Российский колокол № 2 (55) 2026

Гаумата сокрушённо вздохнул…

Заговорщики собрались в доме Гауварубы. Кроме самого хозяина, его приятеля Отана и четверых знатных персов с ними находился и Дараявуаш. Среди мятежников, решивших убрать неугодного правителя, он был самым молодым. Это заметно настораживало остальных, но Отан успокоил их, сообщив, что новый сообщник – сын ближайшего помощника Великого Куруша, Виштаспы.

– Твой отец был сатрапом Бактрии, а потом стал управлять Экбатаной? – спросил один из знатной четвёрки.

– Ну да, – кивнул Дараявуаш, – пока его не сменит какой-нибудь маг…

Солидные заговорщики понимающе переглянулись: хлёсткое замечание чужака только подлило масла в огонь.

– А кто-нибудь видел этого Бардию в лицо? – настойчиво осведомился ещё один из собравшихся.

– В том-то и дело, что никто. – Гауваруба криво усмехнулся. – Он сидит как привязанный во дворце и даже в гарем не приезжает! Честно говоря, я такого не помню! Может, мне это кажется?

Все взоры сошлись на Отане.

– Твоя Федима была у него? – спросил третий заговорщик. Кто же не знал, что дочь вельможного перса удостоилась этой чести! Но сейчас ему было явно не по себе.

– Ещё нет, – отец тяжело вздохнул, – но вот-вот будет!

Заговорщики угрюмо переглянулись. Конечно, нынче никто не завидовал некогда счастливому родителю, но теперь одна надежда была на него, точнее, на его расторопную дочь. Все семеро, не сговариваясь, подумали об этом, в том числе и сам отец.

– Надо её как-то предупредить, – твёрдо заключил Гауваруба, – чтобы она всё точно разглядела, без оплошки! Мало ли что…

Отан попытался возразить, вовсе не желая подставлять дочь под возможный гибельный удар:

– А если это всё-таки Бардия? Что тогда?

– Ничего страшного! – подхватил четвёртый мятежник. – Он будет только рад!

Дараявуаш не ввязывался в спор, помня, что он здесь человек пришлый и слишком молод. Отан обратился к нему:

– Послушай, ты ведь видел Бардию, верно?

– Видел, когда он приехал сменить моего отца. Бардия тогда ни от кого не прятался! – вполне определённо ответил тот. – Охотно принимал всякого…

Эти слова лишь подкрепили сомнения собравшихся. Хозяин безоговорочно заключил:

– Ну всё! – Он взглянул на несчастного отца. – Передай Федиме, что наши судьбы в её руках. И твоя, кстати, тоже.

Отан горестно насупился. Он понимал, что увидеть дочь ему никак не удастся. Доступ в гарем для посторонних мужчин настрого запрещён, хотя главного евнуха он отлично знал. Вернувшись домой, бедный отец сказал третьей жене, дочерью которой была Федима:

– Сегодня я отвезу тебя в царский гарем.

– Мой господин, в чём моя вина перед тобой? Что я сделала?!

– Помолчи, женщина, лучше внимательно послушай. – Отан нахмурился. – Ты там найдёшь нашу дочь и скажешь ей, – он понизил голос, – когда наш повелитель призовёт её к себе, пусть она хорошенько осмотрит его голову.

– Зачем? – недоумённо спросила супруга.

Отан с трудом сдержал себя:

– Пусть проверит, есть ли у него уши.

У жены от изумления безмерно округлились глаза:

– Уши? У него их нет?!

Бедный муж готов был прибить бестолковую подругу, но выхода у него не было:

– Послушай, дурная голова, у нас беда! – Он перевёл дыхание. – Нами правит какой-то оборотень. Если мы не уберём его, нам всем конец!

Паника в лице женщины перешла всякие границы. Скорее всего, скупые наставления мужа она воспринимала как какое-то страшное заклинание. Но Отан понимал, что более подробные и важные вещи пересказать ей он не может. Она их попросту не поймёт.

– Ты всё поняла? – спросил он на всякий случай.

Жена покорно кивнула и всё-таки не удержалась:

– А как же…

Она запнулась и вся порозовела. Отан каким-то чудом уловил, что ей не терпелось узнать: если дочь попадёт в спальню этого оборотня, то нужно ли ему отдаться? Она ведь была девственницей. Отец обречённо качнул головой и сурово предостерёг:

– Запомни: Федима должна увидеть его уши! Во что бы то ни стало!

Бедная мать прерывисто вздохнула и опустила глаза.

– Тогда пойдём! – Отан вместе с опечаленной женой вышел во двор, где их ждала крытая повозка, помог ей влезть внутрь, сел сам и приказал кучеру:

– Трогай!

Экипаж выехал на узкую, тесную улочку. Лошадь, глухо стуча нековаными копытами, затрусила в самый центр Суз, бывшей столицы Элама, когда-то благополучно занятого Великим Курушем…

Утром следующего дня Дараявуаш прискакал к Отану. Пожилой вельможа выглядел тревожным и озабоченным. Но, следуя обычаям, гость не мог с порога расспрашивать хозяина ни о каких важных делах, и потому Отан любезно пригласил его разделить с ним утреннюю трапезу. Они уселись за стол, а слуги принесли им хаому (вино) и закуски.

– Угощайся, дорогой гость, и будь здоров и весел! – приветствовал его хозяин.

Оба выпили по бокалу вина, и Отан по праву старшего негромко посетовал:

– Видарна (один из заговорщиков) не верит, что Бардия – безухий маг!

– А что остальные? – насторожился Дараявуаш.

Хозяин пожал плечами:

– Они хотят всё знать наверняка. Их можно понять.

Тут гость проявил настойчивость:

– Твою дочь возили во дворец?

Отан молча кивнул.

– И что она узнала?

Хозяин тяжело вздохнул:

– Мать поехала к ней и скоро должна вернуться.

Восточные нравы не позволяли чужому вмешиваться в чьи-то семейные дела, и потому гость осторожно спросил:

– Ей можно верить?

– Кому? – не понял хозяин. – Жене или дочери?

– Обеим, – на всякий случай уточнил Дараявуаш.

Отан некоторое время молчал. Видимо, в глубине души он не раз пожалел, что ввязался в эту мутную историю. Вдруг его юная дочь, будучи невинной, крепко понравится властителю – неважно, настоящий он или самозваный – и принесёт ему наследника? Тогда сам Отан станет правой рукой царя…

– Федима – девка послушная и крепкая. – Он чуть улыбнулся. – А её матери я настрого приказал всё исполнить! – И бедный отец повторил то, что наказывал жене: – Если мы не уберём его, нам всем конец!

Молодой гость согласно кивнул и насторожился:

– Сюда кто-то приехал?

Хозяин встал и выглянул в окно:

– Это жена вернулась!

Он быстро вышел во двор. Дараявуаш налил себе вина и залпом выпил. Сейчас решалась не только его судьба, но и ближайшее будущее всей персидской державы. Почти три десятилетия Великий Куруш непрестанными войнами собирал её, потом его безумный сын пытался всё сохранить и даже приумножить, а нынче какой-то проходимец способен бесславно развалить великую страну.

О собственной роли во всём происходящем он пока не думал, но, подобно всем авантюристам, которых в человеческой истории пребывало великое множество и пребудет ещё немало, молодой перс решил не отступать, надеясь на грядущий успех. В столовую вошёл хозяин. По его лицу было трудно определить, удачной или провальной оказалась их хитрая уловка. Дараявуаш весь напрягся.

– Он маг! – хрипло выдохнул Отан. – Ушей у него нет!

Гость побледнел.

– Она, – он имел в виду дочь, – руками ощупала его. Там какие-то огрызки, будто его рвали собаки!

Дараявуаш уже пришёл в себя:

– Мой отец был прав. Это прихоть Куруша.

– Какая прихоть? – не понял хозяин.

Но гостю не хотелось тратить время на рассказ о давнем происшествии:

– Что мы теперь будем делать?

Отан отрезвел. После успешного начала надо было найти не менее удачное продолжение. Но как? Самозванца любыми путями следовало убрать. А этих путей, увы, виделось не так уж много. И если тянуть время, это грозит верным провалом. А дальше – жестокая казнь всех заговорщиков…

За окнами вновь раздался шум. Дараявуаш на всякий случай нащупал за поясом клинок. Отан выглянул в окно:

– Это Гауваруба пришёл с друзьями.

Он направился встречать заговорщиков. Гость остался сидеть. Когда вся шестёрка ввалилась в столовую, Дараявуаш понял, что они уже наслышаны о дерзкой уловке хозяйской дочери.

– Отчаянная девка! – воскликнул Гауваруба. – Надо же, ничего не испугалась!

– Теперь и нам надо не подкачать! – подхватил Видарна, который доселе не очень верил в подмену нового властителя. Дараявуаш почувствовал: он тоже имеет право вставить своё веское слово:

– Нужно убрать его как можно скорее!

Мятежники насторожённо косились на него. Никто не спорил, что наглого мага следует жестоко наказать, а что будет потом? Персидская держава лишится своего пусть незаконного, но владыки. Ведь царская ветвь, увы, безвозвратно пресеклась, и кто займёт осиротелый трон? Заговорщики, не говоря ни слова, тревожно переглядывались. Но не спешили действовать…

И два дня спустя Патизиф, потирая руки, вошёл в спальню младшего брата:

– А ты молодец! Славно потрудился, жеребчик! Не в чем мне тебя упрекнуть, слава богам. Пусть и дальше всё будет не хуже!

Гаумата с удовольствием потянулся, лёжа на взбитой постели. Визирь глазом знатока окинул брачное ложе поддельного царя, сплошь измятое и всклокоченное, и удовлетворённо заметил:

– И вот ты наконец овладел всем царским гаремом, а теперь нужно подчинить всю Персидскую державу! Ты готов?

Младший брат заметно поскучнел. Он, без сомнения, прекрасно понимал, что власть над женщинами, сколь бы трудна и хлопотна она ни была, не шла ни в какое сравнение с главенством над огромной страной. Её границ и размеров он даже не представлял.

Патизиф, глядя в его лицо, уловил все тяготы и муки несчастного калеки:

– Не горюй! Нам нужно только время. – И он бодро прибавил: – Скоро уберём всех персидских сатрапов и поставим своих. Как это было при Иштувегу. И пусть они только посмеют нам перечить!

За стенами раздался какой-то подозрительный гомон и шум. Братья насторожились. В дверь просунулась голова главного евнуха:

– Повелитель! Сюда идут семеро важных персов!

– Кто им позволил?! – грозно вскричал визирь. – Закрыть все двери! Никого не впускать!

Но на лестнице уже гремели удары мечей, злобная брань и яростные вопли сражающихся. Гаумата вскочил с постели, мигом надел шальвары и рубаху. Брат схватился за кинжал, всегда бывший при нём. А в спальню ворвались трое из семёрки заговорщиков: Дараявуаш, Гауваруба и Отан. Их встретил Патизиф, выставив вперёд острие кинжала. Завязалась жестокая схватка.

В спальне царил полумрак. Небольшие, узкие окна располагались почти под потолком, и утреннее сентябрьское солнце, поднявшись над горизонтом, едва освещало просторную опочивальню. Фигуры дерущихся напоминали размытые тени, рьяно мечущиеся из стороны в сторону. Безоружный Гаумата ухватил бронзовую треногу светильника и кинулся на Отана. Тот сумел отбить удар мечом. А Патизиф изловчился поймать за руку Гауварубу и выбить из неё меч.

– Бей его! – крикнул тот Дараявуашу.

Молодой перс с маху ударил визиря по загривку. Патизиф упал. В комнату вбежали остальные мятежники, успевшие расправиться с дворцовой охраной. Двое были серьёзно ранены. Но через мгновение Гаумата был безжалостно убит. Он упал вниз лицом, и Гауваруба, наступив ему на спину, зло откинул длинные чёрные локоны, скрывавшие увечье самозваного царя:

– Посмотрите на этого негодяя! Этого гнусного, подлого мага!

У жертвы вместо ушей торчали какие-то жалкие огрызки, наспех оставленные когда-то дворцовым лекарем. Но виновники жестокой казни с чувством исполненного долга некоторое время созерцали бездыханное тело, ощущая себя героями и ревностными исполнителями священного долга. Они наконец лишили жизни того, кто почти полгода обманывал и морочил всех, выдавая себя за природного, законного властителя.

– Наконец-то всё свершилось! – неожиданно воскликнул Видарна. – Теперь мы будем жить как прежде!

Трудно сказать наверняка, что он имел в виду. Скорее всего, трон должен занять какой-то достойный перс. Но кто? Камбуджия, сын Великого Куруша, не оставил наследников. Значит, нужно выбирать нового царя, а кто им может стать? Сообщники насторожённо переглянулись. Они всё-таки убрали самозваного владыку, а из этого следовало одно: царём должен быть кто-то из семёрки заговорщиков. По-другому случиться и не могло.

– Не будем торопиться, – обдуманно предложил Отан. – Надобно всё как следует обсудить.

Дараявуаш почувствовал: наступил момент, когда он может сказать своё слово:

– А не надо ли нам объяснить жителям Суз, кого мы справедливо наказали? Ради них же самих…

– Верно! – подхватил Гауваруба. – Они наверняка подумают, что мы низкие душегубы! Пришлые разбойники. Нужно как-то оправдаться. А как?

Мятежники, лихорадочно размышляя, несколько минут смотрели на два распростёртых тела. Отан вдруг вспомнил:

– А стража у ворот, которая нас пропустила? Из кого она состоит?

– Я знаю, там есть эламиты и парфяне, – вставил Видарна.

– А маги? – уточнил Дараявуаш.

– Магов и персов среди них нет, – заверил Отан.

Гауваруба решительно махнул рукой:

– Сделаем так: отрежем обманщикам головы, вынесем в город – и пусть все видят, кому они поклонялись! Какому-то корноухому магу!

Сколь бы жестоко, подло и омерзительно ни казалось неожиданное предложение, иного благополучного исхода сообщники попросту не видели. И, приободрившись, они смело обезглавили бездыханные тела, потом вышли за дворцовые стены и вплоть до самого вечера, до захода осеннего солнца, суровые мстители показывали окровавленные трофеи всем желающим, особо щеголяя безухой головой несчастного Гауматы.

На следующий же день, сверх всякого ожидания, в славных Сузах начались кровавые погромы. Горожане, в основном эламиты, парфяне и персы, безжалостно убивали всех магов. Этот день вошёл в древнюю историю Ирана как день «избиения магов» и стал праздником. Они прятались, где только могли, стараясь не попадаться на глаза никому из местных жителей.

А заговорщики, гордые содеянным, ломали головы: власть сама шла им в руки, но какое она должна принять обличие? Нужно ли избрать нового царя, и кого? Но, быть может, стоит оставить во главе государства нескольких вельмож? Из числа сообщников, разумеется. Или всех семерых…

Спор продолжался пять дней. Но почти безрезультатно. Наконец очередь дошла и до молодого вельможи Дараявуаша. Он напомнил, что наибольших успехов и славы страна достигла при воцарении единственного правителя – Великого Куруша. Только при его твёрдой, неизменной власти персы шли от победы к победе и создали великую мировую державу. С этим было трудно не согласиться. И хотя сам творец этой славы бесследно исчез на берегах далёкой восточной реки, но память о себе он оставил неизгладимую.

– Ладно, – нехотя согласился Видарна, – а кто будет нашим единым владыкой?

Тут у заговорщиков единого мнения не было. И согласия – тоже. Как это всегда происходит у людей, никто не думал о судьбах страны, а лишь о самом себе и участи родных и близких. Спор мог растянуться ещё на несколько дней, но тут стойкий Гауваруба предложил отдаться воле случая.

– Погоди, а как это? – недоумевал Отан.

– А так. – Гауваруба чуть улыбнулся. – Завтра утром мы на лошадях выедем за стены города встретить восход. И чей конь заржёт первым, тот и станет царём!

Это казалось рискованным и опасным, но другого выхода не было: ещё несколько дней тревожного безвластия – и страна неминуемо распадётся! В Бактрии, Каппадокии, Вавилоне и Армении уже начались волнения.

– Ну хорошо, – ответил за всех Видарна. – Завтра утром мы обретём наконец царя! У которого самый голосистый конь!

Заговорщики вздохнули с облегчением. И Дараявуаш – вместе со всеми, но в уме он уже прикидывал, как прочно оседлать удачу. И вспомнил о своём разбитном конюхе. Эбар наверняка сумеет взять этот случай под уздцы. А когда сообщники разъехались по домам, молодой перс немедля нашёл своего удальца. Выслушав хозяина, конюх лукаво усмехнулся и обнадёжил:

– Он будет ржать сколько захотим! Хоть от восхода до заката!

Дараявуаш и не думал в этом усомниться, зная цепкий нрав своего слуги, его умение холить лошадей. Осталось только дождаться завтрашнего утра. И вот оно наконец наступило. Встречать первые лучи нежаркого сентябрьского солнца претенденты на царский трон дружно выехали за стены города.

Древняя персидская легенда гласит: «Конюх Дария поздним вечером выехал за стены и привязал где-то невдалеке кобылицу, которую очень любил жеребец хозяина. И когда на восходе солнца заговорщики показались из ворот, конь Дария, почуяв кобылицу, громко заржал. И Дарий стал царём». Вот так, красиво и очень романтично.

Но «отец истории» Геродот приводит другое свидетельство, не столь романтичное, зато более близкое к истине: «Эбар сунул руку в половые части кобылицы и затем спрятал её в штаны. А с восходом солнца он вытащил её и поднёс к ноздрям Дариева жеребца, а тот, почуяв кобылицу, зафыркал и заржал». Конюх был разбитным парнем и прекрасно понимал, что здесь не может быть промашки! Разве можно надеяться на обманчивые чувства?

Если где-то припрятать даже самую любимую самку, то где гарантии того, что самец почует её? А вдруг он схватил насморк или ветер подул не в ту сторону? Не исключено, что её мог почуять куда более пылкий жеребец, изголодавшийся по желанной подруге. И даже не один. А грубый, зато безотказный поступок Эбара принёс желанный успех его хозяину.

Так сын Виштаспы, горячего поклонника Ахура-Мазды (Мудрого Господина), по имени Дараявуаш (Благонравный) стал очередным и удачливым властителем Персидской империи…

Сергей Кардо

73 года, родился и живёт в Москве.

Писать начал в уже достаточно зрелом возрасте, пятнадцать лет назад. За это время принял участие в качестве автора в восьми ежегодных сборниках конкурса прозы «Новые писатели» под эгидой прогрессивного московского издательства «Дикси Пресс».

Соавтор в двух издательских проектах: «Путь дилетантов (книга о поэзии и прозе)» (2021) и детективах про следователя Максима Тугодумова «Остановка» (2019) и «Как насчёт кофе, господин майор?» (2021).

Автор книг «И жизнь твоя, как повесть без конца» («Дикси Пресс», 2017), «Прогулка по Москве» (Lulu Press, 2024), а также книги, выпущенной в электронном виде, «И кем ты сегодня был?» («Дикси Пресс», 2023).

Приглашение в путь

Мой начальник цеха Иван Фёдорович Мечетин в юности служил на Балтике, на подводной лодке класса «М» – «Малютка». Посудина, прямо скажем, мелкая. Двести тонн надводного водоизмещения, двести пятьдесят тонн – когда под водой.

Лодка нечасто выходила в Маркизову лужу[1], потому что была дряхла морально и физически. В неё заряжалось всего две торпеды, перезарядка их конструкцией не предполагалась, мин лодка ставить не умела, да и удобств в ней было маловато.

Двадцать один человек – вот и весь экипаж. Служба моториста-краснофлотца Мечетина в основном проходила в одиночестве, в кормовом[2] отсеке «Малютки», рядом с электродвигателем, компрессором, трюмным насосом и балластной цистерной. Ваня отвечал за работу мотора, а остальные штуки жили самостоятельной жизнью: компрессор и насос включались и выключались по команде мостика, а цистерна то булькала, то шипела по мере заполнения забортной водой.

В отсеке матрос нёс вахту, иногда дремал, здесь же завтракал, обедал и ужинал.

Пост «маслопупа»[3] был как раз при электромоторе, который вращал винт лодки. Полагались Мечетину «табельное оружие» – карандаш и журнал, амбарная книга, переплетённая «под малахит», которую требовалось регулярно заполнять. Ручка не предусматривалась.

Про ручку матрос Мечетин ни у кого не спрашивал, а сообразил сам: чернила боятся воды. Если лодку подобьют враги и наша боевая единица, не выйдя на связь в положенные сроки, будет вычеркнута из списков действующих кораблей ВМФ, считаясь пропавшей без вести, то когда её, оставшуюся обрастать ракушками на морском дне, в конце концов отыщут военные водолазы, они обязательно, осторожно разжав кости рук занесённого илом мертвеца-моториста, изъяв разбухший и обгрызенный рыбами журнал, передадут его в правильные инстанции, которые смогут прочитать строчки, написанные грифелем.

А уж они и расскажут, какой ход имела субмарина в трагический момент своей геройской гибели. Зачем это надо живым, матрос Мечетин тоже понимал. Флотские следователи будут сверять его записи с теми, которые обнаружат в судовом журнале. Если, конечно, он тоже уцелеет. Чтобы установить истину, осмыслить её и разнести полученный боевой опыт по действующим экипажам. Если винт длительное время вращался с неизменной угловой скоростью, значит, на лодке профукали опасность. Если короткое время – не успели увернуться. Если дергались взад-вперёд, судно маневрировало, боролось, а он, краснофлотец, до последнего выдоха пузырьков воздуха нёс вахту на боевом посту.

Как велит морская традиция, роба матроса перед встречей с вечным должна быть чистой. Останки в белоснежном целлулоидном подворотничке – важный знак живым. Значит, погибший знал о неминуемой смерти.

Поэтому своё исподнее Иван Мечетин старался содержать в аккуратности, ибо на субмарине состояние «перед смертью» включалось сразу после «отдачи концов». Фраза, конечно, двусмысленная. Вроде бы флотская: лодка отвалила от пирса. А если сухопутная? Про неё Ваня, единственный сын путевой обходчицы, девятнадцатилетний выпускник ПТУ из подмосковных Вербилок, старался не думать.

Оставаться чистым «маслопупу» удавалось с трудом… Но об этом – чуть позже.

Когда лодка погружалась под воду, Мечетин получал команду по машинному телеграфу, повторял её в переговорную трубу, предварительно сказав: «Есть!», затыкал амбушюр[4] пробкой на цепочке и переводил контроллер двигателя в соответствующее положение.

«Малый вперёд!» – Есть малый вперёд!

«Малый назад!» – Есть малый назад!

«Вперёд помалу!» – Есть вперёд помалу!

Романтическое «Полный вперёд!» звучало редко: от полного хода быстро скисали банки[5], выделялся водород, возникала угроза коротыша[6] и пожара. Аккумуляторные ямы закрывались деревянными щитами и находились аккурат под центральным постом. А если не дай бог что, то выход-то из лодки был один – именно через центральный.

Получив команду по телеграфу, ответив и переведя реостат питания двигателя в нужную позицию, Иван высовывал от усердия язык и за отведённые уставом пятнадцать секунд тщательно и красиво записывал показатели тахометра в «Журнал записи числа оборотов главного гребного электромотора». Иногда, под настроение, Иван называл его «главным грёбаным электромотором».

Семь тридцать четыре: полста шесть оборотов в минуту. Восемь десять: сто двадцать два оборота. И так каждый раз, когда включался подводный ход или менялся режим работы машины. Порой Иван воспитывал характер – боролся с искушением вместо «оборот» написать слово «обормот».

Конечно, двигатель свой он, безусловно, уважал, потому что под водой Ваня Мечетин должен был быть строго при нём. Во-первых, это освобождало моториста от некоторых обязательных работ на борту «Малютки». Авралы случались регулярно: «Малютка» была судном, скопированным с ещё царской постройки субмарины «Минога». Сама «Минога» была, в свою очередь, скопирована с ещё более древней «Касатки». Кто послужил в качестве матрицы «Касатке», Ване было неизвестно, но он был твёрдо уверен, что был прототип и у неё… Может, подводная лодка, изобретённая ещё Леонардо да Винчи? Названия «Малютка» и «Касатка» были более-менее понятны, а вот «Минога»… Отвратительная, мерзкая тварь с присоской вместо пасти, да к тому же и речная. До революции в копчёном виде миноги свободно продавались в деликатесных лавках Петербурга и Ревеля и, говорят, были необыкновенно вкусны. Да только имеет ли это отношение к подводной лодке?

А во-вторых, тепла работающий электромотор выделял столько, что Ваня в своём отсеке не мёрз. За то ему полагалось от моториста отдельное спасибо.

Записи в «Журнале» были важны и для самой лодки: по ним высчитывались сроки очередного ремонта ходовой матчасти сложного и капризного военного судна.

Отвечал центральному посту Мечетин всегда громко и чётко, но осторожно, стараясь не касаться губами амбушюра. Хотя находился матрос в отсеке один, имелись к тому веские основания.

Случилось это в самом начале его службы…

В один то ли прекрасный, а может, и нет день, во время стоянки на плавбазе, спецкоманда из губарей[7] провела дезинфекцию лодки дымовыми шашками.

Мероприятие нужное, особенно перед выходом на плановые учения. Когда мор закончили, «Малютку» на скорую руку проветрили, подводников на следующие сутки запустили на борт. Матросы осмотрелись, всё вымыли-вычистили в отсеках, ещё раз до скрипа протёрли фланелью стёкла многочисленных приборов, и лодка отшвартовалась от судна-матки – с распахнутым рубочным люком: внутри пованивало. Безмолвная субмарина, ведомая буксиром, вышла в главный фарватер. Ближе к полуночи буксир обрубил концы и пошёл обратно. На лодке сыграли тревогу, задраили люк, переборки и погрузились на перископную глубину. Звякнул гонг машинного телеграфа, мотористу Мечетину пришла команда: «Средний вперёд!» Иван споро откупорил переговорную трубу и гаркнул было: «Есть средний вперёд!» Но получилось не браво: «есть» прозвучало громко, «средний» – с заметным усилием и тише, а уж «вперёд» – так и вовсе будто шёпотом умирающего, «вперёд» скомкалось шуршащим комком старой бумаги.