один маршрут: пирс – магазин. Возле магазина толпа отдыхающих. Летом всегда их много. Кто-то ждет открытия, чтобы купить свежую выпечку к завтраку, кто-то после вчерашнего праздника хочет холодного пива и нервно смотрит на часы.

Собака тихо легла возле крыльца. Тарелка возле ее лап всегда полна всякой еды, включая ее любимые косточки. Уже в который раз, едва открылась дверь, собака поднялась, взмахивая хвостом. Вышли люди. Взгляд собаки потух. Она опустила голову на лапы и уже безучастно глядела куда-то вдаль.

Иногда она переходила через мост, перекинутый через небольшую речку. Всматривалась в Кавказские горы, в пахнущую полынью и чабрецом степь.

К горлу подступил комок, собака закашляла, воспоминания кололи сердце. Там, в горах, когда-то был ее дом, добрые хозяева. Она сторожила отару. С веселым лаем бегала за овцами. Повторить бы давний путь с сыном хозяина по ромашкам да по росам, когда они без спроса убегали вместе к речке.

А потом махнуть с пригорка

Прямиком через кусты,

И нырнуть, как красноперка,

В омут света и мечты.

Собака закрыла глаза и громко завыла.

Хозяева уехали. Хозяйский сын говорил: «Жди меня, Блэк. Приеду, пойдем с тобой в горы, будем купаться». И Блэк ждал. Отдыхающие уезжали, миска пустела. Пес шел на пирс, громко лаял на гудок теплохода. Иногда играл с морем, море накатывало волну с белой пеной, было весело. А когда становилось холодно, пес шел на рынок, укладывался на брошенное кем-то среди ящиков пальто. Съежится от ветра, тяжело вздохнет, положит голову на лапы, и снова оживают воспоминания, оставляя привкус горечи.

Сергей Малашко

Зимой 2013 года у меня начались жуткие разногласия с организмом. Находясь в крайней степени возмущения по отношению ко мне, он стал очень сильно осложнять мне жизнь. Стал хандрить, наезжать на меня скачками давления, апатией, потерей концентрации, всеми видами хондроза, воспалением коленных и локтевых суставов, ухудшением памяти и прочими прелестями. Короче, жизнь заняла позу радикулитчика и совсем не хотела разгибаться. Хроническая физическая и в большей степени моральная усталость, помноженная на несколько лет, привели организм в хламообразное состояние. После очередного скачка давления, приведшего к нарушению ориентации в пространстве, дикой головной боли, передвижению в квартире в полусогнутом состоянии и выключению из рабочего графика на три дня, мне явственно послышался голос моего организма:

– Послушай, чудовище, если ты, наглая рожа, не дашь мне передышку, уйду от тебя совсем. Достал дальше некуда со своими проблемами. Даю тебе срок – не более двух месяцев. Пойми, придурок, у тебя реально больше нет времени. Все очень серьезно.

Прозвучало это в форме ультиматума, который отклонять было нельзя. Мне пришлось согласиться со всем сказанным в мой адрес. Поэтому в ответ на такой наезд пришлось в спешном порядке организовывать план реабилитационных мероприятий. Чтобы хоть как-то загладить свою вину перед организмом, было решено: предоставить организму краткосрочный отпуск из двух частей с интенсивным лечением в небольшом санатории Талая, с последующим продолжением лечения в одной из китайских здравниц в Аньшане.

Путевку удалось получить бесплатную и после предсказуемой череды предотъездного безумия. И вот в 14 часов, после шести часов пути, я оказался в 280 километрах от Магадана в санатории Талая. Можно много говорить о его преимуществах и недостатках, но для человека, который неприхотлив во многом и приехал с конкретной задачей поправить здоровье, здесь есть чем заняться. Одной из задач для оздоровления организма ставилось предоставление ему массажа для всех отделов позвоночника. Талонов на бесплатную процедуру силами специалистов санатория, как всегда, не оказалось, поэтому пришлось искать решение на рынке массажных услуг города Талая при очень большом предложении – целых два или три практикующих массажиста. Вся прелесть их заключается в том, для встречи с массажистом требуется из санатория идти в поселок.

Не очень далеко, но при утренней температуре до минус сорока градусов, а в отдельные месяцы и ниже, это нельзя отнести к удобствам. Мне порекомендовали одного из них, и вот, созвонившись буквально на следующий день после приезда, после завтрака я направился на сеанс. К низкой температуре за стенами санатория был готов – с собой предусмотрительно привезен всепогодный костюм «Колыма», позволяющий чувствовать себя комфортно даже при -50 °С. Поднимаюсь по лестнице не самого ухоженного подъезда и стучу в дверь. В ответ на стук из-за дверей раздался хриплый, но уверенный собачий лай.

– Забавно, кто бы это мог быть? – подумалось про себя. – Уж больно лай похож на бульдожий.

Дверь открылась.

– Входите, не пугайтесь. Он у меня добрый, – пригласил меня войти хозяин. И после очень короткой паузы добавил, – иногда и не ко всем.

Интуиция меня не подвела, с ним стоял отменного вида французский бульдог.

Мы обменялись рукопожатиями, познакомились. После рукопожатия кисть заныла. Пришло понимание, что массаж будет жестким. Бегло окинув взглядом хозяина и собаку, в очередной раз поразился точности правила – собака и хозяин очень похожи друг на друга.

Невысокий, коренастый, круглолицый, немного даже сам кругленький, с отлично развитыми, как у всех профессиональных массажистов, мышцами плечевого пояса, дышащий силой хозяин по имени Евгений пригласил проходить дальше.

Дополнял картинку антрацитово-черный бульдог с огромной белой манишкой во всю широкую бульдожью молодецкую грудь. Он стоял, опустив голову вниз, внимательно наблюдая исподлобья огромными чувственными глазищами. При всем этом похрюкивал или недовольно ворчал, что по большому счету было одинаковым.

– Ну что, Хрюдельманская твоя мордуленция, давай знакомиться, – произнес я максимально приветливо, одновременно почесывая ему за ушами. – Завтра получишь пачку сосисок. Возражения не принимаются. Как зовут эту милую противозину? – спросил я Евгения.

– Этого сосисочного предателя зовут Гарри, – ответил он, предлагая мне занять место на кушетке. – Предупреждаю, массаж делаю недолго, но жестко. Если согласен потерпеть, тогда в станок.

– Женя, поверь, гладиаторский массаж, который происходит от слова «гладить» и под которым просто засыпают, мне не интересен, – в тон массажисту ответил я, занимая место на кушетке.

Гарри с одобрительным сопением и, как мне показалось, со знанием дела наблюдал за происходящим.

Евгений начал свои манипуляции. Ощущение такое, что попал под асфальтовый каток и камнедробилку, и все это одновременно. Трещало и хрустело все – все отделы позвоночника по очереди. У них просто не было выбора – не треснешь, сморщат. После десяти минут манипуляций складывалось впечатление, что хрустят и трещат даже ногти и волосы. Начинаешь понимать воющего на луну волка. Появляется желание уползти, улететь, испариться или еще как-то дематериализоваться, но прекратить эту добровольную пытку. Я кряхтел, урчал, стонал и скрипел зубами.

– Ну как? – насмешливо спросил Женя, продолжая вмазывать меня в массажную кушетку. Может быть, минутку перекура?

– Условно жив. Перекур не нужен. Терпим дальше. Только мысль одна появилась. Гарька, иди паршивец ко мне. Сейчас я тебе буду делать массаж. Нужно же мне на ком-то оторваться, – ответил я Жене, пытаясь шутить.

– Гарька, морда твоя бульдоженская, иди сюда, – подал массажист шутливую команду.

Внимательно наблюдавший за издевательски-лечебной процедурой Гарри с бульдожьим достоинством соизволил подойти к ногам массажиста. Находился он в доступности для моей левой руки, и я, воспользовавшись благосклонностью аристократа-француза, взял его за шиворот и ласково подтянул к себе. У меня под кушеткой в полной доступности для обеих рук лежал слегка удивленный столь неформальным обращением Гарька. Левой рукой я чесал ему за ушами, правой массировал копчик и позвоночник. Мгновенно раздался довольный молодецкий бульдожий храп. Я похвастаться этой возможностью не мог, поэтому получалось только скрипеть зубами и постанывать явно не от удовольствия, с трудом сдерживая желание тихо завыть.

– Ну, морда, ну, Гарька, как тебе свезло. Никто из наших гостей никогда не делал тебе массажа, – шутил Женя, продолжая выравнивать мою бедолажную спину с поверхностью кушетки.

Гарька в ответ на массаж развалился на спине, прогнулся, показывая пузо и нагло вымогая массаж этой части тела. Естественно, он его получил в виде гладиаторского поглаживания. В ответ он начинал сучить всеми четырьмя лапами одновременно, закрыв глаза от удовольствия, захлебываясь в довольном храпе.

Экзекуция, прошу прощения, сеанс массажа, продолжалась еще минут пять. С трудом собрав свои обломки по кушетке в единое целое, я попытался сползти с нее и встать на ноги, под ироничный взгляд Евгения и, как мне показалось, Гарика. Он тоже многое перевидал на этой массажной кушетке.

– Ну как ощущения? – спросил меня тяжело дышащий массажист.

– Пока описать не могу. Главное, жив, и это уже здорово, – в тон Евгению продолжал шутить я, одеваясь после процедуры.

Появилось ощущение тепла и легкости в тех частях тела, которые подверглись массажу. Понемногу появлялась способность соображать.

Я начал одеваться. В этот момент довольно урчащий Гарька подошел к креслу, где сидел, и растянулся у ног, настоятельно требуя гладиаторского массажа на пузо. Я с удовольствием почесал ему пузенцию. В ответ раздавалось довольно урчание, плавно перетекающее в похрюкивание.

– Вообще, приходилось испытать разные виды массажа. Гладиаторские – это от слова гладить, под которыми засыпаешь. Эффект от них нулевой. Формальные, когда массажист просто делает свою работу без души и удовольствия. Неплох массаж в исполнении красивой дамы с длинными ногами. Ты можешь одновременно ощутить упругость ее стройных ног, поглаживая их в ответ на ее массаж своими руками, с возможностью романтического продолжения. Было и это. Но вот массаж с бульдогом – это эксклюзив. Только здесь, в городе Т., можно получить такое гарантированное удовольствие. Женя, подумай о создании рекламного буклета. Представь себе такой слоган: «Эксклюзивный массаж с бульдогом. Эффект превосходит ожидания».

Женя улыбнулся и произнес в ответ:

– Мысль, конечно, интересная. Стоит подумать. Что ты думаешь по этому поводу, твоя бульдожья морда? – обратился он к Гарьке.

Тот многозначительно хрюкнул, словно говоря:

– Сомневающихся просто покусаю. Жестко.

Так что желающие эксклюзива, прошу в город Т.

Ольга Мухина

Мы познакомились на турбазе. Я спешила по делам, он дремал на солнышке. Вероятно, стремительное мелькание моих ног подействовало на него возбуждающе. Когда я приблизилась, он вскинулся, зарычал и даже пару раз гавкнул. Я сразу остановилась, посмотрела ему в глаза и строго сказала: «О! Какой ты грозный. Но лаять на меня не надо». И пошла дальше. Он молча проводил меня взглядом. Наверное, вспомнил, что живет здесь из милости, и людям, которые его кормят, не понравится, если он будет пугать отдыхающих.

А ведь когда-то он был обычной домашней собакой. Его хозяева приехали сюда в отпуск и взяли его, тогда еще щенка, с собой. После города, пахнущего асфальтом и бензином, жизнь в лесу показалась ему невероятно интересной. Он исследовал самые дальние уголки территории, изучал повадки ежиков, пугал лягушек, пытался поймать кружащих в хороводе бабочек. Но однажды, вернувшись к своему домику, щенок обнаружил, что мир изменился. Запах хозяев стал каким-то слабым, трудно уловимым. «Что, бросили тебя? – спросил проходивший мимо охранник. – Э-эх! Ну и люди!»

Щенок тогда ничего не понял. Он попытался найти свою семью. След обрывался на парковке для машин. Несколько дней подряд щенок ходил по территории и скулил, плакал. Работники турбазы пожалели бедолагу, оставили у себя. Нрав у него был миролюбивый, добродушный, а уж прокормить маленькую собаку при таком количестве народа – пара пустяков.

С тех пор он живет в лесу. Ему дали новое имя – Лаки, построили отличную конуру, а в холодную погоду охранники забирают его к себе в сторожку. Хотя в роли сторожевой собаки выглядит он довольно нелепо: среднего роста, с гладкой шерстью шоколадного оттенка, с длинными ушами спаниеля. Типичная городская собака, к тому же не слишком породистая.

Однажды вечером мы с мужем решили пройтись по лесу за территорией турбазы. У ворот сидел Лаки. Мы вышли за ворота и свернули на грунтовую лесную дорогу. Лаки увязался за нами. «Иди домой», – сказали мы ему, но собака упорно шла рядом.

Сначала казалось, что нам просто по пути: мы гуляем, Лаки идет куда-то по своим собственным собачьим делам. Мы с любопытством наблюдали, как он забегает вперед, обнюхивает обочины, прикусывает какие-то травинки. Пересекая поляны, заросшие цветущими люпинами, мы иногда останавливались, и собака тоже притормаживала. Со стороны могло показаться, что мы – семейная пара, которая вывела своего пса на прогулку. И чем дальше мы шли, тем более крепло во мне это ощущение. Собака бежала с независимым видом, держала дистанцию, и в то же время с огромным интересом осматривала все, что попадалось по дороге. Лаки как будто радовался, что у него появилась возможность изучить этот участок леса. И еще мне показалось, что ему нравится быть нашей собакой.

Дорога петляла, мы углубились в лес, короткие пушистые сосенки плотно обступили обочины, сходясь все ближе. Вечерело, становилось темнее. Если бы мы шли одни, мне было бы не по себе. Но наш молчаливый попутчик излучал уверенность и спокойствие. Он продолжал деловито обнюхивать высокую траву, проверял дорогу, а потом садился и ждал, когда мы подойдем поближе. Убедившись, что с нами все в порядке, что мы его видим, снова срывался с места, исчезая за поворотом.

Так мы дошли до берега реки. Постояли втроем у обрыва, наблюдая за медленным течением упругих струй, и повернули обратно. И снова наш верный сторож выдвигался вперед, а потом ждал, пока мы его догоним. Наверное, он считал, что мы, беспомощные городские жители, без него непременно пропадем в здешних лесах. Это было приятно. И я, убежденная кошатница, в первый раз подумала: «А хорошо бы завести собаку».

Когда впереди показались знакомые ворота, Лаки в последний раз оглянулся в нашу сторону и убежал. Приближалось время ужина. Пора было занимать место у двери в столовую.

Я вспоминаю нашу прогулку с Лаки с теплым чувством. Несчастный пес, преданный и брошенный самыми дорогими людьми, охраняет тех, кого он считает слабыми и уязвимыми. И если каждый получает по заслугам, однажды эта собака обязательно найдет доброго и любящего хозяина. Обязательно.

Владимир Седов

Глеб очень часто был в поездках. Но и быт семьи нужно было устраивать.

Он купил старый дом на Гребном канале, снес его и стал строить себе городскую усадьбу.

На время, пока шло строительство, Глеб поставил там сторожа и купил ему для порядка трехмесячного щенка – кавказца, сучку по кличке Ада. А так как ездил туда почти каждый день контролировать, как идет стройка, то привязался к Аде, как к человеку. Та росла быстро, и в год уже была здоровая псина. Кормили ее только свежим мясом, и со временем она превратилась в великолепного зверя, больше похожего на светло-бурого медведя, чем на собаку.

Ада была умным животным. Она сразу определилась, что живет в стае.

Все люди вокруг – это члены ее стаи, и она точно такая же, как все вокруг нее, и неважно, что некоторые ходят на двух ногах.

Есть вожак стаи, это Глеб, если он разрешает так ходить, значит, и должно быть так.

И самый главный здесь – Глеб.

Все должны его слушаться, ему подчиняться, и все должны любить его так же, как она любит его. И когда машина Глеба только поворачивала с трассы к дому, она уже встала в стойку, начинала скулить от любви и нетерпения.

Хозяин едет.

В усадьбе было много работников. Их Глеб подбирал по принципу «украсть можно все», поэтому от них ничего не пряталось и все лежало открыто, но эти люди воровать не хотели. Получали очень хорошие деньги. И угроза потерять их подавляла желание стащить то, что как бы лежало под руками. Вот за усадьбой было много людей, которым принцип воровства того, что плохо лежит, был смыслом жизни. А вот усадьбу охраняли довольно серьезно. Здесь как раз и была большая роль кавказской овчарки.

Всех остальных членов «стаи» Ада делила по ранжиру. Ида, самый близкий член стаи к хозяину, после Ады, конечно.

Дети, смешные щенки.

Работники, члены стаи.

Кто-то готовил, кто-то подметал, кто-то за цветами и садом-огородом ухаживал, кто-то охранял усадьбу, кто-то возил хозяина.

Ада же была, естественно, самая главная над всеми, вторая после вожака стаи. Когда она вставала на задние лапы и клала их на грудь хозяина, его лицо было напротив ее морды, и она видела, как они были похожи.

Она так любила хозяина, что готова была разорвать любого, кто задумал что-либо плохое против него.

Готова была умереть за него, сразиться с кем угодно, где угодно и когда угодно. Естественно, она тоже любила тех, кого любил хозяин. Особенно его детей. Дети тоже очень любили с ней играть. Она видела, что хозяин их любит, и поэтому детям позволяла все. Они катались на ней, валялись с ней, бегали, прятались.

Но однажды произошел случай, который заставил Глеба пересмотреть свое отношение к тем, кто рядом.

Самая младшая из дочерей Глеба, познавая мир, стала изучать его более тщательно. Ей в этот день попалась на глаза Ада.

Малышка, вначале поизучав хвост, лапы постепенно перешла к глазам, носу и клыкам. Увидев в пасти этого мохнатой игрушки огромное количество зубов, она моментально засунула в эту пасть свою ручонку. Ада, не ожидая такого, подавилась, закашлявшись и слегка прикусила руку малышки. Сколько было крика, слез. Даже Глеб напугался. В итоге на руке дочки оказалось маленькое пятнышко. Но это было пятнышко, и пятнышко на нежной маленькой ручке дочери. И Глеб в сердцах так сильно отругал Аду, что та, распластавшись на земле, закрыв морду передними лапами, застыла, только виновато поскуливая.

К вечеру она тихо уползла к себе в загон, а Глеб, проходя мимо, добавил к ее горю, еще раз отругал ее: «И как тебе не стыдно. Ты укусила такую маленькую девочку. Мою дочь».

Утром Ада не вышла из загона.

Отказалась от еды. Она лежала в углу, спрятав морду под лапы, и ни на что не реагировала. Вечером приехал Глеб. Ему доложили, что с собакой происходит неладное. Глеб, вместо того чтобы пожалеть Аду, еще добавил: «Ну, что, бесстыжая, стыдно?», и, не сказав больше ни слова, ушел в дом. Ада, подняв голову, растерянно смотрела вслед своему хозяину такими виноватыми глазами, что те, кто это видел, чуть не расплакались.

Утром следующего дня она опять лежала в углу и ничего не ела. Потом Глеба дня два не было дома, а когда приехал, оказалось, что Ада, как и прежде, отказывается от еды и не выходит из загона.

Тут уже Глеб сменил гнев на милость. Зашел в загон и стал гладить Аду. Она устало подняла голову, посмотрела в глаза Глебу. «Да, – говорил ее взгляд, – виновата, хозяин, прости. Хотя понимаю, что мне прощения нет, и лучше я умру, чем так жить дальше», – и она опять спрятала голову в лапах.