- -
- 100%
- +
Но что, если звуки были? Звуки, которые тетя Кэтлин слышала в своей спальне по соседству? Означает ли это, что моя сестра ежедневно кричала о помощи на протяжении шестнадцати лет, а я абсолютно не сохранила воспоминаний об этом? Означает ли это, что мне удалось удержать один маленький фрагмент памяти, мгновение реальности, как немое кино, но я совершенно исключила саундтрек?
Моя сестра не всегда была невидимой. Иногда она возникала на периферии моего зрения, и тогда можно было безопасно глядеть на нее несколько секунд. Но редко. Мы ходили в одну начальную школу, значит наверняка ездили на одном автобусе на уроки плавания, подпевая радио, или играли на одной площадке на переменах. Игнорировать братьев и сестер в школе – это совершенно нормально.
Во время обеда было не обязательно идти играть на улицу. Кто хотел, мог отправиться в библиотеку. Там, конечно, полагалось читать книги, но если будешь тихонько писать или рисовать, никто не станет возражать. Я никогда не ходила в библиотеку, потому что после обеда на игровую площадку выносили игрушки. Были «кузнечики», ходули, кольца и скакалки. Если пообедать очень быстро, можно успеть захватить ходули. «Кузнечики» были ржавые и никуда не годились, поэтому мы притворялись, что это мотоциклы, и таскали их по асфальту. А Каролин, наверное, уходила в библиотеку.
А еще к нам однажды на весь день пригласили учителя по искусству. Все классы смогли с ним поработать, начиная с младших. Он принес необычные краски для изготовления мраморной бумаги и палочки, из которых можно было строить разные штуки. У него была огромная коробка из картона, полная всяких предметов, которыми мы никогда раньше не пользовались. Учитель был совсем молод, носил огненно-рыжую бороду и каждый раз, залезая обеими руками в коробку и доставая оттуда что-то новое, он улыбался и смеялся, словно все это задумывалось как развлечение.
В классе моей сестры он попросил каждого выбрать слово, и ученики должны были создать иллюстрацию выбранного слова, используя любые предметы из коробки. Сам учитель сделал слово LEGO из деталей конструктора LEGO. Моя сестра выбрала слово «лошадь», вырезав лошадей, сбрую и поводья из журналов и дорисовав детали маркерами. Рыжебородый учитель был в восторге от этой лошадиной картинки и принес ее к нам в класс показать, какой замечательный рисунок создала ученица четвертого класса начальной школы. Несмотря на то, что разница в возрасте между нами – чуть больше года, Каролин была на два класса впереди меня, так как родилась летом, а я осенью. Он встал перед классом, держа картину на уровне груди, а его взволнованное лицо сияло прямо над ней. Нам полагалось прервать занятия и восхищаться.
Я сидела рядом со своим бойфрендом Саймоном Картером. Он был бойфрендом всех девочек в классе в тот год, потому что остальные ребята не хотели дружить с девчонками, а Саймон – запросто. Но я оказалась рядом с ним благодаря алфавитному порядку рассадки учеников – Картер, Картрайт, – и другие девочки бросали в меня бумажные шарики, потому что он рисовал сердечки шариковой ручкой на тыльной стороне моей ладони, и девчонки страшно ревновали.
Саймон подталкивал меня и уговаривал посмотреть – дескать, преподаватель принес картинку, нарисованную моей сестрой, и рисунок просто отличный. Нет, даже не так: он назвал его удивительно детальным и точным. Я подняла глаза на секунду и увидела изображение лошади, заметила упряжь и сбрую, да и морда выглядела прекрасно. Саймон хотел, чтобы я продолжала смотреть, и все пихал меня, повторяя: «Посмотри, что твоя сестра нарисовала. Она так круто рисует». Я снова подняла взгляд и попыталась сосредоточиться на происходящем, но покраснела и мечтала только, чтобы этот учитель ушел.
Однако Саймон Картер не умолкал. Он прицепился с вопросами. Много ли у моей сестры хороших рисунков вроде этого? Рисует ли она дома? Может, попросить ее нарисовать для него один, чтобы, когда она прославится, он мог похвастаться рисунком, выполненным ею в школьные годы, и появиться на телевидении, и стать миллионером? Или, если у нее дома полно рисунков на стенах комнаты, не могла бы я взять для него какой-нибудь, если она не особо им дорожит. Пока он говорил, я чувствовала какое-то покалывание, какое-то жужжание в области виска, и когда он произнес «стены комнаты», я вломила ему кулаком в нос.
После этого меня исключили из алфавитного порядка рассадки, и я должна была сидеть отдельно в конце класса, швыряя бумажные шарики в девочку рядом с Саймоном Картером. А еще я нарисовала череп и кости на своей ладони. Очень детально и точно.
Хнык-хнык, ме-ме-ме
В детстве я дралась нечасто, вы не думайте. Одна из последних драк случилась незадолго до окончания начальной школы. Тем летом у меня появился велосипед. Папа привез его домой из клуба – вероятнее всего, выиграл у кого-то. Именно отец научил меня кататься на велосипеде, бегая за мной, поддерживая за седло и рассказывая историю изобретателя педального велосипеда. Он утверждал, что это открытие полностью изменило жизнь рабочего человека. Теперь можно было добираться на работу на гораздо большие расстояния. Он говорил: «Ты только вдумайся, Стефи, это же гениально! Если бы ты никогда не видела, как кто-то едет на велосипеде, тебе бы даже в голову не пришло, что такое возможно. Как это вообще можно было придумать? А потом, когда получилось – осознать, что каждый может повторить то же самое. Каждый. Гениально», – говорил он. Каждый раз, отпуская седло и позволяя мне пару раз крутануть педали без поддержки, он повторял: «Гениально», – и хотя я знала, что он имел в виду изобретателя, создавалось впечатление, будто он обращается ко мне лично.
А потом, однажды в воскресенье, когда я возвращалась из парка, какой-то мальчишка швырнул мне под колесо палку и попал в спицы, так что я полетела кувырком, ободрав локоть и половину лица. Рядом с ним на заборе сидела целая компания пацанов, большинство из них было намного хуже того парня, который бросил эту деревяшку. Вероятно, они подговорили его. Он был из тех, кого просто используют для грязных дел, – вечно болтался с краю группы и не знал, куда деть руки.
Щебень больно впивался мне в щеку, одну ладонь я ободрала в мясо и поэтому зажала ее между бедер, а эти парни слезли с забора и начали скандировать: «Драка! Драка! Драка!» Они ждали, подниму ли я велосипед и уйду домой или устрою потасовку. Возможно, они даже на это поспорили. Заднее колесо велосипеда медленно крутилось – тик-тик-тик – щелкая маленькими пластиковыми клипсами, которые крепились на спицы для украшения; такие можно найти в пакетиках хлопьев. Я смотрела, как колесо вращается, подумывая просто поднять велосипед и уйти, пока они смеются надо мной, но к глазам подступили слезы, я передумала и набросилась на того мальчика. Его звали Дэзи.
Когда я первый раз ударила его, он еще держал руки в карманах и от удивления даже открыл рот. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы осознать происходящее: эта девчонка только что саданула его в челюсть. Пока он колебался, я нанесла второй удар, и его голова откинулась назад, а зубы сомкнулись с громким «клац». Затем он набросился на меня, размахивая кулаками беспорядочно и яростно, и успел подбить мне оба глаза; мы оба кружили вокруг моего велика, выкрикивая: «Ну, давай!» и «Валяй, раз ты такой крутой!» Затем вся банда прекратила скандировать «Драка!» и просто ушла прочь, пиная все, что попадалось под ноги. А Дэзи, прежде чем уйти, с размаху прыг-нул обеими ногами на мое заднее колесо, отчего оно согнулось, и мне пришлось тащить велосипед домой на себе.
Несколько дней обо мне говорили как о девочке, избившей Дэзи Моргана. Примерно через неделю я стала девочкой, избившей несчастного Дэзи Моргана, который никому ничего плохого не сделал и вообще после смерти младшей сестренки изменился до неузнаваемости. Такая славная была девочка – совершенно в голове не укладывается, ужасная болезнь. И я тоже видела ее. Видела, как светлая малышка угасала, сидя в коляске, как выпали ее волосы, как пожелтела кожа, как у нее не было больше сил даже взмахнуть рукой.
Папа отремонтировал заднее колесо, но до конца оно так и не выпрямилось. При каждом обороте обод цеплялся за тормозные колодки, раздавался характерный треск, движение замедлялось. Каждый раз, когда я ездила на нем, велосипед играл музыку той драки – тик-тик-тик, – а передо мной вставало грустное, изумленное лицо Дэзи Моргана, долгие секунды, которые потребовались ему, чтобы среагировать, словно ему было лень ощущать простые вещи, типа удара в лицо от одиннадцатилетней драчуньи.
Теперь мне полагается уточнить, что после этого случая я дралась довольно редко (хнык-хнык) и усвоила урок (ме-ме-ме). Но правда в том, что многие драки попросту обходили меня стороной. Если бы кто-то вызвал меня, я бы, конечно, приняла бой. Просто после начальной школы тебя редко вызывают на драку, если ты девочка.
Вероятно, следовало бы пояснить, что «хнык-хнык, ме-ме-ме» – это выражение, которым пользовался мой папа каждый раз, когда кто-то сетовал на что-то или жалел себя или других. Например, мы сидели за столом, мама раскладывала еду, рассказывая: «В общем, я сходила к Мэгги, и она такая расстроенная, что он умер, хотя в конечном счете это облегчение, потому что в его легких скопилась вся эта дрянь с завода – ну, ты знаешь, – и она тоже успела надышаться этой дрянью, потому что столько лет стирала его спецовки». Он посмотрел на меня и беззвучно произнес: «Хныкхнык, ме-ме-ме», и мы обменялись улыбками. Вот так вот.
Всякий раз, когда мне хочется пожаловаться – мол, бедная я несчастная, – я сразу думаю: «О, хнык-хнык, ме-ме-ме», и на этом точка. Хватит. Он так говорил даже когда мы смотрели фильм, и на экране персонаж сожалел о прошлом или тянул время, останавливаясь и рассуждая вслух о своих чувствах, вместо того чтобы стрелять в кого-то или взрывать что-то.
Тяжелее всего было смотреть с ним фильмы, где присутствовали дети. Он орал на них постоянно: «Почему этот маленький ублюдок не слушается? Как дать бы ему!» Больше всего папе нравился экшн. Нравился – это даже слабо сказано. Он ерзал в кресле, нервничал, его кулаки непроизвольно двигались, лицо багровело, порой он вскрикивал: «Ну давай же! Добей! Снеси ему голову нахер!» Позже он хвалил фильм – если в нем не было детей, не выполняющих приказы с первого раза, и если всех взорвали и никто не рассказывал, что чувствует.
Последние годы папы сопровождались некоторым количеством собственных жалоб «хнык-хнык, ме-ме-ме». Я объясняю это снижением уровня тестостерона в пожилом возрасте. Он мог лить слезы над составами команды «Волков» 1970-х годов, например.
Что еще более неожиданно – он поставил фотографию мамы в рамке на телевизор, хотя непонятно, откуда он ее взял. Это фото делала еще баба Мари: мы с Каролин сидим на детской лошадке в парке, а мама стоит рядом. Мы такие маленькие, что она нас обеих придерживает. Папа аккуратно загнул нижнюю часть фотографии с изображением нас и лошадки, оставив видимым только ее портрет. Волосы мамы еще светло-коричневые, и щеки округлые. Это было до того, как она превратилась в женщину, живущую дома и целыми днями занимающуюся глажкой, боящуюся выйти даже за пределы двора, не говоря уж о визите к врачу, а потом умерла в собственной кухне от инфекции дыхательных путей, которую легко можно было вылечить.
Он начал рассказывать о том времени, когда сидел в тюрьме, некоторых событиях, свидетелем которых становился, людях, потерявших разум, и о мужчине, который повесился в соседней камере. Неделями папа и другие заключенные слышали, как тот орал, что из окошка ползут змеи, они капают на пол кислотой, кто-то должен их поймать, и кстати, как насчет пауков? Никто так и не пришел, и мужчина повесился, пытаясь избавиться от несуществующих змей, кислоты и пауков. Рассказывая мне это, папа плакал. Сказал: «Так не должно было случиться. Так нельзя».
Он рассказал немного о неудачной драке, как его переклинило, когда он решил, что уделал соперника, и думал только: «Я сейчас заработал кучу денег», и только после того, как он поднял руку в воздух и воскликнул «да!» до него дошло, что парень остался лежать на полу без сознания, и пришлось вызвать скорую помощь. У заведения отобрали лицензию, к сожалению, а побитому повезло выжить, но он обзавелся металлической пластиной в черепе и не мог больше драться. Да и зубов у него значительно поубавилось. Получилось довольно некрасиво. Уже в суде демонстрировали его лицо, заявляя, что он теперь никогда не восстановит внешность, а папа отвечал: «Ну он так-то изначально не был красавчиком, а?»
Обычно он рассказывал только это, но в последние годы начал кое-что добавлять: если бы он знал, что из этого выйдет, никогда бы не участвовал в боях, особенно в барах. Он мог бы освоить профессию сантехника или штукатурщика. Выражал сожаление, что в молодости не увидел этого пути. Ему был не интересен ни колледж, ни обучение у мастеров, но если бы у него сейчас родился сын, он бы посоветовал ему не торопиться и изучить что-то полезное, получить надежное ремесло. Потому что драки и бои сгодятся, если ты молод и считаешь себя непобедимым и бессмертным, а потом вдруг ты сидишь в камере, и внезапно оказывается, что все остальные занимаются делами, а ты нихрена не умеешь, кроме как бить в челюсть, и этот твой навык никому особо не нужен. По крайней мере, достойной прибыли он точно не приносит.
Папа стал сентиментален и в отношении мамы. Он говорил, что она ушла слишком рано. Мол, совсем молодая. Я, дескать, думал, что она вместе со мной в старости будет сидеть у камина и заваривать нам чай. Хотя лично я категорически не припоминаю ни одного случая, чтобы они хоть раз где-то вместе сидели. Маме вообще редко удавалось присесть, и уж точно не в присутствии отца. Она все время держалась где-то в стороне, опустив взгляд, ожидая отцовских указаний и требований. Если он задавал прямой вопрос, она начинала паниковать, подозревая, что любой ответ окажется неверным. И вот он, дожив до преклонных лет, представлял, как она сидит напротив него в кресле. Так, как не бывало никогда в жизни.
Он даже рассказал мне о девушке, с которой встречался до мамы. Они познакомились, когда она училась в школе, а потом ей пора было отправляться в колледж, и они расстались. Проходит какое-то время, и к нему подходит однажды его приятель. Тот говорит, что слыхал, будто папа недавно продал мотоцикл, и папа отвечает – мол, ну да, и что с того? И этот парень, Малькольм, говорит, что работает в Бирмингеме и сошелся с бывшей девушкой папы, и она беременна, однако незамедлительно жениться он не намерен, поэтому ищет средства на аборт, который в то время делали тайно за наличные, и еще он знает, что папа испытывал к ней симпатию и только что продал байк, так что нельзя ли взять у него в долг немного денег на это дело? Папа в ответ бьет ему морду и называет куском говна.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.