Российский колокол № 1 (54) 2026

73 года, родился и живёт в Москве.

Писать начал уже в достаточно зрелом возрасте, пятнадцать лет назад. За это время принял участие в качестве автора в восьми ежегодных сборниках конкурса прозы «Новые писатели» под эгидой прогрессивного московского издательства «Дикси Пресс». В качестве соавтора отметился в двух издательских проектах: «Путь дилетантов (книга о поэзии и прозе)» (2021) и детективах про следователя Максима Тугодумова «Остановка» (2019) и «Как насчёт кофе, господин майор?» (2021).

Автор книг «И жизнь твоя, как повесть без конца» («Дикси Пресс», 2017), «Прогулка по Москве» (Lulu Press, 2024), а также книги, выпущенной в электронном виде, «И кем ты сегодня был?» («Дикси Пресс», 2023).

Круто было

(рассказ)

– Дед, ты воевал? – Десятилетний внук бросил ранец в прихожей.

– Чего вдруг спросил? – насторожился старик, приподнимая голову от подушки.

– Мы с классом на стадионе батл-перформанс смотрели. Там гитлерюги на броневике с крестами приехали, в касках таких прикольных, с рожками, а наши на них… Всех вверх тормашками покидали, поубивали, остальные сдались. Круто было!

– На стадионе… Понятно. Май, значит, скоро.

– Дед, нам училка задание дала – спросить у стариков, если в семье есть, кто чего помнит, рассказать классу, как там было.

Дед криво усмехнулся:

– Ответь ей, что там было хреново.

– Ладно тебе. Я честно спросил. Скажи лучше: ты сколько фашистов убил?

– Ни одного.

– Как это? Ты разве в атаку не ходил?

– Не ходил. Я служил в медсанбате.

– А что это? У тебя автомат вообще был?

– Нет. В медсанбате лечат. Автоматы ближе к середине появились. А так всё больше «мосинка», винтарь-трёхлинеечка, и обойма в пять патронов, и то не у всех. У меня и её не было.

– Как же ты тогда воевал? Страшно было?

– Было. Не все в армии стреляют. А страшно всем.

– Ты боялся? – удивился внук. – Чего? Мы же сила!

– Они – тоже, иначе бы не полезли. Иначе бы не четыре года воевали. На фронте все боятся, если не дураки. Ложишься спать и не знаешь, на каком свете проснёшься. На войне важно перемолоть живую силу противника. Раненый в строй рано или поздно вернётся, лучше его добить, пока он беспомощный, безоружный и заодно врачей до кучи, чтоб никто не вставал снова. Так немцы и поступали. Логика простая.

– А мы тоже их раненых убивали?

– Нет. Не знаю таких случаев.

– Когда ты бояться стал?

– Cчитай, с сорок первого, с первого свидания с фашистом. Боишься тогда, когда делать нечего. А когда занят, не думаешь о страхе, но он никуда не девается.

– А что ты вообще там делал? Как оно всё происходило? Вот самый первый раз?

– Обыденно и просто. Получил батальон приказ следовать на указанное место и приготовиться к приёму раненых. Пришли. Разгрузились на опушке, рядом зенитки стоят, чуть дальше – фальшивый аэродром с муляжами самолётов, ещё подальше – настоящий аэродром. Тогда ещё плохо соображали, что так нельзя. Август. Красота. Птицы поют. Как будто нет никакой войны. Вдруг сирена с неба завыла. Пикировщики стали на фальшак падать. Зенитки молчат: приказа открывать огонь не было. Немцы встали в круг, бомбят обманку, боекомплект расходуют. Наши притихли, военный аэродром хорошо замаскирован, фашист его не видит. Отбомбятся «юнкерсы», полетят обратно, наши им вслед вылетят и отметят, откуда они поднялись. Но, видать, у кого-то нервы сдали. Сначала одна, потом вторая, за ней следом забухало… Командиры зениток орут, в воздух из пистолетов стреляют… Балаган прекратили, да уж поздно.

Медсёстры наши – студентки – та же история: как канонада началась, так всё побросали, за руки взялись и побежали парами к зенитчикам. Болеть за наших, аплодировать, смотреть, как те фашистов посбивают.

А один лапотник меж тем вышел из круга – и на орудия. Из пулемётов пострелял, бомбу бросил.

Вышел из пике мастерски, низко-низко, жаром обдал. Видно было, как очки лётчика бликуют. И улетел вслед своим. Бомба хлопнула. Пыль осела, снова солнце светит, полная безмятежность. Птицы щебечут, кузнечики стрекочут, листва шелестит. Кукольные самолёты в щепу разлетелись, чадят, батарея разбита, считай, подавлена, есть погибшие и раненые. А кто? Да мои медсёстры и орудийная прислуга. Вот когда увидел, что пули насквозь прошили ствол зенитки, тогда и стало страшно. На финской кампании такого видеть не доводилось. Потом особисты приехали, командиров зенитных увезли.

На фронте все боятся, если не дураки. Ложишься спать и не знаешь, на каком свете проснёшься. На войне важно перемолоть живую силу противника.

– Куда?

– В никуда. На войне таких вопросов не задают.

– А так чтоб совсем-совсем испугался, помнишь?

– Ещё бы! Хотел бы забыть, да не забывается. В сентябре сорок первого за нашими линиями я оказался. Аккурат после шифрограммы за номером сорок девять семьдесят шесть командующего Ленинградским фронтом товарища Жукова. Помню её слово в слово: «Разъяснить всему личному составу, что все семьи сдавшихся врагу будут расстреляны и по возвращении из плена они также будут все расстреляны». Сочинил как обрезал. И кто эти «они», не пояснил. Там и оставайтесь, обратно вам дороги нет.

– Ты разве был в плену?

– Повезло, не был. С двадцать второго июня в мыслях – только биться, а тут ещё и родных пристегнули… В голове каждого отложилось: не попадать! Но наши так быстро отошли, что медсанбат оказался за линией фронта. Про нас забыли. Когда немцы мимо стали ездить, мы очнулись и давай драпать к своим. Раненых кое-как тишком отправили. Последние мы, с санитаром нестроевым и водителем, уже ближе к полночи сели на полуторку и погнали. Фары не зажигали. Подъехали к мосту через Волхов. Темень. С другой стороны кто-то стоит, моторы вроде гудят, огоньки синие мерцают. Вышел из машины, слушаю: на каком разговаривают? Наши или ещё кто – не разберу. Запахи ловлю: по-другому немцы пахнут. Выхлоп моторов на эрзац-бензине тоже с нашим чадом не спутаешь. Ветра нет, ночь тиха, только вода под мостом шумит. Непонятно. Санитару приказал сапоги снять, чтобы подковками по настилу не цокать, и аккуратно выяснить. Тот разулся, в темень ушёл и исчез. Пропал. Вдруг слышу оттуда окрик и дружный смех. Я обрадовался: свои. А там хлопок винтовочный, жужжание и cкрип. Фары вспыхнули на секунду, но я успел разглядеть: с той стороны немцы гурьбой и танк. Башня его поворачивается на прямую наводку. Ахнул он болванкой, полуторку с шофёром смело, как будто их и не было, меня через перила в воду скинуло, оглушило, течением понесло. Через день к своим вышел. В неразберихе никто мной не занимался, откуда я появился, где более полутора суток болтался, а страх был великий. Семью-то за что? Враг в бою ещё может промахнуться. Свои – никогда. Кто будет разбираться, был ты в плену или не был – пришёл-то оттуда. Лётчикам особенно с этим приказом не везло. Их пачками за линией фронта сбивали.

– Ты на военном самолёте летал?

– Два раза. На всю жизнь хватило. Зато вот твой дед Иван – настоящий герой. Служил военлётом.

– Он же был слепой!

– После войны наш Ваня ослеп. От ранений.

– А он сколько сбил самолётов?

Враг в бою ещё может промахнуться. Свои – никогда. Кто будет разбираться, был ты в плену или не был – пришёл-то оттуда.

– Нисколько. Его самого дважды сбивали.

– Какой же он тогда герой?

– Самый настоящий. Был Иван Александрович не скороспелкой, а кадровым лётчиком – командиром бомбардировщика ТБ-3. Сейчас поезда ходят быстрее, чем тогда летал ТБ. Тяжёлый бомбардировщик Туполева – здоровенный, четырёхмоторный, с деревянными винтами, неубирающимся шасси, с открытой кабиной. Выше двух километров забраться не мог, но других в тот момент не осталось. Мы почти всю авиацию потеряли на земле в первые дни. Короче, получил полк приказ днём уничтожить объект. Скорость нашего – под двести при попутном ветре. А у сто девятого «мессера» – пятьсот против ветра. Уже за линией фронта зашёл немец на ТБ сверху, вне сектора обстрела задних стрелков, и убил обоих. Настал «туполю» конец. Фашист нареза́л круги, пристраивался сзади и стрелял короткими. Из-за разницы в скорости он долго не мог на одной высоте с ТБ держаться, уходил на второй круг, затем снова снижался и жалил. Иван самолёт убрал почти до земли, но это не помогло. Пули немца прошивали его от хвоста до кабины, как копну соломы. Защита лётчика – бронеспинка восемь миллиметров. Управление было брошено, скрючились наши за этими спинками. Разлетелись в брызги приборы, фосфор из циферблатов заклубился зелёным туманом, занялась проводка, самолёт горел и падал. Иван приказал покинуть борт. Кто-то из оставшихся в живых выскочил, а Ваня так и не успел. Самолёт упал, развалился на куски и сгорел. Выбрался он, раненый, обожжённый, переполз линию фронта, добрался до своих, а наши его арестовали: боевая задача не выполнена, где твои люди, где самолёт? Чем докажешь, что был сбит, а не сдал врагу боевое имущество?

Сидел Ваня месяц. Тоже повезло: выжившие из экипажа к нашим вышли и подтвердили, как всё было. По гроб жизни он обязан особистам, что не поставили его к стенке, а просто под замок посадили и за собой таскали: драпали мы тогда знатно. Освободили Ваню и отправили переучиваться на истребителя. Переучили по-быстрому, потом он ещё год ждал в части самолёт и в первом боевом вылете снова был сбит. Над Керченским проливом. Шёл он ведомым и не потому был сбит, что не умел воевать, а потому что ведомый должен беречь спину ведущего ценой своей машины и своей жизни. Ваня и сберёг, сам под пули подставился.

Упал в море, плавать не умел, зацепился за какие-то обломки, а немец крутится над ним и стреляет, добить захотел. Но свои, кто ещё оставался в небе, фашиста отогнали. После этого Ивана отправили в тыл, в транспортную авиацию.

– А ты кем летал?

– Пассажиром. Приказали, и полетел. Нашу дивизию в конце октября сорок первого самолётами срочно перебрасывали из-под Ленинграда к Тихвину. Ранним утром, по полной темноте, при светомаскировке, аэродромные уложили в транспортник Ли-2 госпитальный скарб, потом мы забились в хвост и взлетели. Немного рассвело, видим, что самолёт побывал в передрягах: фюзеляж кое-где пробит пулями и осколками, холод и свет через дыры проникают. Чувствуем: ещё кто-то рядом есть. Пригляделись, а над нами из потолка торчат ватные штаны в валенках. Оказался бортовой стрелок, сам на подставочке стоит, над ним блистер – колпак прозрачный, турель с пулемётом. Пролетели минут пятнадцать, и началось. Нам ни черта не видно, слышим только: движки заревели. Стал самолёт виражи закладывать, нас с тюками, ящиками и носилками валять начало от одного борта к другому. Валенки эти задёргались, затоптались. Пулемёт крупнокалиберный – двенадцать миллиметров – молотком застучал, на пол дымными струями гильзы посыпались. Грохот, звон, горелым маслом и порохом завоняло, по нам разок врезали, «клац-клац-клац», новые дыры появились, ветрище, холодище, пыль клубится. В мутное окошко видно, что на бреющем идём над соснами, верхушки цепляем. Медсёстры за меня схватились, заголосили…

Сидел Ваня месяц. Тоже повезло: выжившие из экипажа к нашим вышли и подтвердили, как всё было. По гроб жизни он обязан особистам, что не поставили его к стенке, а просто под замок посадили и за собой таскали: драпали мы тогда знатно.

– А ты?

– А мне не положено. Зубы стиснул, еле разлепил потом, несладко было. Но приземлились. Дверь откатили, выскочили наружу как ошпаренные, а лётчики моторы не глушат, в форточку кричат: «Ну, все целы? Дуську благодарите, на нашей корове она одна с пулемётом». Мы не поняли, какая Дуська, какая корова… А когда стрелок следом за нами спрыгнул, оказалась девица, сержант. Плюхнулась в иней на траве, шлемофон скинула – от головы пар идёт, волосы слиплись, лицо бледное, злое, руки трясутся. Закурить пытается и не может… Мои девки ахнули, снова заревели, побежали обнимать, знакомиться. Оказалась сержантом не Дуся, а Нина. Лётчики не успевали имена бортовых запоминать – гибли они регулярно, про них молва говорила: цена жизни воздушного стрелка – копейка. По ним истребители стреляли в первую очередь. Дусей звали предыдущую.

Пока мы своё имущество из самолёта выгружали, экипаж самолёт обходил, ощупывал. Дыры потрогали, покрышки осмотрели, обстучали, цинки с патронами загрузили и через минуту улетели. За следующей партией. А на посадку уже другой самолёт заходит.

Второй раз летел на «дугласе» из Владивостока, в самом конце войны. Там по сравнению с Ленинградом было неплохо. Из Америки по программе ленд-лиза шёл мощный поток помощи, порт не успевал её обрабатывать, даже близлежащие улицы были забиты ящиками и контейнерами. Купил твоей бабушке трёхлитровую банку американского компота, даже шампанское достал. Консервы ещё крабьи, их по продаттестату никто брать не хотел. Задание выполнил, доложился. Командование приказало срочный возврат, и я снова полетел. И как раз над Байкалом в чистейшем небе один мотор хрясь и встал, как обрубили. Искры из него посыпались, белый дымок кудрявый потянулся. Винт колом повис. Лётчики до этого в салон выходили, балагурили, курили, выпивали даже, все же свои – фронтовики. Война к концу идёт, мы живы, враг повержен, жизнь продолжается…

А тут гурьбой в кабину, дверь сразу захлопнули и заперлись. Видать, пилоты ребята были бывалые. Паника, может быть, или ещё что. Офицеры-то с личным оружием. Кое-кто уже и кобуры расстегнул, стреляться собрался: вода в Байкале такая, что в ней долго не протянешь… И то если успеешь выскочить, если самолёт не сразу на дно уйдёт. Другое тоже нельзя со счетов сбрасывать: мало ли что в башку человеку в ужасе придёт? Вот они, лётчики, во всём виноваты! Расстрелять к чёртовой матери, всё равно погибать!

Лётчики не успевали имена бортовых запоминать – гибли они регулярно, про них молва говорила: цена жизни воздушного стрелка – копейка. По ним истребители стреляли в первую очередь.

Начали мы через крыло резко валиться вниз и падать. Перегружен был самолёт, все что-то везли домой. Падали долго… со свистом, с треском. Над головой шампанское рвануло, компот лопнул, обсыпало меня, облило, часть багажа из багажных сеток на головы посыпалась. Хорошо, что я швейную машинку не вёз. Но тоже пронесло – выправились кое-как, дотянули до берега и завалились в поле. Перед самой посадкой бортмеханик наружную дверь открыл, чтобы от удара о землю её не заклинило – мало ли, пожар, авось, кто уцелеет. Но оказалось зря, потому что при посадке хвост отвалился. Пропахали мы борозду и встали. Накувыркались внутри салона до кучи-малы, до переломов. Грохнулись знатно: сиденья от пола поотрывало. Кто смог вылезти – выбрались на траву и повалились. Кто корчится, блюёт, кто ничком тут же землю нюхает, целует. Кто плачет, кто смеётся. И каждый подумал: не сейчас. А лётчики, хоть и раненые были, полезли с движком разбираться. Разобрались быстро – шатун оборвался, сказали.

«Отлетался старичок… хорошую жизнь прожил, верой-правдой служил и сейчас не подвёл. Мучили мы тебя, не держи зла. Прости и прощай, боевой друг, царствие тебе небесное».

Я плакать давно за годы войны разучился, а тогда не удержался – вот железные люди!

После этого в самолёт ни ногой. До части уже поездом добирался. Две недели. Крабом питался – всё, что уцелело от подарков. Дай их мне сейчас даром – в рот не возьму.

– Дед, а медали у тебя есть?

– Имеются.

– За что?

– Тогда всем давали.

– Ты же никого не убил!

– Награды, чтоб ты знал, за выполнение боевой задачи, милок, назначаются. А задачи у всех разные и всякие.

– Ты их выполнял? Героически? Расскажи! Я перед классом выступлю.

– Лучше не надо. Я тебе расскажу, а другим это знать необязательно.

Глаза внука загорелись.

– Почему? Ты не был герой?

– Да как тебе сказать. За этот случай, я знаю точно, не наградили бы.

– Тогда какой случай был? Ты не выполнил боевую задачу?

– Это как посмотреть. Слушай, мотай на ус.

Когда голод наступил, а медсанбат набран был из ленинградцев, только я на финской кампании успел побывать, считай, кадровый офицер, так вот, когда стали просачиваться слухи, что дела в городе плохи, жестокий голод пришёл, наши стали понемножку откладывать из довольствия, чтобы послать родным. Начальник госпиталя, человек по сути своей гражданский, хоть и погоны носил, сжалился, по-тихому разрешил развезти посылочки. Расстояние до города – всего ничего. Меня как кадрового, с выправкой попросил сопровождать машину, чтобы там патрули и заслоны проезжать без задержек.

Я плакать давно за годы войны разучился, а тогда не удержался – вот железные люди!

После этого в самолёт ни ногой. До части уже поездом добирался. Две недели. Крабом питался – всё, что уцелело от подарков. Дай их мне сейчас даром – в рот не возьму.

Авантюра была чистейшая: накануне вышел приказ о запрете продуктовых посылок с фронта. И правильно, солдат на скудном пайке переставал видеть в темноте. Куриной слепотой страдали многие бойцы. А за неисполнение приказа два наказания: расстрел на месте или трибунал, у которого приговоров тоже два: штрафбат или высшая мера. Дважды два – четыре. Стоило подумать. Тем более что бабушку твою к тому времени уже эвакуировали.

Но мы решили, и я поехал. Всё прошло удачно, нам потом поцелуев от врачей и медсестёр немало досталось. А если разобрались бы, что везли, – ни меня, ни отца твоего, ни тебя бы не было. Да и кто знает, может, и родных личного состава медсанбата – тоже. Так что награда мне выпала совсем другая.

– Дед, медсанбат – это типа больница?

– Ну да.

– Ты говоришь: вы лечили?

– Резали и зашивали. Как могли. Смена – шестнадцать часов, выходной – раз в месяц. Не хватало йода, шёл в ход бензин. Не хватало бинтов, стирали старые. Кровь порой переливали от медсестёр и самих хирургов, когда срочно требовалось. Не хватало белков в рационе – выводили ходячих собирать малину, на ней червячки – чистейший белок. И врачи почти все их ели. У нас были только хирурги. Простых болезней встречалось совсем мало. На четыре года все забыли, что такое простуда, язва, радикулит. Терпели люди, жили надеждой: вот победим, тогда и болеть будем. Раненые тоже непростые были. Дырка в шкуре – полдела. Основная – в голове. Сначала досада – попали, потом страх – успеют ли к врачам доставить, потом эйфория – жив, из ада выскочил, уцелел. А потом паника: как жить с этим? Кому я нужен штопаный-перештопанный на скорую руку? Психовали люди, что говорить… Поступали шоковые и порой сильно не в себе. Истерили, с кулаками лезли, оружием угрожали…

Но потом брали себя в руки, никаких психологов и санаториев, потому что мысли не приходило жаловаться: тремор, сон плохой, живот слабый, писюн вялый. Слово «реабилитация» совсем в другом смысле существовало.

Лечили строго всех. При первичном осмотре зорко следили, куда ранен боец, нет ли самострела, не пулевое ли ранение в спину у офицера? Если видели, что солдат сам себя повредил, то таких ставили последними в очередь на оказание медпомощи. Их судили тройкой военно-полевого суда, затем конвоировали в свою часть, где вешали или расстреливали перед личным составом. А дела офицеров передавали в военную прокуратуру. Вот так-то. Не все выдерживали первую линию.

На передовой, чтоб не рехнуться, больше двух недель нельзя. Ротному жизни – две-три атаки. Или одна, если скотина. Свои уложат. Полностью уходит что-то такое, что держит палец на курке под контролем. Для этого артистов по войскам возили, чтобы не теряли связь с людьми. Политруки газетки читали. Не на всех это действует. Человек с ружьём всегда опасен. После войны шалить стали победители, вернулись и те из молодых, кто, кроме как убивать, ничему не успел научиться.

Авантюра была чистейшая: накануне вышел приказ о запрете продуктовых посылок с фронта. И правильно, солдат на скудном пайке переставал видеть в темноте. Куриной слепотой страдали многие бойцы.

– Война у историков кончается в такой-то день и такой-то час. А люди ещё долго продолжают жить с этим. Говорить тебе не хочется, но раз оно было, то знать должен. Умереть – легко, убить – трудно, забыть – невозможно. Особенно по ночам достают воспоминания.

– Как это?

– Война у историков кончается в такой-то день и такой-то час. А люди ещё долго продолжают жить с этим. Говорить тебе не хочется, но раз оно было, то знать должен. Умереть – легко, убить – трудно, забыть – невозможно. Особенно по ночам достают воспоминания.

– Дедушка, а ты, получается, за всю войну ни разу не выстрелил?

– Один раз пальнул.

– Из чего?

– Из пистолета.

– Промазал?

Дед улыбнулся:

– Как раз попал. В потолок стрелял. Меняли мы дислокацию. В деревне развернулись, приготовились к приёму. Меня определили в какую-то избу. По законам военного времени зона в тридцать километров от линии фронта должна быть освобождена от гражданских. Не покинувших её расстреливать на месте. Толпы беженцев в кино – это не только от немцев люди уходили, наши тоже их гнали. Так вот, к вечеру пришёл я и слышу: кто-то в подполе есть. Стукнул, крикнул – вылезают из погреба двое. Он и она. Спрашиваю: «Вы почему здесь? Приказа не слышали?» Они – в ноги: «Некуда нам идти, как-нибудь здесь пересидим, вы же их скоро погоните?» Достал я пистолет и бахнул: «А ну вон отсюда!» И выгнал.