Мальтийский сокол и другие истории

– Ах, эти женщины, господи боже, – мягко сказал Спейд и посмотрел на свои наручные часы. – Тебе уже пора, моя прелесть. Я опаздываю на встречу. Дело, конечно, твое, но я бы на твоем месте рассказал Сэму правду или ничего. То есть опусти те эпизоды, о которых не хочешь рассказывать, но взамен ничего не выдумывай.

– Я не лгу тебе, Сэм, – возмутилась она.

– Черта с два, – сказал он и встал.

Она поднялась на цыпочки и заглянула ему в лицо.

– Ты мне не веришь, Сэм? – прошептала она.

– Я тебе не верю.

– И не простишь меня за… за то, что я сделала?

– Прощу, конечно. – Он наклонился и поцеловал ее в губы. – Все хорошо. А теперь беги.

Она крепко обняла его:

– Ты сходишь со мной к мистеру Уайзу?

– Не могу, к тому же я все равно буду только мешать. – Он похлопал ее по рукам, отцепил их от себя и поцеловал ее левое запястье между перчаткой и рукавом. Взяв ее за плечи, развернул лицом к двери и легонько подтолкнул. – Ступай, – велел он.

Дверь красного дерева с номерком «12-си» в гостинице «Александрия» открыл тот самый парень, с которым Спейд разговаривал в вестибюле «Бельведера». Спейд добродушно сказал ему: «Привет», недомерок ничего не ответил – просто посторонился, придерживая дверь.

Спейд вошел. Навстречу ему вышел толстяк.

Толстяк был настоящим обрюзгшим жирдяем с шарообразными розовыми щеками, мясистыми губами, многослойным подбородком и складчатым загривком. Он словно бы весь состоял из огромного рыхлого пуза, колыхавшегося, точно яйцо всмятку, с наспех прикрепленными рогаликами рук и ног. Когда он двинулся навстречу Спейду, все его складки затряслись, вздымаясь и опадая по отдельности при каждом шаге, подобно нагромождению мыльных пузырей, еще не отделившихся от трубочки, через которую их выдули. Черные глазки, казавшиеся совсем крошечными среди окружавших их припухлостей, сверкали неожиданно ярко и живо. Редкие темные вьющиеся пряди покрывали громадный череп. Одет он был в черную визитку, черный жилет, черный атласный пластрон, заколотый розовой жемчужиной, серые шерстяные брюки в полоску и лакированные туфли.

Звук его голоса напоминал хриплое урчание.

– А, мистер Спейд! – с воодушевлением сказал он и протянул Спейду ладонь, похожую на жирную розовую морскую звезду.

Спейд пожал ее и с улыбкой ответил:

– Как поживаете, мистер Гутман?

Держа Спейда за руку, толстяк развернулся, встал с ним рядом, другой рукой взял его под локоть и подвел по зеленому ковру к зеленому плюшевому креслу рядом со столиком, где на подносе стояли сифон, несколько стаканов, бутылка виски «Джонни Уокер» и коробка сигар «Коронас дель Ритц». Кроме того, там было несколько газет и простая желтая шкатулочка из мыльного камня.

Спейд сел в зеленое кресло. Толстяк принялся наполнять стаканы из бутылки и сифона. Мальчишка скрылся. Двери в трех стенах гостиной были закрыты. В четвертой стене – за спиной у Спейда – зияли два окна, выходившие на Гири-стрит.

– Хорошее начало, сэр, – проурчал толстяк, поворачиваясь к нему со стаканом в руке. – Не доверяю я людям, которые блеют «хватит-хватит». Если боишься, что выпьешь слишком много, значит тебе нельзя доверять.

Спейд с улыбкой взял стакан и поблагодарил гостеприимного хозяина легким поклоном.

Толстяк повернулся к окну и посмотрел содержимое собственного стакана на свет. Он одобрительно кивнул, глядя на поднимающиеся со дна пузырьки, и провозгласил:

– Что ж, сэр, выпьем за откровенность и полное взаимопонимание!

Они выпили и опустили стаканы.

Толстяк окинул Спейда проницательным взглядом и спросил:

– А вы, гляжу, молчун?

Спейд помотал головой:

– Я люблю поговорить.

– Все лучше и лучше! – воскликнул толстяк. – Я не доверяю молчунам. Обычно они если и говорят, то не вовремя и невпопад. Разумный разговор требует регулярной практики. – Он лучезарно улыбнулся поверх стакана. – Мы с вами поладим, сэр, обязательно поладим. – Поставив стакан на столик, он протянул Спейду коробку «Коронас». – Сигару, сэр?

Спейд взял одну, отрезал кончик и закурил. Тем временем толстяк придвинул другое зеленое плюшевое кресло поближе к Спейду и разместил напольную пепельницу между ним и собой. Затем он взял свой стакан, извлек из коробки сигару и опустился в кресло. Его жировые складки перестали колыхаться и обрели дряблый покой. Он удовлетворенно вздохнул и сказал:

– А теперь, сэр, поговорим, если вы не против. И я скажу вам сразу, что я люблю поговорить с человеком, который любит разговоры.

– Шикарно. Поговорим о черной птице?

Толстяк расхохотался, от чего складки на его теле заходили ходуном.

– О птице? – переспросил он и ответил: – Поговорим. – Его розовое лицо светилось от восторга. – Вот это по мне, сэр, вы скроены по моему лекалу. Не хо́дите вокруг да около, а устремляетесь прямо к сути. Хотите поговорить о черной птице? Что ж – извольте. Мне это по душе, сэр. Люблю, когда дела ведутся таким образом. Мы в любом случае потолкуем о черной птице, но сначала, сэр, ответьте, пожалуйста, на один вопрос, чтобы мы сразу расставили точки над «и». Вы пришли сюда как представитель Бриджид О’Шонесси?

Спейд выпустил длинную струю дыма, косым плюмажем застывшую над головой толстяка, и задумчиво нахмурился, глядя на столбик пепла на кончике своей сигары. Потом ответил уклончиво:

– Не могу сказать ни да ни нет. Пока что в любом случае ничего определенного. – Он поднял глаза на толстяка и перестал хмуриться. – Это зависит от…

– Зависит от чего?

Спейд покачал головой:

– Если бы я знал, то мог бы сказать «да» или «нет».

Толстяк отхлебнул виски, проглотил и предположил:

– Может, это зависит от Джоэла Каира?

– Может, – быстро, уклончиво ответил Спейд и тоже выпил.

Толстяк подался вперед, насколько позволило его пузо. Он заискивающе улыбнулся и дружелюбно проурчал:

– Другими словами, вопрос в том, кого из них вы будете представлять?

– Можно и так сказать.

– Это будет или тот, или другая?

– Я так не сказал.

Глаза толстяка заблестели. Голос понизился до хрипловатого мурлыканья, когда он спросил:

– Есть кто-то еще?

Кончиком сигары Спейд ткнул себе в грудь.

– Есть. Я сам, – сказал он.

Толстяк расплылся в кресле. Он выдохнул – длинно и с удовольствием.

– Прекрасно, сэр, – промурлыкал он. – Это прекрасно. Мне нравятся люди, которые не скрывают, что действуют в собственных интересах. Ведь все мы делаем именно это. Я не доверяю человеку, который говорит, что он не такой. А человеку, который говорит правду, говоря, что он не такой, я не доверяю еще больше, потому что он олух, поступающий наперекор законам природы.

Спейд выпустил облако дыма. С выражением вежливого внимания на лице он сказал:

– Угу. А теперь давайте поговорим о черной птице.

Толстяк благодушно улыбнулся.

– Давайте, – сказал он и прищурился так, что из-под набежавших жировых складок не стало видно ничего, кроме темного блеска его глаз. – Мистер Спейд, имеете ли вы представление о сумме, которую можно заработать на черной птице?

– Нет.

Толстяк снова подался вперед и положил пухлую розовую ладонь на подлокотник кресла Спейда.

– Что ж, сэр, если я скажу вам… боже правый, да если я назову вам половину этой суммы, вы назовете меня лжецом.

Спейд улыбнулся:

– Нет, не назову, даже если подумаю так. Но если не хотите рисковать, просто расскажите, почему эта штука такая ценная, а уж прибыль подсчитать я сумею.

Толстяк засмеялся.

– Вы не сможете, сэр. Этого не смог бы сделать никто, у кого нет опыта в подобных делах, а… – Он сделал выразительную паузу. – А подобных дел просто не было. – Он снова засмеялся, и его складки захлопали друг о дружку в такт его смеху. Внезапно он перестал смеяться. Мясистые губы открылись, едва смех их покинул. Он близоруко уставился на Спейда и спросил: – Хотите сказать, что не знаете, о чем идет речь? – От изумления его голос утратил хрипотцу.

Спейд небрежно махнул сигарой.

– Вот черт, – беспечно сказал он. – Я знаю, как это должно выглядеть. Я знаю, что это всем вам нужно до зарезу. Но я не знаю, что это.

– Она вам не сказала?

– Мисс О’Шонесси?

– Да, сэр. Та красивая девушка.

– Ага. Нет, не сказала.

Темные глаза толстяка сверкнули из засады в складках розовой плоти.

– Уж она-то должна знать, – сказал он неопределенно. – И Каир не сказал?

– Каир ловкач. Он хотел ее купить, но не рискнул сообщить мне что-нибудь из того, чего я уже не знал.

Толстяк облизнул губы.

– И сколько же он хотел заплатить за нее? – спросил он.

– Десять тысяч долларов.

Толстяк презрительно рассмеялся.

– Десять тысяч долларов – заметьте, даже не фунтов! Истинный грек. Пфф! И что вы ему на это ответили?

– Я сказал, что если отдам ее ему, то сам рассчитываю на десять тысяч.

– Ах да, если! Ловко, сэр. – Лоб толстяка сморщился в расплывчатой гримасе. – Они должны знать, – сказал он вполголоса и спросил: – Но знают ли? Им известно, что собой представляет эта птица? Как вам показалось?

– В этом я вам не могу помочь, – сознался Спейд. – Тут не на что опереться. Каир не сказал, что знает, но и что не знает, тоже не сказал. То есть он сказал, что не знает, но я, конечно, считаю, что он солгал.

– Это было неразумно с его стороны, – отозвался толстяк, но он определенно думал о чем-то другом. Он почесал в затылке. Он нахмурился, так что его лоб избороздили глубокие красные морщины. Он поерзал на кресле, насколько позволяли его габариты и размеры кресла. Он прикрыл было глаза, потом неожиданно вытаращился и сказал Спейду:

– Может, они и не знают. – Озабоченное выражение медленно исчезло с его пухлого круглого лица и сменилось – куда быстрее – выражением неизъяснимого счастья. – А если они не знают, – воскликнул он, – если они не знают, то я – единственный на всем этом прекрасном и огромном белом свете, кто знает!

Спейд растянул губы в улыбке.

– Я рад, что обратился по адресу, – сказал он.

Толстяк тоже улыбнулся, но как-то неуверенно. Счастливое выражение, несмотря на улыбку, сползло с его лица, а в глазах появилась настороженность. Его лицо было улыбчивой маской с настороженными глазами, маской, заслоняющей его мысли от Спейда. Глаза, избегая взгляда Спейда, переместились на стакан, стоявший у Спейдова локтя. Лицо толстяка вновь просияло.

– Ну надо же, сэр, – сказал он, – стакан-то у вас совсем пуст. – Он встал, подошел к столику и начал звенеть стаканами, сифоном и бутылкой, смешивая напиток.

Спейд неподвижно сидел в кресле до тех пор, пока толстяк с размашистым поклоном и шутливым: «Вот вам, сэр, лекарство, которое вам никогда не навредит!» – не протянул ему его наполненный заново стакан. Тогда Спейд встал и подошел вплотную к толстяку. Взгляд у Спейда был жестким и ясным. Он поднял стакан. Голос его звучал уверенно, с вызовом:

– Итак, за откровенность и чистоту понимания!

Толстяк крякнул, и они выпили. Толстяк сел. Он прижимал стакан к животу двумя руками и улыбался Спейду. Он сказал:

– Как ни удивительно, вполне вероятно, что никто из них точно не знает, что собой представляет эта птица, и что никто во всем этом распрекрасном огромном мире этого не знает, за исключением вашего покорного слуги Каспера Гутмана, эсквайра.

– Здорово. – Спейд стоял, расставив ноги, одна рука в кармане брюк, другая со стаканом. – Когда вы расскажете это мне, нас будет только двое, кто все знает.

– Математически верно, сэр. – Глаза толстяка блеснули. – Но… – Улыбка его стала шире. – Я не уверен, что расскажу вам.

– Не валяйте дурака, – терпеливо сказал Спейд. – Вы знаете, что это. Я знаю, где это. Посему мы здесь.

– Ну, и где же она?

Спейд проигнорировал вопрос.

Толстяк поджал губы, поднял брови и слегка наклонил голову влево.

– Видите ли, – вежливо сказал он, – я должен рассказать вам то, что знаю, но вы не желаете рассказывать мне то, что знаете вы. Это вряд ли справедливо, сэр. Нет-нет, я не думаю, что мы можем вести дела в таком ключе.

Лицо Спейда побледнело и стало жестким. Он быстро заговорил тихим, яростным голосом:

– Подумайте еще раз, и думайте быстрее. Я уже сказал вашему сопляку, что вам придется все мне рассказать, прежде чем вас прикончат. А теперь скажу вам, что или вы сегодня же мне все выкладываете, или вам конец. Ради чего вы со своим паршивым секретом тратите мое время? Господи! Я вот точно знаю, что за барахло лежит в хранилищах казначейства, но какая мне от этого польза? Я без вас обойдусь, идите к чертовой бабушке! Может, и вы обошлись бы без меня, если бы держались от меня подальше. Но вы не можете. Только не в Сан-Франциско. Или вы в деле, или нет – и решите вы это сегодня.

Он развернулся и в гневе с размаху швырнул стакан на стол. Стакан ударился о дерево, разбился, его содержимое расплескалось, и сверкающие осколки разлетелись по столу и по полу. Спейд остался глух и слеп к этой катастрофе и развернулся снова лицом к толстяку.

Толстяк к судьбе стакана проявил не больше участия, чем сам Спейд: поджав губы, подняв брови и слегка склонив голову влево, он хранил розовощекую невозмутимость на протяжении всей гневной речи Спейда и сохранил ее сейчас.

А Спейд, кипя яростью, продолжил:

– И вот еще что…

Дверь слева от Спейда отворилась. Вошел парень, который впустил Спейда в номер. Он закрыл дверь, загородил ее, уперев руки в бока, и смотрел на Спейда широко открытыми, темными глазами с расширенными зрачками. Их взгляд скользнул по фигуре Спейда от плеч до колен и обратно, остановившись на носовом платке, бордовая кайма которого выглядывала из нагрудного кармана коричневого Спейдова пиджака.

– И вот еще что, – повторил Спейд, злобно глядя на мальчишку. – Отзовите своего бойца, пока принимаете решение, не то ему крышка. Мне он не нравится. Он меня нервирует. Я убью его, если снова попадется мне на глаза. И пикнуть не успеет. Я не дам ему ни единого шанса. Я его прикончу.

Губы недомерка дернулись в едва заметной улыбке. Он не поднял взгляд и не сказал ни слова.

Толстяк снисходительно произнес:

– Ну, сэр, должен сказать, вы чересчур вспыльчивы.

– Чересчур вспыльчив? – Спейд захохотал, как безумец. Он бросился к стулу, на котором оставил свою шляпу, схватил ее, нахлобучил на голову. Вытянул свою длинную руку и ткнул толстым указательным пальцем в Гутманову тушу. Его гневный голос заполнил все пространство комнаты. – Думайте, думайте хорошенько. У вас есть время до пяти тридцати вечера. Тогда либо вы в деле, либо исчезаете навсегда. – Он опустил руку, бросил сердитый взгляд на вежливого толстяка, затем на юнца и направился к двери, через которую вошел. Напоследок он обернулся и отрывисто сказал: – Пять тридцать, потом занавес.

Парень, глядя в грудь Спейда, повторил те три слова, что уже дважды произносил в вестибюле «Бельведера». Голос его звучал негромко. Но в нем слышалась злоба.

Спейд вышел, хлопнув дверью.