- -
- 100%
- +
Ритуальная служба недалеко от моего места работы. Там ряд магазинов: наша химчистка расположена с одной стороны, супермаркет, парикмахерская и винный магазин находятся посредине, а дальше, возле автобусной остановки – «Люди в черном». Вообще фирма называется «Ритуальные агенты Моррис и Бэйнс», но все называют ее «Люди в черном», по очевидной причине. Я выходила на перерыв и шла в супермаркет, либо стояла у черного входа и курила, все время мысленно возвращаясь взглядом к двери в конце дома, представляя, как где-то там, внутри, лежит отец и ждет, пока я наберусь смелости пойти туда и увидеть его. Я ходила кругами вокруг квартала и все думала: «Сейчас он кипит негодованием». Давай, Стеф, зайди и посмотри правде в лицо, раньше ты никогда не была трусихой. Суть в том, что раньше мне попросту не разрешалось проявлять трусость. Пока он наблюдал за мной, я не имела на это права. Теперь я размышляла, какой станет моя личность, если он больше не следит за моими действиями. Буду ли я тем человеком, который способен отправить сообщение своей сестре, или нет? Есть ли у меня вообще сестра?
Даже сама мысль произнести слово «сестра» воспринималась странно, как будто я впервые позволила себе об этом задуматься, но неизменно инстинктивно озиралась, ожидая удара. Я не умела принять это слово целиком, не понимая, что оно не навредит мне, если навсегда останется внутри меня.
Например, сейчас стало так: возвращаюсь домой, Дебби приводит собаку, если та оставалась у нее, пока я на смене в доме престарелых, и может сказать: «Звонила твоя сестра», и у меня внутри ничего не обрывается. Раньше я не могла себе такого представить. Для нормального восприятия слова «сестра», способности произносить ее имя вслух и не испытывать страха потребовалось много времени.
Последний раз мы с Каролин до смерти отца виделись на церемонии прощания с бабой Мари. Остальные гости разъехались на машинах к месту поминок, так что у могилы остались только мы с Каролин. Она была в высоких черных сапогах на шпильке, каблуки утопали в грязной кромке ямы. Ей приходилось вставать на цыпочки, чтобы не увязнуть. Казалось, она чуть не падает вперед в могилу. Она вытащила из-под пальто шелковый шарф и обернула голову, когда начался дождь. Тогда я подумала: «Дорогостоящий аксессуар». Я отличаю дешевую поделку из массмаркета, которая не переживет первую же стирку, от серьезной вещи. Ее шарфик принадлежал к последней категории. Простой черный, с фестончатым краем. Что-то вроде вареного шелка, как мне показалось.
– Ты была близка с бабой Мари, да? – спросила я.
Она поправила пояс пальто и продолжила смотреть в землю. Пальто от Zara, поняла я. Шестой или восьмой размер. Чистая шерсть. Только сухая чистка, специальное обращение. Но явно не из новой коллекции. Возможно, куплено на распродаже.
– Да, – сказала она. – Без нее я бы точно погибла от голода.
Повернулась и неловко поковыляла прочь на цыпочках, пока не добралась до гравиевой дорожки, которая оказалась ненамного лучше. Я заметила большой «универсал» у боковой ограды. Она сняла пальто, затем скинула шарф и уселась на пассажирское кресло. Волосы у нее тогда были темно-каштановыми, собраны в тугой пучок, седины нигде не видно. Водителя я не разглядела. Кто бы там ни сидел с ней, на поминки они не пришли.
Мама умерла задолго до этого момента, так что у дверей паба осталась одна я, пожимая руки гостям и говоря: «Спасибо, что пришли. Она вас очень ценила». Друзья бабушки смотрели на меня недобрым взглядом. Никто не сказал: «Она бы тобой гордилась», или «Ты прекрасно организовала похороны», или любые другие стандартные фразы, которые обычно говорят на поминках. Меня считали плохой внучкой. Всем было известно, что я совсем недавно вышла из тюрьмы. Одна женщина поинтересовалась: «Где ваша сестра?», как будто виновата в ее отсутствии была исключительно я. Хотелось крикнуть: «С хера ли мне знать?», – но голос подвел меня. Никто не спросил, где мой отец. Все знали, что он не появится на этих похоронах.
Отец всегда называл бабу Мари «Эта-Сука-Твоя-Мать» в присутствии мамы или «Эта-Сука-Ее-Мать», когда ее не было рядом. Сначала я думала, что ее так зовут на самом деле. Обычно у каждого члена семьи разные имена. Например, папу зовут Стэн, когда он в клубе, или Птичник, или Сам, если о нем говорят бабушка или тетя Кэтлин. Мама была Тетя Айлин для соседей, Наша Элайза в доме ее мамы или собственной тети, а дома – Мамочка или Мать. Баба Мари тоже называлась Мамочкой, или Тетя Маз, или «Эта-Сука-Ее-Мать».
Действительно ли Кэролин голодала бы? Моя первая реакция была: о чем она вообще? Полная же фигня. Но позже я задумалась: почему она так сказала? Не знаю. Эти слова натолкнули меня на размышления. Еды у нас в доме хватало. Помню, как отец приходил поздно вечером и делал бутерброды с консервированной говядиной и луком, нарезая целую банку тушенки, укладывая ее на хлеб, а сверху – кольца лука. Если тушенки не оказывалось, мы довольствовались тостами и какао.
Во сне я слышала, как открывается задняя дверь, и спускалась вниз в ночной сорочке – около десяти часов вечера, если он работал ранним утром, или в шесть утра, если смена заканчивалась к ночи. Тогда он служил ночным сторожем на фабрике печенья. Он сажал меня на край стола, пока готовил еду, чтобы мои ноги не мерзли на полу. Он все делал, не снимая черной рабочей курки, громко стуча ботинками по плиткам пола. У этой куртки на плечах были блестящие накладки, я хваталась за них руками и подпрыгивала, от отца пахло улицей, обувной кожей, папиросным табаком, мокрой шерстью и печеньем.
Больше всего я любила тосты со смальцем. Ни один знакомый нам человек не покупал масло для приготовления пищи. Когда жаришь мясо, собираешь жир в плошку и даешь затвердеть. И потом для следующей жарки зачерпываешь немного ложечкой. Иногда мясной бульон на дне плошки застывал в желе, и, если намазать его на тост вместе с толстым слоем мягкого жира, получалась соленая сытная смесь. Я болтала ногами, стукаясь о дверцы шкафчиков, и смотрела, как отец перекидывает горячий тост из руки в руку, размазывая жир обратной стороной ложки, размешивает вилкой комочки какао в кружках. Он любил пользоваться неправильной посудой для всего подряд, потому что это смешило меня и выводило мать из себя. Затем включал электрический камин на кухне, и мы завтракали, слушая новости на канале ITV, а он предупреждал, чтобы я не верила всему, что там говорят. «Кто говорит? – переспрашивала я. – Кто обманывает?» А он отвечал: «Да все. Все они козлы. Всякий раз, когда тебе что-то рассказывают, задавай один простой вопрос: где деньги? Кто на этом заработает?»
Думаю, он получал удовольствие, опустошая шкафы, чтобы другим членам семьи точно ничего не осталось. Предлагал мне еще один кусочек хлеба, и еще один, наливал полную кастрюлю молока для нашего какао, а остатки выплескивал в раковину. Доедал весь хлеб из хлебницы, намазывая кусочек за кусочком, до самой горбушки. Если я не могла доесть, он выбрасывал остатки птицам. Оставлял посуду и устраивался спать в гостиной. Он стелил там, когда дежурил ночью. Значит, всегда приходилось соблюдать тишину, потому что он отдыхал прямо за стеной кухни, где мы проводили большую часть времени.
Утром мама мыла стаканы, тарелки и кастрюли, оставленные нами на кухне, и говорила: «Опять вся буханка исчезла, и я ела кукурузные хлопья на завтрак». Она шла к Кэтлин, соседке, попросить молока.
Я подумала: «Может, Каролин ходила к бабе Мари за едой. Может, она делала это после школы или на выходных. Тогда где она брала деньги на проезд?» К бабушке надо было добираться двумя автобусами, дорога занимала почти целый день, особенно в воскресенье. В родных краях бабы Мари существовал обычай давать всем детям, гуляющим за домами, булочку с маргарином. Это называли «бутер». Если повезет, могли дать «сладкий бутер»: маргарин сверху посыпали сахаром.
Когда я приезжала туда с мамой на автобусе, баба Мари пристально смотрела на меня. «Его любимица, – говорила она. – Вот нормальная девочка. Опять выросла из платья». Так оно и было. Я донашивала одежду за Каролин, но она росла медленнее, чем я дорастала до ее вещей. Я постоянно торчала из этих одежек, швы расходились, я протискивалась в узкие рукава и рвала резинки носков, едва натягивая их на пухлые икры.
Однажды в автобусе по дороге домой я сказала маме: «Баба Мари меня не любит», – а мама ответила: «Она и не обязана тебя любить. Тебе и так везет. Совершенно не обязательно, чтобы все тебя любили». Я плакала и восклицала: «Но я не хочу, чтобы мне везло! Я хочу, чтобы баба Мари любила меня». А она отвечала: «Хочешь – не значит получишь». Раньше взрослые часто так говорили детям. Потом мама добавила, что я слишком жадная. Я думала, она сердится, что я попросила посыпать мне хлеб сахаром, и не понимала, что речь идет о любви.
Когда мужчины в клубе говорили о тех бойцовских петухах по имени Дэйв, с белой полосой, нарисованной на хвосте, я внезапно вспомнила одно высказывание отца. Мы с ним вышли во двор, он пересаживал одного из Дэйвов в отдельную клетку, потому что остальные петухи нападали на него и клевали, пока не появились проплешины. Папа капнул немного растворителя на тряпку и осторожно стер последнюю белую полосу с хвоста Дэйва. Сказал:
– Я оставляю метку ненадолго, на пару дней, потому что птицы не переносят особей с дефектом. Любое отличие – и они сбиваются в стаю и атакуют. Это дурачье же не знает, когда придет их очередь, когда у них появится такая же метка.
– Тут дело в разведении бойцов, – объяснял он. – Все думают, что они такие хитрожопые, все что-то вынюхивают, пытаются подловить меня на каких-то фокусах. Но это не имеет отношения ни к специальным диетам, ни к прочему говну. Все гораздо проще. Надо заложить семена ненависти в их сердца. – Он погладил хвост птицы и поместил ее в боковую клетку. Другие взлетели на проволоку, пытаясь добраться до нее, а петух расправил крылья и выпятил грудь, готовый убивать. Папа с грохотом опустил крышку клетки. – Семена ненависти, – повторил он, похлопывая рукой по сетке.
Затем он поднял четыре яйца, которые мы забрали от несушек, положил два в карман куртки, а остальные два зашвырнул в дальнюю живую изгородь.
– Я знаю, чем мы поужинаем, – сказал он, потом взял меня за руку и не отпускал до самого дома.
Возможно, это случилось именно в тот день, или в любой другой день, но я запомнила именно яйца на ужин. Раньше, кажется, за столом стояли четыре стула, но потом оказалось, что их осталось только два. Мама сделала на сиденья чехлы из старых красных школьных платьев с белыми полосками. Один стул предназначался для меня, второй – для папы. Понятия не имею, когда исчезли остальные стулья. Возможно, их никогда и не существовало. Мама вынула сварившиеся вкрутую яйца из кастрюли, отрезала верхушку у моего яйца и посыпала солью и перцем. Срезанная часть лежала на блюдце рядом с ней, такая маленькая белая вершинка с едва заметным пятнышком желтка. Мама положила маленький кусочек масла в мое яйцо, и я увидела, как папа внимательно посмотрел на нее, когда она принесла мне яйцо без этой верхней части.
Он смотрел и смотрел на нее, пока она не опустила взгляд. Он продолжал сверлить ее глазами, и она вернулась к кухонному столу, принесла эту срезанную верхушку и положила на мою тарелку. После этого он вновь уставился в стол и начал есть. Я не знала, что делать с верхней частью яйца. Чувствовала смущение и стыд, но не понимала почему. Мне даже жарко стало. Я не знала, отдать ли маме этот срезанный кусочек. Я понимала, что сейчас увидела то, чего не должна была видеть, что-то нехорошее. Присматривалась к матери, стараясь понять, в чем дело, но тут отец сказал: «Ешь свой ужин, Стеф. Все съедай. Будь умницей. Я люблю чистые тарелки». Меня всегда хвалили, если на тарелке ничего не оставалось. Только много лет спустя я задумалась, не отдавала ли мама эту срезанную часть яйца моей сестре.
Игра в заразу
Ничего такого особенного я не имею в виду, но дело в том, что за несколько недель до похорон я немножко сдвинулась по фазе. Стала грубить клиентам. Говорила им, что их одежда ужасна. Ну то есть не прямо такими словами, но примерно следующее: «Вот ваше пальто. Хотя ради такого можно было и не заморачиваться». Или: «А на свадебных фото это платье нормально получилось? Да? Ну хоть что-то».
Пришлось идти в кабинет Эндрю, на ковер. Слово «кабинет» звучит весьма громко применительно к уголку склада, где он загородил свой пластиковый стол импровизированной стеной из книжных стеллажей.
– Тебе вообще нормально здесь работать? – спросил он меня.
– Да, а что?
– А то. Некоторые клиенты жалуются, что ты грубишь.
– Зануды говноротые!
– Если не хочешь брать отпуск, можешь пока поработать на складе.
– Я тебе который месяц долдоню, что предпочитаю работу на складе. Уже даже все курсы прошла.
– Тогда решено. Или ты хочешь в отпуск?
– Оплачиваемый?
– С учетом того, что ты тут работаешь меньше трех лет, тебе положен половинный оклад, но можно взять часть ежегодного отпуска. У тебя еще два с половиной дня остаются до апреля.
То есть он подсчитал, что менее трех лет. А потому что, когда всё вдруг закрыли, то сотрудников просто уволили без выходного пособия, а потом – сюрприз-сюрприз! – компания открылась опять, и нам пришлось заново устраиваться на прежние должности, теперь уже по нулевым контрактам, без льгот и опять на минималку.
– Ладно, тогда пойду на склад, – сказала я. – Мне нужны деньги.
И так было не только на работе. Дома я постоянно просыпалась среди ночи, потому что слышала снизу жалобный скулеж пса, Лестера, он просился на улицу. Хотя я не брала собаку к себе домой. Она жила у Трога. Никогда даже не бывала в моей квартире. Но я просыпалась от собачьего плача, бесконечного высокого и протяжного звука. Я слышала, как псина царапала дверь снизу или стучала лапой по стене. Я оставляла дверь спальни открытой всю ночь, чтобы не слышать этого царапания о косяк, но звук все равно повторялся снова и снова.
Я просыпалась и продолжала слышать этот шум, так что вставала обойти кухню и ванную комнату, проверяя каждый уголок, хотя знала, что никого там нет. А когда засыпала вновь, наутро едва могла продрать глаза. Мне казалось, что я готова была весь день дрыхнуть. Так что по ночам приходилось особенно сложно.
Всегда найдется какой-нибудь идиот, который начнет рассказывать тебе о перерождении после смерти. Он скажет: умерший вернулся к тебе, скажем, в облике птицы, или ежа, или какого-нибудь другого существа, которое смотрит на тебя и ждет дальнейших перемещений, как будто в виртуальной комнате ожидания в зуме перед входом в рай, где все сидят в образах маленьких животных, дожидаясь разрешения войти.
Я вернулась в его дом забрать кое-какие вещи, но действовать пришлось быстро. Ассоциация домовладений хотела вернуть жилье себе. Там и забирать-то особо нечего было. Я сложила собачьи миски и всякую мелочь для Лестера в одну сумку, чтобы отнести ее Трогу, а вторую набила тарелками и посудой – моими, в которых я приносила отцу еду и которые остались у него. Взяла стоявшее на телевизоре фото мамы. Коробку с нашими документами. Среди свидетельств о браке и рождении лежала наша с Каролин школьная фотография, сделанная еще в началке. Дурацкие косички и кривые челки. Мне на этом снимке лет шесть, потому что передних зубов нет, а вот у Каролин резцы уже выросли, причем с типичной картрайтовской щербинкой. Мы обе одеты в вязаные красные кардиганы и серые юбки. С виду – дети как дети.
По какой-то причине я представляла себя чудовищно толстым ребенком, уродливой эгоисткой, вечной заразной «сифой» в любой игре, плохой сестрой. Но теперь, глядя на фотографию, я удивилась, увидев двух обычных сестричек в одинаковой школьной форме, улыбающихся в камеру. Больше всего поразило сходство наших лиц. Я думала, мы будем выглядеть, словно существа с разных планет.
Это практически единственное, что сохранилось в моем новом доме от прежней жизни. Когда я переехала в новое жилье, у меня были лишь пакет кухонных принадлежностей из благотворительного магазина да пальто, которое вообще-то даже не мое – я спала на нем прямо на полу, – пока я не зарегистрировалась на «Отдам даром» и не оплатила доставку матраса. Теперь же квартира выглядит чудесно. Рядом с нашим школьным снимком стоит фото двоих сыновей Каролин. Если посмотреть на эту инсталляцию на комоде, можно подумать, будто у меня нормальная семья. Будто я прямо перешла от наличия сестры к наличию племянников, и все это легко и играючи.
Отец хранил письмо, сообщающее, что Каролин поступила в школу Святой Марии, явно сперва смятое и потом разглаженное: видимо, отец швырял его через всю комнату. Даже конверт он сберег, хотя прочитать ни одно из писем самостоятельно не мог. Если бы я вдруг подумала, что он гордится ее поступлением, возможно, я бы сама захотела учиться там же. Однако он никогда ничего такого не показывал. Отец знал, что разные школы отдалят нас друг от друга.
Сумку с вещами из его дома я повесила на перила лестницы рядом с задней дверью. Заносить их наверх почему-то казалось дурной приметой. Однажды ночью, точнее под утро, когда я бродила по дому, пытаясь выяснить, откуда доносится собачья возня, вес всех этих мисок и тарелок наконец порвал сумку, содержимое вывалилось, упало на плитки и раскололось на мелкие куски. Тарелки и миски разбились, папина банка с пятипенсовыми монетами разлетелась вдребезги, монеты покатились по всему полу вперемешку с осколками посуды.
Собирая черепки, я ухитрилась порезать руку, хлынула кровь, да так, что забрызгала и фотографии, и все вокруг. Я пошла на кухню искать пластырь, залила кровищей и дверцы шкафа, и пластиковую аптечку, а когда привела руку в порядок, увидела, что заляпала заодно и собственную футболку, и всю кухню, и прихожую. Пришлось долго наводить порядок. Сперва я разложила фотографии на кухонном столе, оттерла их, а потом сложила всю разбитую посуду в газету и отнесла на помойку. И там, на мусорном баке, обнаружилась маленькая черная кошечка с белым пятнышком на морде. Она просто сидела и смотрела на меня. Чтобы открыть бак, пришлось прогнать кошку, и она аккуратно перешагнула с одной крышки на другую, наблюдая за мной, а потом вернулась на прежнее место, когда я все выбросила.
На следующий день я позвонила начальнику и отпросилась по болезни. Сказала, что всю ночь не спала, причем так оно и было. «Да? – спросил Эндрю. – А это точно считается болезнью?» Когда я снова встала примерно в полдень и выглянула из окна кухни, та маленькая кошка все еще сидела на баке и следила за мной. Я открыла заднюю дверь, кошка спрыгнула на землю, словно ожидала моего появления, и встала прямо на ступеньке, глядя на меня снизу вверх и ожидая следующего движения. Я принесла ей молока в блюдце. Кошка попятилась, подождала, пока я поставлю молоко, зайду обратно в дом и закрою дверь, а потом приблизилась к блюдцу и все вылакала.
Конечно, я не думала, что дух отца вернулся ко мне в образе бродячей кошки. Но кем бы эта зверушка ни была, она продолжала сидеть на моих мусорных баках, пристально глядя на входную дверь неделю напролет и ожидая, когда я вынесу ей еды, так что я, конечно же, сдалась и купила коробку кошачьего корма.
У нас никогда не было кошек. Все из-за отцовских собак: они бы задрали любую кошку моментально. Животинка напомнила мне плюшевых мишек, которые у нас с Каролин были в детстве; мы тогда все еще жили в одной комнате и спали в одной кровати. Возможно, я связала две истории в одну только потому, что долго смотрела на наш школьный снимок именно тем вечером, когда во дворе появился котенок.
Однажды на Рождество мы обнаружили в подарочных носках двух черно-белых мишек, крошечных, которых можно повсюду носить с собой в кармане. У ее медвежонка был оранжевый бантик, у моего – зеленый, и стеклянные глазки того же цвета, что и бантики. Каролин назвала своего Пенни, а я своего – Пуфф, причем она сказала, что это не настоящее имя, но мне было все равно. Мы сделали домик для Пенни и Пуффа между подушками, накрыв его одеялом, и улеглись рядом, играя, будто медвежата беседуют друг с другом. Поцеловали их на ночь. Я все грызла ленточку Пуффа и совсем ее измочалила, а у Каролин Пенни была как новенькая.
Помню, однажды зимой ко мне с сообщением зашла тетушка Кэтлин. Все женщины с нашей улицы считались тетушками, даже если родства никакого не имели. Она жила по соседству, но не имела никакого отношения к нашей семье. Может, она поддерживала связь с моей сестрой, не знаю. Помню, как она протолкнулась в приемную химчистки. Огромная дама, такую не пропустишь. Она облокотилась на стойку – я во все глаза глядела на ее пухлые руки с ямочками на костяшках пальцев, в которые кольца впились так глубоко, что никто и никогда не сможет их снять. Она тяжело пыхтела.
– Я уже все рассказала твоей Каролин, – сказала она, отдышавшись, – так что можешь не беспокоиться. Она будет только рада, что этого ублюдка больше нет.
Ответить мне было нечего, и я промолчала. Затем она с видимым усилием выпрямилась, оттолкнувшись от стойки, и протиснулась в дверь обратно на улицу. Я уже сто лет не видела, чтобы она выходила из дома.
Она не пришла на похороны, моя сестра. Хотя я особо и не ожидала. В глубине души я надеялась, что она появится, поэтому хотела и одеться поизящнее, и сделать все как положено. Думала, если она придет, то лучше бы мне выглядеть прилично. Больше мне ни на кого не хотелось производить впечатление.
Хотя я была даже рада, что она пропустила сами поминки. После крематория все собрались на ужин в клубе, и каждое блюдо на столе было бежевого цвета. Бежевые сосиски, бутерброды, чипсы, пирожные. Я даже открыла пару бутербродов, проверяя, нет ли внутри кусочков помидора или салата, которые разбавили бы эту однотонность. Но никто вроде бы не возражал. Правда, присутствовали в основном мужчины. Женщин почти не было. Только барменши и некоторые жены друзей отца. Совсем мало. Меня не смущало такое количество бесцветных продуктов и рассказов о драках, но перед женщиной мне было бы стыдно. Особенно перед сестрой.
Когда все закончилось, я поняла, что весь вечер подсознательно надеялась увидеть ее. Так я могла бы спросить: раз его больше нет, можно попросить твой адрес? Можно присылать тебе праздничные открытки? Только вот теперь ей совершенно незачем сюда возвращаться, подумала я. Она отстранилась от отца, а теперь окончательно отстранится и от меня.
Когда-то в детстве мы играли в игры типа пряток, «выше ноги от земли» и в «сифу» – бросались друг в друга грязной тряпкой или еще какой-то пакостью. Обязательно начинали со считалочек, чтобы определить, кому выпадет роль «сифы». Это было даже важнее самой игры. Иногда на выбор водящего мы тратили столько же времени, сколько на саму игру. Потому что никому не хочется быть «сифой». Если тебя выбрали, ты становишься разносчиком гадости, швыряешься чем-то «заразным», и все пытаются держаться от тебя подальше. Потом новый расчет, ведущий меняется. Но в нашем доме никто не пользовался считалочками, и в итоге таким носителем заразы оказалась я. Именно ею. «Сифой».
Кэтлин никогда не заходила в наш дом. Детям своим тоже запрещала бывать у нас. Один раз я увидела, что ребята играют возле нашего двора, и выскочила наружу: «Можно с вами?» Все сунули руки в карманы и такие: ну ладно. Ну давай, а во что? Пришлось придумывать новую игру и считаться заново. Я так понимаю, до моего появления они по очереди подбегали к нашему дому, касались его стены и потом ловили друг друга. Вероятно, «сифой» был сам дом.
Кэтлин зашла к нам только однажды, когда умерла мама. Дверь она оставила открытой. Помню, как она сказала: «Погоди. Я иду», – и сняла фартук, потому что дело было серьезным. Мы вошли через заднюю дверь, мама лежала на полу кухни, а Кэтлин произнесла нечто вроде: «Нет, Стеффи, дверь не закрывай, так лучше», хотя на дворе стоял декабрь. Мама как раз взвешивала сухофрукты для рождественского кекса, стол был завален изюмом и курагой.
Открытая дверь вроде как была связана с обычаем выпускать духов. Считается, что нельзя закрывать дом, где лежит покойник, его душа должна выйти. Остановившись в дверях, Кэтлин вздохнула и перекрестилась. Возможно, это тоже было сделано ради духа. Или, может, потому, что это был наш дом, куда никто не осмеливался зайти.
Много лет назад со мной в баре клуба работала одна девушка, точнее, мы дежурили по очереди и раньше не попадали в одну смену, и она сообщила, что знакома с девчонкой, которая встречалась с младшим сыном Кэтлин до того, как тот ушел в армию, и эта подруга ей рассказывала, что Кэтлин якобы говорила: мол, не моя вина, что я такая какая есть, потому что детство у меня было тяжелое.
– Что это значит? «Такая» – это какая? Что во мне такого прям капец странного?
– Ну, ты живешь одна, и все это так как-то… – Девушка внезапно потеряла нить разговора и срочно засобиралась на склад за сиропами. Но я не собиралась отпускать тему.