Журнал «Юность» №01/2026
- -
- 100%
- +
© С. Красаускас. 1962 г.
Поэзия
Ксения Аксёнова
Родилась в Липецке, окончила ЛГПУ имени П. П. Семенова-Тян-Шанского, доцент кафедры английского языка ЛГПУ. Переводчик, кандидат филологических наук. Стихи публиковались в журналах «Дружба народов», «Звезда», «Знамя», «Кольцо А», «Урал» и других.
В «Юности» публикуется впервые.
ПЕСНЯ СУМЕРЕЧНЫХ СОВ
* * *Антикварная лавка распахнутамоего словаря трудового:фрески, фески, пузатые шахматы,слово мертвое, слово живое,пища просто и пища для разума,льнущий облаком свет невечернийк витражу, ночнику одноглазому,к потолку из теней или терний.Заходи, посетитель, не мыкайся,хрупкий, словно кузнечик древесный.В этой лавочке накося выкусисор словесный и сюр бессловесный,корень зла и природу неверия —все, что знаю об этих материях.* * *Жадной воде несувязкие мысли впрок,чтоб не плутать в лесу —в дебрях своих тревог.Лягу на дно травой,буду ничком в рекепрятаться с головойот голосов в башке.Съешь их скорей, вода,спрячь в животе своем,но не верни туда,где я с собой вдвоем.Где я себя учупряником и кнутом,где я за все плачувязким ночным стыдом.* * *На свободу я прониксквозь земли сырой разрез.Вижу бдительный тростник,непролазно цепкий лес.Различаю голосапевчих птиц и воронья,что глядят во все глаза,не моргая, на меня.А на небе неба нет —желтый жар над головой…Если вижу этот свет,неужели я живой?* * *Сонный город Небожилов,станция «ab ovo».Там не встретишь пассажиров,никого живого.Ты и сам последний житель —сам себе попутчик,ты – пространства расширитель,времени лазутчик.И поскольку состоишь изживотворной пыли,смерть пройдет до самых ижицсквозь тебя навылет.Потому что ум твой светел,прочен, точно кремний,потому что ты свидетель,первый и последний.* * *В бессоннице безмолвие такое,что слышно мрак, плывущий напролом,в нем дальний луч вращается сверлом,буравит мглу уснувшего покоя.В разрезах тьмы и по ее изломутекут тропинки в непроглядный лаз,но их не видит осторожный глаз,они доступны зрению иному.Они то вспыхнут, то сойдут на нет,и я все чаще вижу этот свет.* * *Ветер злой унес незримоптичий хор моих лесов,но осталась невредимойпесня сумеречных сов.И она лозой круглится,пробиваясь сквозь меня,тычет в рваную петлицуветку прожитого дня,но она – наполовинубез листочков и узлов.Я ее из петли вынул,вынул из и был таков.Ирина Фуфаева
Лингвист, кандидат филологических наук. Родилась и жила в сказочном старом Нижнем Новгороде, чудом уцелевшем под натиском техногенной среды. Много занималась сохранением его природного и исторического наследия. Автор книг о языке. Работает в РГГУ.
ПОДМОСКОВНЫЙ ДИМИНУТИВВокруг меня бетонно-грязевыймирок предместий подмосковных.Везде белеет одноразовыйСтаканчик в уголках укромных.Мирок вот-вот зазеленеет,Пойдет цветочками, как ситчик,И станут темными аллеиВдоль направлений электричек.Но бесполезно – что там Бунина,Не разглядеть и ПастернакаВ бетонных этих загогулинах,В случайно выживших бараках,В металлохренью огороженныхПромзонах, брошенных частично,И в парке, стройкой огорошенном,И в нейминге аптек «Столичка».…Но сеет дождь на горы щебня, иПромокли вербные щеночки,и лианозовские нежныенет-нет да подпирают строчки.СЪЕМНАЯ ХРУЩЕВКАЭтот город незнакомый,этот чертов целибат.По углам чужого доматайны пыльные лежат.Бередит зачем-то душус демонстрации флажок,рядом – палочки для суши,вид Эльбруса, шприц, су-джок,крест нательный оловянный,том Бажова, полкосы,сбруя, мощи тараканаи песочные часы.Скарб залег на антресоли,в туалете за спиной —словно воинство юдолипротив смерти ледяной.ПРОСТАЯ ЖИЗНЬНу ночной кошмар, чего такого.Ну проснуться за ночь пару раз.Закатать компот, поставить квас,Переделать всякого другого.Слушать дождь, как шорох маракас.Не выбрасывать сапог из-за дыры,А заклеить. Плыть по Волге в «Омике».Собирать под елками грибы —в синих пятнах польские. (Еловики.)ПРОТИВ ЧАСОВОЙ«Что такое “против часовой”?Че за бред воще кобылы сивой?!» —Спрашивала женщина, спинойК центру МЦК Локомотива.…В серой ступе лестницы текли,Призрачные жвала задвигались,Надписи какой-то смысл несли —Может, типа, «мене текел фарес»?Мимо, с состраданьем кирпича,Шел народ и не давал ответа.Причитала женщина, крича:«А “почасовой” – что значит это?!!»УЧАЗа горкой, за насыпью, заметаллозабором, конечно(он лезет в стихи и в глазаповсюду – и лезть будет вечно).За станцией с тенью густой,кленовой, с усадебной гнилью.За штукой оранжевой той,где воет надрывно сверлильня.За узким гудящим шоссе,за полем бурьяновым диким.За пляжем, где, кажется, всеорут что есть мочи – гвоздикимолчат из высокой ежи́глазами узорного шелка.Ты дома – ложись и лежив стогу тишины, как иголка.СКОВОРОДИНО[1]Сковородино висит на волоске над трясиной.Знает о нем лишь само население пятитысячное.И лишь окончание «о» сохраняет городу имя.Не склоняйте нас! – пишут сковородинцы петицию.Не склоняйте нас! Город размоется и исчезнет.Не надо, пожалуйста, козырять своим граммар-нацизмом.«В городе СковородинО!» Мы не торговая сеть!«Происшествие в СковородинЕ» – не говорите по вашему телевизору!Мы знаем правила русского склонения и орфографии,Это вы, москали, путаете Новгород и Нижний.Но если ты живешь, как вы говорите, на краю географии,Не к чему прижаться, кроме как к неподвижномуБетонному ледяному косноязычному плацу,Государству / Уицраору / глыбе империализма,Слиться с ее могуществом, перед ним распластаться.Не смейтесь, колонизаторы, над нашим провинциализмом.В провинции у моря, точнее, у Тихого океана,Жизнь эфемерней и хрупче, чем ваша, на самом деле.Мы держимся за наше несклоняемое название,Чтоб нас не сдуло ветром, чтобы не улетелиВ разные стороны, как листья сухие осенью:Кирпичная МБОУ СОШ № 3; с манной кашей МАДОУ д/с № 8;ГБУЗ АО «Сковородинская ЦРБ» с пышными санитарками,С серыми койко-местами, застиранными, немаркими.Игорь Малышев
Родился в 1972 году в Приморском крае. Живет в Ногинске Московской области. Работает инженером на атомном предприятии. Автор книг «Лис», «Дом», «Там, откуда облака», «Корнюшон и Рылейка», «Маяк», «Номах». Дипломант премии «Хрустальная роза Виктора Розова» и фестиваля «Золотой Витязь». Финалист премий «Ясная Поляна», «Большая книга» и «Русский Букер».
ПЕРЕСЛАВЛЬ-ЗАЛЕССКИЙВ старинном городке, где пахнет хлебом,Где голуби глядятся в зеркалаВитрин патриархальных магазинов,Цветет закат, багрян, как паруса.В кино немое зритель местный ходит,Сим захолустьем счастлив, ныне, присно.Здесь, в общем, ничего не происходит,И лица горожан иконописны.В старинном городке уютных улиц,В тенистом парке липы шелестят,И смотрят, как на паруса, в закат,Ревнуя, ожидая и любуясь.Старинный городок, покой озерный.Смешон музей и экспонат смешон.Времен театр. Уютный, полусонный.Тут время спит, закрыло глаз свой черный.Здесь раньше то пылало все, то мерзло,Но успокоилось, хранит покой озерный,Мироточив и умиротворен.* * *Ты пой, я буду плакать, пой мне, пой,И лей вино в дешевые стаканы.Пусть открываются закрывшиеся раны,А ты мне пой подранком и совой.Пой. Пусть струятся капли, бьют в стекло,Дожди затопят это место вскореВоспоминаньями, виной, слезами, болью,А ты мне пой, как будто все равно.Всё будет тишина, всё будет свет.Вино и в пластике гуляет горделиво.Мы берега нездешнего залива.На вечные вопросы мы ответНе самый лучший: пья́ны и ленивы.Но ты поёшь мне, и мерцает светКитайской лампы на моем столе.Быть может, не заливы, а проливыМы в этом мире. Пой обломком лирыБожественной, забытой и тоскливой.Да, смят стакан рукою торопливой,Но ты поёшь, мой ангел несчастливый,И пой. Мешай вино и дождевойПоток мешай в белесой мгле стакана.Для правды не бывает слова «рано».Ты пой. Я буду плакать, а ты пой.* * *Не теряйся, прошу, в сумасшедшей дали,Не теряйся ни в Туле, ни в Ницце,Пусть останется то, что приснится,Знаки тела и знаки земли.Пусть останутся родинки, письма,Фотография в раме окна,Платье цвета маренго из льна,Поздней осени палые листья.Пусть останется берег ОкиИ Полянские Ясные тени,Пусть летают воздушные змеи,И от счастья смеются щенки.Пусть останется снег ноябряИ альпийские черные склоны,Гладь асфальта, шернинские волны.Не теряйся, прошу, не теряй.ТЕРЯЯ ГОЛОВУНе то чтобы там вовсе нет дорог,Но не вернее все болотной зыби.Иди за криком сычика и выпи,Не говори, что я тебя не остерег.Иди за черным вороном, стрелой,Из каменного века залетевшей,Утопит водяной, умучит леший,А ты иди, а ты иди, не стой.Рябины ягоды хватай багровым ртом,И песни пой, как водяной, как леший,Пой, как глухой, внезапно слух обретший,Водоворотом, зябликом, кротом…Всплывай из-под льда, тот лед ломая,И слушай сны, что зрит карась в илу,Сквозь солнца луч льда пропусти иглу,Снежиночья мешается со звездной стая.Сбесилась стрелка компаса, но знай,Дорога есть, укажут сыч и выпи.Захочешь выпить, непременно выпей.Беги. Бежать не сможешь, так взлетай.Бодайся с небом звездным, тишиной,Переступай пороги слуха, зренья, мяса.Дорога – танец, невесомость, пляска.Теряя голову, прощаясь с головой.* * *Лунно в доме, в доме лунно.Ходят ходики тик-так.Светел ярко, светел скудно,Дом мой спит в ночных лучах.Я не радостен, не грустен.Отражение окнаНа полу лежит, и пусто.И луна, луна, луна…* * *Я карабкаюсь по склону,Я вьюнок, жучок, оса.Я над пропастью бездоннойЛезу прямо в небеса.Ветер бьет, земля трясется,Скоро рухну в бездну бездн.Мир наш – солнце из колодца.Жду, что скоро распахнетсяНебо-месяц, небо-солнце, небо – чудо из чудес.ЗИМНЕЕА. Э.
И ворожит зима, и вьюга вяжетНам шарф длиною в девяносто дней.Когда-нибудь, потом, придет апрель,Когда-нибудь мы лету все расскажем,Как билась в стекла ведьмою пурга,И колыхались в зале занавескиОт ветра, что с болот и перелесков,С глухих равнин явился к нам сюда.Непрошен, просочился, перетекИз пустоты, что дом наш окружила,И сторожит нас, ждет, морозит, стынетНа миллиарды миль, парсеков, пядей, верст.* * *Ступай, ступай, беги скорей, беги.Толпа тебе насыплет полной меройНасмешек горсть, язвительных и серых,А ты не слушай, ты беги, беги.Беги ловить восток, с ним север, юг и запад.Лови ветра и пей, хватай, вдыхай.Разумных, помни, не пускают в рай.Так будь безумен, пой, мяукай, лай.Не помни книг, все книги прочитав,Забудь все азбуки, фонетики, суффи́ксы.(Такая, бог мой, ценность в водах Стикса!)Беги, мой щен, свой дерзкий хвост задрав.Там будет зарево, немыслимый рассвет,Там будет половодье половодий.Открытие всех вен, мелодия мелодий.Беги, пока твой выдержит скелет.Виктор Пеленягрэ
Сооснователь поэтического течения «куртуазный маньеризм». Автор более двадцати книг стихов, текстов песен, среди которых – «Как упоительны в России вечера». Песни на стихи Пеленягрэ исполняли многие музыканты, среди них группы «Бригада С», «Веселые ребята», «Самоцветы», «Скандал».
НА ОТШИБЕМне теперь все равно, дорогаяВсе равно, что ты любишь другихМне б смотреть и смотреть не мигаяИ держаться, и пить за двоихВот и жизнь стороной прошумелаНад огнями больших городовНе узнать мне земного пределаНе постичь мне твоих береговЯсный сокол ворон не считаетРаскатилась во тьме СеленгаВновь теченье волну разгоняетЧтоб сместить и размыть берегаПусть напомнит мне фата-морганаКак сдвигал я громады-мирыЗолотые столбы КурдистанаИ красавиц ночной БухарыЛьется ночь неприступнее прахаШепчет осень, колеблется твердьНет спасенья от страсти и страхаЛистья падают, топает смертьЗанесло нашу пустошь снегамиНа отшибе заморской дырыИ ни зги не видать за столбамиИ в тумане громады-мирыХОЛОДАПо-осеннему сумерки мглистыСловно слезы, стоят холодаРаскатились разбойные свистыИ остались со мной навсегдаС первым снегом луна остываетМного лет или больше назадТолько за душу голос хватаетГде свои, как чужие, сидятЭтот голос победно беспеченИ летит, как снежок молодойЗвонким эхом мороза отмеченГлухо вторит великий покойВновь на север смещается небоВ эту зимнюю ночь – в холодаКак же было легко и нелепоБесконечно легко! как всегдаТочно так же продолжит смещатьсяНу, допустим, не я, так другойБудет глупо шутить и топтатьсяЗаслоняясь от света рукойС кем ты, девка моя расписнаяДура в тонких духах и шелкахКак давно ты – до самого краяШла за мной по руинам в слезахОтзовутся вселенной раструбыВ том краю среди белого дняИ подставишь ты радостно губыИ наотмашь забудешь меняЗОЛОТО ОСЕННЕЕКружит в сумерках листокТучки собираютсяПал туман, как холодокЛистья осыпаютсяПтиц небесных голосаПрямо в сердце падаютОсень. Листья. ЧудесаСлезы с неба капаютЧто ни капля, то звездаЗолото осеннееСбились с курса поездаГде оно, спасениеГрустно в небеса смотретьСколько там отмерилиКак бы нам не загреметьЧтоб на раз поверилиТучки. Дождик мороситИ табло вращаетсяКто-то пьет, а кто-то спитСказка не кончаетсяГде-то выпал первый снегСердца безответногоКто там правит жизни бегСчастья бабьелетнегоС кем сидел я за столомС близкими ли, дальнимиГде ты? Где ты, отчий домС голубыми ставнямиПропадай, осенний листЗолото осеннееПусть напомнит гармонистПро любовь-спасениеПро этапы в том краюИ деньки погожиеПро расстрельную статьюИ слова расхожиеЛипы обруч золотойТьма над ФермопиламиДа не стой ты над душойС граблями да виламиВидишь, снова день как деньТянется и тянетсяТолько отзвук, только теньОт него останетсяПал туман, как холодокЛистья не кончаютсяВсе, что было – между строкДвери закрываютсяИван Волосюк
Родился в 1983 году в городе Дзержинске Донецкой области в семье шахтера. Выпускник русского отделения филологического факультета Донецкого национального университета. Участник ряда форумов молодых писателей России, стран СНГ и зарубежья, фестивалей Фонда СЭИП на Украине и в Беларуси. Дипломант XVII Международного литературного Волошинского конкурса. Живет в Подмосковье, работает в газете «Московский комсомолец».
* * *Кто ты, трезвый или пьяный,не гуляешь до утра?Там цветочная поляназамечательно мертва.На воскресной электричкепоезжай в родную глушь.Там сгорелые, как спички,все деревья обнаружь.Не печалься, друг, чего ты,от Дылеевских ставковбудут топи и болотадо скончания веков.Но руины средней школыпригодятся иногдав смысле места для престолаи для Страшного суда.Ходит там еще не старыйс тонким нимбом углекоп.Густо дышит перегаром,часто под ноги плюет.На его подошвах искры,он столетия усталсветозарного горнистаждать пронзительный сигнал.Для него от наших братьев,поселенных в облаках,приготовлены объятья,но отсрочены пока.И когда его увидишьв золотых лучах зари,хоть по-русски, хоть на идиш —ничего не говори.* * *Вот мой дом. В небеса потаенный лаз.Вот божественных книг годовой запас,радиола, отрытый трельяж, в картинеотзеркаленный «Вечер на Украине».С точки зрения Бруклина и Парижапесни наши погуще, а жизнь пожиже.И готовка еды – ежедневный подвиг.Впрочем, ад существует, и это погреб.Остальное терпимо: злорадство бабок,посрамленный подъезд, духота, упадок,что лишенный с рожденья любого вкусаэцилоп в уазике хлещет уксус,что Кощея ведут – за плечами ранец(ницшеанец, сволочь он, гегельянец), —по карманам доллары и рубли.Пачку «Ялты» протянешь ему: кури.А он только блеснет изумрудом зренья,захохочет атомною совой:– Заслонись от общего озвереньяне сиротским снегом, так сон-травой.Ты еще не выброшен, не ограблен,не раздет до талого, не разут,но в лазурных сумерках Виноградарьпостригает ножницами лозу.В ожиданьи всеобщей и страшной жатвыупразднятся и здания, и земля,но на новое небо пойти вожатымсоглашайся хотя бы забавы для.И туда с вещичками не пытайся,не помогут с логинами пароль,но псалмов и песен сырое мясоразрешает ангельский ветконтроль…Там и гугл свой есть, и бесплотный убер,пицца хат разместилась за каждым пнем.А в поэзии если случится убыль —пусть горит огнем.Проза
Леонид Юзефович
Фото Евгения Петрушанского
Родился в 1947 году в Москве, детство и юность прожил в Перми. Окончил Пермский университет, там же защитил кандидатскую диссертацию по истории. С 1984 года живет в Москве. Автор романов «Журавли и карлики», «Поход на Бар-Хото» и др., историко-документальных книг «Путь посла», «Самодержец пустыни», «Зимняя дорога», сборника стихов «Мемуар». Лауреат премий «Большая книга», «Ясная Поляна», «Клио». Книги переведены на основные европейские языки, на монгольский и китайский.
Таитянка из Кронштадта
От автора. Это отрывок из документальной, без вымысла и сочиненных диалогов, но с некоторыми оговоренными допущениями биографической повести о моей двоюродной бабушке, старшей сестре моего деда по маме, петербургской эстрадной певице и танцовщице 1910-х годов Бэле Георгиевне Шеншевой, выступавшей под псевдонимом Казароза. Она была родом из Кронштадта, а слово «таитянка» в названии отсылает к посвященным ей стихам Надежды Тэффи: «Быть может, родина ее на островах Таити. / Быть может, ей всегда всего пятнадцать лет…» Казароза играла в театре «Дом интермедий» у Мейерхольда, пела песни на стихи Михаила Кузмина, дружила с Александром Бенуа, выступала в кабаре «Бродячая собака» и «Привал комедиантов», трижды выходила замуж, но счастья не нашла. Приспособиться к новой жизни ей тоже не удалось, и в 1929 году, в возрасте 39 лет, она покончила с собой. Четверть века назад я сделал ее прототипом героини моего романа «Казароза», но подлинная жизнь этой женщины интереснее любых ее литературных преломлений.
1В сентябре 1910 года в петербургских газетах появились сообщения, что «в театре “Дом интермедий” ежедневно от 9 до 11 с половиной часов вечера будет идти программа, а от 12 до 2 часов ночи – дивертисмент». На первом представлении, 12 октября, программа состояла из пантомимы «Шарф Коломбины». Ее сценарий Мейерхольд выкроил из пьесы Артура Шницлера «Покрывало Пьеретты».
Для него актерское слово в спектакле – лишь узор на канве движения, отсюда увлечение пантомимой. Он рассматривал ее как «трагический балаган», а свой метод определял как гротеск, который создает в условном неправдоподобии всю полноту жизни. Вместо имитации психологических состояний героев пьесы актерам предлагалось освоить язык архетипических гримас, поз, движений, жестов. Этот театральный эсперанто Мейерхольд во многом сам и придумал, но считал себя реконструктором утраченного универсального языка античных и средневековых гистрионов, мимов, жонглеров, придворных шутов.
Сценографом «Шарфа Коломбины» стал приятель Мейерхольда и Кузмина тридцатилетний Николай Сапунов, работавший с ними над «Балаганчиком» Блока в театре Комиссаржевской. Символист с палитрой мастера уличных вывесок, он был сыном владельца церковного свечного заводика, учился у Левитана и Коровина, но изменил заветам учителей. На заднике сцены Сапунов изобразил Рок в виде имитирующих театральные маски четырех глумливых обывательских физиономий.
В прологе кукольный мастер Коппелиус на тележке вывозил из-за кулис громадный сундук с куклами и вываливал их на пол. Оживая, они начинали разыгрывать представление. Мейерхольд уверял, что сюжет в пантомиме не важен, тем не менее зрителям раздавали программки с либретто, чтобы проще было следить за ходом действия.
Ветреная Коломбина просватана за Арлекина, но в последний вечер перед свадьбой приходит в мансарду к влюбленному в нее Пьеро. Стараясь отвлечь его от мрачных мыслей, она ласкается к нему, уверяет, что ее единственная любовь – он, Пьеро. Поверив лукавой возлюбленной, Пьеро призывает ее умереть вместе. Коломбина соглашается, но когда он осушает кубок вина с ядом и умирает, не находит в себе силы последовать за ним. Она становится причиной его смерти не потому, что предпочла другого, а потому, что пожалела возлюбленного и явилась к нему со словами утешения. Ее доброта и слабость – причина его смерти.
В ужасе она убегает, теряя по пути свой венчальный шарф, и оказывается на собственной свадьбе с Арлекином. Начинается бал, гости танцуют. Коломбина идет с женихом в чинной старомодной кадрили, но ей повсюду мерещится призрак Пьеро: то в окне мелькнет белый рукав его балахона, то в черном дверном проеме возникнет его бескровное лицо. Снующий среди танцующих слуга-арапчонок с подносом предлагает ей питье, она протягивает руку – вместо арапчонка с бокалом перед ней Пьеро с оброненным ею шарфом. Он подает кубок с отравленным вином, которое она не выпила, манит ее, зовет за собой.
Танцы, то ускоряясь, то замедляясь, приобретают характер кошмарных видений. Фантастические «гофманские существа», как описывает их Зноско-Боровский, «кривляются под музыку четырех почти невероятных музыкантов», которыми «с высоты стула» дирижирует еще более нелепый, хохлатый, похожий на попугая капельмейстер. Кошмар разрастается, ужас достигает крайних пределов. Не выдержав, Коломбина вслед за призраком Пьеро бежит назад, в его мансарду. Арлекин незаметно идет следом, застает ее над трупом соперника и, убедившись в неверности невесты, силой усаживает ее ужинать с покойником; сам уходит, крепко заперев за собой дверь. Коломбина хочет вырваться из заточения, уйти от страшного мертвеца, но не может. Ею овладевает безумие, она кружится в диком, феерическом танце, наконец выпивает оставшийся нетронутым кубок с ядом, обнимает Пьеро и умирает рядом с ним.
В мансарду, где одна за другой гаснут свечи, вваливаются пришедшие со свадьбы пьяные гости, видят лежащую на полу обнявшуюся парочку и принимают их за спящих. Со смехом они усаживают капельмейстера за клавесин, велят ему играть вальс, звучавший на свадебном балу, и начинают водить хоровод вокруг застывших в смертном объятии Пьеро и Коломбины, осыпая их цветочными лепестками. От неловкого толчка мертвые тела разъединяются, страшная истина открывается глазам веселящихся юношей и девушек. Они цепенеют, не в силах в это поверить, лишь капельмейстер уже все понял и стремглав несется к дверям, опрокидывая по пути столы и стулья.
Как бывает с большими талантами, Мейерхольд затронул душевные струны современников, решая чисто технические задачи по реформированию театра. Он хотел покончить с монополией психологизма, свергнуть диктатуру слова, вернуть на сцену музыку и движение, но в Петербурге 1910 года итальянская commedia dell’arte выглядела не так, как в Венеции XVIII века: ее ярмарочные персонажи из простаков или брутальных шутов превратились в несчастных эгоистичных детей, приобрели изысканную наивность вроде той, что звучала в песнях Казарозы, и так срослись со своим временем, что впоследствии будут восприниматься как эмблемы кануна Первой мировой войны и революции. Коломбина, теряющая охранный шарф, преследуемая кошмарами больной совести, мечущаяся между Арлекином и Пьеро как полюсами ее смятенной души, бессильная перед глумящимся над ней Роком, станет символом петербургской богемы, а шире – всей русской интеллигенции на пороге своей катастрофы. «Шарф Коломбины» – вариации на тему любимого Мейерхольдом сюжета о явлении Смерти на карнавале; с предчувствием вырастающей из праздника беды, а не только с его режиссерским новаторством, был связан и успех спектакля, и долгая память о нем. Им восхищался даже чуждый мейерхольдовской эстетике Станиславский.
Зал вмещал около сотни зрителей. Сидели они не в рядах кресел, а за столами и прямо на местах могли заказывать еду и напитки. До полуночи, во время основного спектакля, – только напитки, чтобы звуки трапезы не мешали актерам. В перерыве желающие делали заказ, а во второй части вечера съедали то, что им приносили официанты. Казарозе предстояло петь под стук ножей и вилок, да еще после громадного впечатления, произведенного «Шарфом Коломбины».
2Чаще всего она исполняла на концертах песню Кузмина «Дитя и роза»:
Дитя, не тянися весною за розой,Розу и летом сорвешь.Ранней весною сбирают фиалки.Помни, что летом фиалок уж нет.Дитя, торопись, торопись!Помни, что летом фиалок уж нет.Дальше, подражая поэтике народных песен, чьи законы Кузмин как имитатор всего на свете прекрасно знал, он от природы переходил к человеку – ее составной части:
Пока твои губы что сок земляники,Щеки что алые розы горят,Пока твои кудри что шелк золотистый,Твои поцелуи что липовый мед,Дитя, торопись, торопись.Помни, что летом фиалок уж нет.Смысл песни в устах Кузмина – совет юному созданию неопределенного пола торопиться срывать цветы наслаждений, пока не увяли его прелести. Чувствовалось, что многоопытный советчик сам в этом заинтересован, поскольку от певца исходил «дурман соблазна». Казароза, произнося те же слова, адресовала их себе, словно ее саму терзает страх постареть, не дождавшись любви: