Российский колокол № 2 (55) 2026

Из переговорной трубы шёл тошнотворный, отвратительный трупный смрад. Иван Мечетин, поперхнувшись и закашлявшись, не в силах ни протолкнуть, ни вытолкнуть комок вони, стал медленно оседать на настил палубы.

А в голове страшная мысль: «Беда! На центральном посту случилось что-то ужасное!»

Подняться, заткнуть амбушюр пробкой, контроллер – на «средний вперёд», щелчок секундомером, запись в журнал. Службу никто не отменял! Винт, с ржавым скрипом провернувшись, пришёл в движение, лодка двинулась вперёд. А матрос зашевелил мозгами…

Субординация дозволяла обращение к вахтенному в экстренных случаях: пробоина, серьёзная течь, пожар, поломка движка, посторонние звуки за корпусом. Но вонь? Про неё устав ничего не говорил. Мечетин сомневался: доложить или нет? Если запах пришёл из переговорной трубы, то источник его… Да! Источник вони – центральный отсек. Именно там. Там, где второй конец трубы, там, где командиры. Иван быстро натянул маску самоспасателя и продолжил размышления. Их результатом явилось твёрдое желание: «Доложить!» Краснофлотец решительно выдернул пробку и не менее решительно проорал в трубу:

– Кормовой отсек – центральному посту. Неизвестный газ поступает, предположительно, из переговорной трубы. Двигатель в штатном режиме, положение «средний вперёд», личный состав – в противогазах.

Но центральный пост загадочно молчал. Переборка задраена: что в соседнем, дизельном, неизвестно. Лодка идёт приличным ходом, наверху море кипит, эскадра маневрирует в боевом ордере. Отрабатывает отражение ночного нападения условного противника. Агрессора изображают тральщик «Павлик Морозов» и буксир «Бедуин» с баржей, на которой выставлены мишени. Учения. А на них всякое бывает. Эфир прослушивается врагами и соседями – чёрт их ведает, «миролюбивых», что они на этот раз удумали! И нашим гражданам лишнего знать не надо. В тридцать девятом после ультиматума Финляндии, когда авиация Балтфлота разбомбила жилые кварталы Хельсинки, в Ленинграде началась паника – народ бросился штурмовать сберкассы и продовольственные магазины. Поэтому режим строгого радиомолчания.

Ночь. Ходовые огни погашены. Тут не залететь бы ненароком под эсминец, идущий противолодочным зигзагом. Вывернет перископ с корнем, а уж если нелёгкая занесёт под крейсер серии 68-бис, так этот с его семиметровой осадкой и вовсе разрежет и ничего не почувствует. Разве что кочегары и услышат неясный скрип под днищем да акустики, вздрогнув, зафиксируют звонкий хлопок под водой. И машинально подумают: «Оп-па… минус двадцать один. Очко».

При царе в Морском Никольском соборе отслужили бы панихиду, а сейчас всё по-простому, по-пролетарски. Родным безвинно погибших матросиков втихую отошлют почтой скромные извещения на шершавых бланках, отпечатанных фабрикой офсетной печати Ленгорисполкома тиражом тридцать тысяч экземпляров. В конвертиках без марок. Учения…

«Учения! – осенило Ивана Мечетина. – Точно, это учения! Смертоносный газ зарин, зоман или ещё какая империалистическая гадость сымитирована и пущена специально внутрь лодки. Отравляющая вонь есть суть вражеского воздействия на экипаж советской субмарины с целью позорного отказа последней от выполнения боевой задачи. А центральный пост, обливаясь слезами, молчит по условиям вводной. Действительно, ну не могли же они там все умереть и сразу разложиться? Служба у офицеров-подводников тяжёлая, товарищи командиры в рубке хорошо проспиртованы. Это матросам выдают сок, командирам подносят вино. Так что быстро физически разложиться – это не про них… Выход один: терпеть, матрос! Терпеть и выполнять свой святой долг! Отставить нытьё».

– Есть отставить! – браво и весело вслух скомандовал сам себе Мечетин.

Тут лодку резко и сильно подкинуло вверх. «Торпедный залп. Значит, живы, стреляют», – успокоился Иван, свалившись со стульчика. И, вскочив, закончил свои умозаключения: «Обе вышли. Торпед больше нет, в море делать нам нечего».

И снова звякнул машинный телеграф: «Стоп машина!» «Есть стоп машина!» – через резину противогаза глухо отозвался Мечетин в смердящую трубу и выставил реостат в нулевое положение.

Зашипел сжатый воздух в балластной цистерне, вытесняя забортную воду. Пол ощутимо вдавился в каблуки: лодка пошла на всплытие. Началась килевая качка, запустился дизель, прочный корпус задрожал мелкой дрожью. Про шестой отсек как будто забыли. Лишь спустя пятнадцать минут в переборку условно стукнули.

Рычаг кремальеры провернулся, и люк открылся. К Мечетину просунулась сначала нога в офицерском ботинке, затем – рука, и только после руки появились плечи, увенчанные буро-зелёной резиновой харей ещё одного противогаза с компенсационным рогом на лбу. По габаритам протиснувшегося пришельца Иван догадался, что в гости пожаловал сам замполит.

– Живой, карась? – с ходу накинулся на моториста офицер. – Хорошо напердел! В центральном вонища – глаза выколи! – придушенно пробубнил лупоглазый пришелец, осматривая отсек и бликуя кругляшами индивидуального средства защиты. – Ладно, шучу. Доложи обстановку.

– Есть доложить обстановку! Так точно, жив! Газ из трубы.

А с тоской подумал: «Жив-то жив, а что толку? Сейчас опять будет гонять, мозги конопатить». Но ссориться с начальством было не резон. Именно он подписывал увольнительные. На берег, чего скрывать, хотелось.

Замполит приложил к амбушюру противогазную коробку. Принюхался. Через секунду отшатнулся, подавив рвотный позыв. Судорожно сглотнул, утробно хрюкнул и повернулся к Мечетину.

– Что главное в жизни подводника? – грозно прорычал противогаз гостя.

– Борьба за живучесть! – стараясь не разжимать губ, отрапортовал моторист. Этот вопрос он уже слышал раз триста и правильный ответ знал хорошо.

– Как борешься?

– Посредством самоспасателя.

– Вижу. Молодец. Враг? – не унимался главный бездельник на лодке.

– Не дремлет! – притопнул сапогом Иван.

– Что хочет мировой империализм?

– Погубить нашу советскую Родину!

– А ты?

– Ни пяди врагам! Жизнь не щадить!

Противогаз-единорог довольно закивал:

– Правильно, боец! А чьей жизни не щадить? Своей или его?

– Так точно! Ни своей! Ни его! Стойко переносить тяготы службы, – на всякий случай громко добавил Иван. И тише: – Согласно уставу.

– Ладно, хрен с тобой. «Павлика» условно утопили, баржу «Бедуина» накрыли. А нас посредники списали после выстрела. Дым в трубу, дрова в исходное[8].

Мечетин с облегчением выдохнул, и у него сразу запотели стёклышки противогаза.

– Товарищ замполит, разрешите вопрос?

– Излагай. Три слова максимум. Некогда тебя слушать, дел по горло.

– Есть, товарищ заместитель по политической части. Учения закончены?

Вопрос был не праздный. На учениях экипаж кормили увеличенными порциями макарон с тушёнкой.

– Протри очки, – скомандовал замполит. – Дробь[9]. Исполняем цепочку[10]. Всплыли продуваться. Терпи. На том свете воздастся, на этом – командир похвалит. На стёклах, салага, мылом изнутри нарисуй крестики – помогает. В трубе где-то, похоже, сдохла крыса. А может, и две. Губарей допросят – разберёмся. Выяснят, зачем пробки с амбушюров снимали. Это что… – Замполит поднял указательный палец перед носом Мечетина. – Вот, помнится, когда я в Кировограде служил, в полку лошадь перед манёврами сдохла, убирать было некогда, неделю смердела, это было да-а-а… А крыса что… Мы думали, из камбуза несёт мертвечиной.

Мечетин грустно кивнул. Он понял, что добавки сегодня не будет.

Лодка с позором вернулась на базу, ряды сидящих на губе пополнились командиром дезинфекторов, остальные получили удвоение сроков. А матрос Мечетин с тех пор, осторожно выдёргивая пробку, на всякий случай аккуратненько заглядывал в трубу и втягивал ноздрями струящийся из неё всегда затхлый аромат старой меди, прежде чем ответить своим неизменным «Есть!».

Но вовсе не запах пугал отважного краснофлотца, а вполне вероятная возможность неожиданного контакта с выскочившим из отверстия обкуренным хвостатым пасюком. Не его хотел целовать матрос, совсем не его… О других поцелуях мечтал в запертом стальном отсеке Иван, рисуя пальцем на всегда влажных переборках неясные образы с длинными локонами, мечтал о лобзаниях нежных и сладких, о пылких объятиях и ярких страстях… Была у Вани девушка на гражданке, была. Писала письма, ждала.

Когда лодка ходила под дизелем, в шестом отсеке никакой особой работы не было. Электромотор вертелся как обратная машина на зарядку, и можно было тихонько сидеть на своём откидном металлическом стульчике под зарешёченной тусклой лампой и мечтать о доме, о маме, даже, несмотря на ежедневный штатный приём киселя с бромом, о своей подружке Сонечке, лаборантке Московского института кожно-венерологических болезней имени В. Г. Короленко, и, конечно, о вкусной и здоровой пище из одноимённой книги, выпущенной под кураторством Анастаса Ивановича Микояна в Лейпциге… И ещё изобретать автомобиль будущего. Электродвигатель «сидел» на валу расположенного в пятом отсеке дизеля и соединялся с ним посредством разобщительной муфты, чтобы не крутить основной движок под водой вхолостую. Мечетин, временами задрёмывая под шум своего электрического друга, размышлял о том, где бы ему разжиться таким электромоторчиком и батареями, чтобы они влезали в отцовский четыреста первый «москвич». Вот только смысл такой модернизации у Ивана никак внятно не оформлялся. Стакан бензина стоил дешевле, чем стакан газировки без сиропа. Вот если только для шпионских нужд? На электричестве «москвич» под покровом ночи бесшумно появлялся бы в каком-нибудь тайном месте, скажем, в Венском или Булонском лесу. Водитель в фетровой федоре (как у сыщика Спэйда в трофейном фильме «Мальтийский сокол», который разок поставили на плавбазе вместо обычного «Чапаева») и дорогом шевиотовом костюме с пистолетом лежал бы в охранении, а его спутница (конечно, это была Соня) отстукивала бы секретную радиограмму в Центр. Закончив сеанс, парочка снова бесшумно бы исчезала, а на людях, на какой-нибудь Diezelshtrasse или Rue de Submarine, Ваня (он же Ганс, он же Пьер – в зависимости от легенды), закурив иностранную сигарету, включал бы зажигание и, преспокойно тарахтя движком, въезжал бы в общий поток! А рядом на москвичовском диванчике к нему с благодарностью доверчиво прижималась бы своими раскосыми, волнующимися под жёстким атласом лифа персиками грудей белокурая пианистка-радистка в фильдеперсовых чулочках (под резинку которых резидент лично закладывал на хранение секретный шифр) на плотных, крепких, ножках и с глубоким декольте под алыми губками сердечком.

Ах, Соня, Соня… дождётся ли она бравого моториста? Четыре года службы – срок немалый. Иван с тоской вспоминал, как они скоротечно целовались на перроне в Вербилках, у вагона поезда Дубна – Москва, когда она уезжала с дачи своей бабушки в Москву, где её родители жили в коммуналке на Открытом шоссе. «Не дождётся, – заключал мысленно Мечетин. – Не дождётся. Уж больно она хороша, и пахло от неё тогда земляникой…»

Каждое утро лодку, если она была не в походе, испытывали на герметичность. Раздраивали отсеки, задраивали входной люк и воздушную заслонку мотора, после чего запускали движок на холостом ходу. Суть проверки была проста: весь немалый табун «лошадей» судового двигателя при закрытом люке и при отсутствии травления – протечек воздуха извне – должен был как миленький одномоментно задохнуться при работе внутри прочного корпуса лодки. «Лошади» и испускали дух спустя какое-то время, обычно быстрее членов экипажа, ибо были капризнее и требовательнее, чем притихшие по разным углам лодки служивые люди. Дизель толчками цилиндров заглатывал и сжирал кислород внутри отсеков раньше, чем впадали в полусонное забытьё матросы. Когда движок, затихая, переставал в конвульсиях клацать пружинными приводами клапанов и трястись, больше не высасывая последние остатки живого воздуха, вот тогда только можно было отдраивать рубочный люк и впускать со свистом свежий морской бриз внутрь. Иван Мечетин очень не любил эту процедуру. Наступала тяжёлая сонливость, апатия, болели уши, да и сидеть в ожидании удушья и агонии дизеля в холодной до озноба коробке отсека ему было грустно. В эти минуты не мечталось ни о чём, даже о девушке в лёгком сарафанчике, приветливо улыбающейся бравому матросу, подъезжающему к ней на своём полуэлектрическом «москвиче».

«Выйдет замуж… Эх, Сонька, Сонька… Не дождётся меня ягодка моя. Мать не даст ей в девках засидеться, деревенские они, хоть и в столице живут, в вековухах остаться у них – страх животный, вечный…» – пульсировала в затихающем сознании безнадёжная мысль.

А в море были свои нюансы.

Лодка не имела туалета. То есть в проекте гальюн теоретически существовал и в металле оформлен был. Но фактически отсутствовал. По воле и приказу капитана. Под водой воздуха в отсеках хватало от силы на шесть-семь часов, затем всё равно надо было обязательно всплывать, продуваться, заряжать аккумуляторы. Бойцы потерпят.

Всплыли – круговой дозор, определение местоположения, подзарядка, проветривание и, конечно, оправка экипажа. И вот однажды в походе краснофлотец Мечетин вдруг захотел по «серьёзному делу». Доложил в центральный. Ответ рубки был, как всегда, по-военному лаконичен: «Ждать! Офицеры в первую очередь».

Наконец всплывают, отдраивают люк.

Идёт обычная работа: лодка – «пом-пом-пом» – сжатым воздухом высокого давления запускает движок, восстанавливает запас хода, заряжает батареи, убирает излишки водорода из аккумуляторных ям, экипаж выскакивает по очереди «до ветру». Наконец и мотористу разрешают вылезти наружу. Он пробирается через дизельный отсек в центральный пост, для чего пропускающие его дизелисты садятся из-за тесноты на корточки, а Мечетин перепрыгивает через них, как в детской игре «в козла», протискивается мимо ожидающего по боевому расписанию своего выхода орудийного расчёта с навесной оптикой и снарядными ящиками наготове, получает от кока бак с камбузными помоями, снимает с крючка медный номерок[11] и по вертикальному трапу споро поднимается на «лимузин»[12].

Там уже в мокрых клеёнчатых капюшонах – в квадрате дождь со снежными зарядами – толкутся капитан, штурман, сигнальщик и замполит. Командиры курят.

Новоявленному указывают место. Обычно за рубкой. Подальше, чтобы не очень воняло. И объявляют боевое задание (раз уж ты здесь): наблюдать за сектором неба, скажем, зюйд-зюйд-вест. Мечетин, полупьяный от свежего воздуха, спускается по склизким скобам на палубу, споро вываливает содержимое помойки за борт, а лодка тем временем (стоять нельзя, встал – погиб, дрейфующую цель быстро разнесут вдребезги) дымит соляровым выхлопом, разворачивается носом под ветер. Корма проседает в бурлящую зелёную воду, нос «Малютки» на мгновение зависает в пустоте, затем ухает вниз, с громким хлопком поднимая перьями горизонтальных рулей тучи брызг. Тёмная в прожилках пены волна с шипением прокатывается по палубе. Одинокий, мокрый с ног до головы, закусив зубами номерок и ленты бескозырки, матрос, обнимая локтями помойный бак, держится двумя руками за стойку леера и, захлёстываемый то брызгами, то дождём, сосредоточенно выкакивает свою нужду, не забывая выполнять ратный долг – зорко наблюдать за клубящимися низкими облаками во вверенном ему секторе небесной сферы. И одним глазом поглядывает за «лимузином». Вдруг там возникает лёгкое смятение, неясное передвижение островерхих фигур, и сигнальщик, оторвав бинокль от глаз, громко выпаливает: «Товарищ капитан-лейтенант! Самолёт на правой раковине, не опознан, курс…»

Командир зычно командует: «Срочное погружение! Всем вниз, ныряем!»

Ваня Мечетин, моторист машинной команды, старший матрос, вздрогнув от звука ревуна, разорвавшего своим кряканьем монотонный шум моря, с голыми посиневшими ягодицами скачет, одной рукой натягивая насквозь промокшие и липнущие к ногам порты, другой, с зажатой безымянным пальцем дужкой бачка, цепляясь за леера, спешит по скользкой палубе к рубке и, достигнув её, стремительной обезьяной запрыгивает в «лимузин», чтобы черенком от лопаты успеть упасть вниз, на центральный пост, до вахтенного, который последним задраивает люк. Командир уже внизу с секундомером, замполит сверху строго наблюдает, не наступил ли кто ненароком на мелованную резинку люка, не потечёт ли вода из-под его крышки при погружении. Не дай бог оставить след – взыскание. Откажут в сохранении очереди. Наконец все на месте, гуттаперчевая прокладка девственно чиста и бела, люк задраен, номерок висит на штатном крючке. Боцман вслух отслеживает глубиномер. Мечетин, сдав коку пустую ёмкость и выслушав недовольное бурчание: «А чего не сполоснул?», пробирается на свой пост.

Попадающимся по пути интересно: успел ли краснофлотец оправиться и покурить? Уменьшилась ли очередь?

Краснофлотец отвечает старшим по званию: «Не успел, товарищ старшина второй статьи, самолёт на ост». А равным себе и ниже по статье матросам: «Любопытной Варваре за базар нос оторвали!»

Я часто вспоминаю Ивана Фёдоровича, который однажды, споро выходя из туалета с папкой чертежей, логарифмической линейкой и микрометром, в ответ на моё искреннее удивление его видом назидательно пояснил:

– Когда я был молодым, таким, как вы сейчас, я служил срочную на подводной лодке и приобрёл массу полезных навыков, поэтому не теряю времени даром и делаю сразу несколько важных дел…

– Иван Фёдорович! Как там было в то время?

Мечетин сначала хмыкнул: мол, потом-потом, но вечером, когда мы вместе шли с работы до метро, рассказал. Надеюсь, я ничего не забыл и ничего не приврал. Читатель на этом месте обязательно наморщит лоб: «Ну, с этим мне всё более-менее понятно. А что ж Соня? Дождалась?»

И я спросил, когда мы дошли до входа в вестибюль станции:

– Ну а она… дождалась?

– Да, она дождалась. Идёмте, стоять нельзя – накроют. – Иван Фёдорович взял меня под руку и увлёк за собой в сторону от людского потока. Мы отошли от дверей.

Мечетин порылся в кармане плаща, достал сигарету, размял, закурил.

– Дождалась. Свадьбу отыграли почти сразу после дембеля. Но служба не дала мне почти ничего полезного для гражданской жизни. – Мечетин затянулся, выпустил дым, задумчиво разглядывая прохожих, и с быстрой улыбкой закончил фразу: – Через месяц мы разошлись. Как, кстати, и предсказывала её мать. Женщина ушлая, наблюдательная, хитрая. Соня была совсем на неё не похожа. Мамка работала на продовольственном складе, дефицит в доме не переводился. Осетрина, конфеты в коробках, американские сигареты, французский коньяк. Даже холодильник у них был «Газоаппарат». И телевизор «Ленинград». Неплохо для простой кладовщицы?

Мечетин улыбнулся и продолжил:

– Правда, всё куда-то уходило: это дантисту, это участковому, это обэхээснику, это ещё кому-то… Извращённый социализм. Товарно-услуговые отношения. Я для неё со своими навыками был абсолютно пустым местом. Она мне в лицо по утрам, гремя посудой, иногда с искренней горечью бросала: «Эх, какую девку испортил, матрос!» А по вечерам брезгливо интересовалась: «Ну что, зятёк, ты ведь сегодня на работе был? И чего ты в дом полезного принёс, добытчик?» И что бы я ни ответил, она только хмыкала Соньке: «Бесполезный мужик на тебе завёлся, доченька». Сонька отмалчивалась. Мы как будто заново узнавали друг друга. Ожидание спалило чувства, я и она по-детски, по-киношному ждали от брака чего-то необыкновенного, или по крайней мере повторения того яркого, что было до ухода. Но мы уже стали другими. Служба оказалась зряшным с житейской точки зрения делом. Она только взвинчивала меня в ожидании свободы, уводила в фантазии. А полезного для обыденной, бытовой стороны семейной жизни ничего не дала. Лодка была местом потерянного времени, бесполезных усилий и ненужных эмоций. Как бы ни расписывал замполит нашу грозную боевую единицу, это была малютка, карлик, москит. Пушечка калибром с банан годилась только шмалять по фелюгам да по водным велосипедам. Лодка медленно погружалась, катастрофически медленно всплывала, при торпедном залпе терялся баланс, и рубка часто выскакивала из-под воды: «Смотрите! Это я выпустила! Я здесь!» И было другое время, другой уклад жизни. Война наложила на народ печать зыбкости существования, желания добиться какого-нибудь значимого результата сейчас, сразу, а не потом. Мы с Соней не были исключением. У каждого была своя правота. У её матери, которая желала своей дочери солидного, добычливого мужа, умеющего жить красиво, и у моей, которая видела в невестке тихую и покладистую помощницу по хозяйству. Тягу учиться родители активно не поощряли, видя в этом угрозу своему кошельку и свободному времени. Выходов было два: просто работать или работать и учиться. Второе – ясно, труднее. Но мне страшно не хотелось всю свою жизнь провести полуголодным придатком какого-нибудь механизма, чувствовать себя на уровне муравья, повторяющего изо дня в день одни и те же движения. Я просто жаждал стать кем-то значимым. Сонька уже была студенткой на вечернем… После очередной ссоры мы нашли силы и терпение выслушать друг друга. Шёпотом ночью, чтобы не будить спящих за ширмой родителей. Утром подали на развод.

Сноски