Хранитель. Медальон двенадцати жриц

– Да отстань ты от него! Душу что ли из него выбить хочешь?

Это еще более сердитая Йера. Только вот по голосу непонятно на кого сердится. На Пита? Или на него?

– Все целы?

Руки Нэта нащупал его руки и потянули, помогая подняться на ноги. Мик отчетливо слышал, как стучат его зубы и чувствовал, как дрожит он сам. Пит глухо выругался, и Йера в ответ что-то неразборчиво процедила на непонятном Мику языке.

Чье-то плечо, судя по росту – Нэта, прижалось к его спине.

– Не паникуй, Мик. Это еще точно не конец. Я тебе гарантирую. – Голос Йеры тоже дрожал. – Сейчас попробую найти в этом сундуке что-нибудь горючее. Может найду.

По знакомому щелчку Мик вспомнил про маленький сундучок на поясе Йеры.

Огонек в ее руках вспыхнул лишь на недолгие пять-шесть секунд. Но и этого хватило, чтобы увидеть, что они находятся в трюме. И что он очень плох, и они здесь не одни – вокруг них из воды торчали, по-другому не скажешь, мертвецки бледные и люди-тени. Заметив свет, некоторые из них вскочили с мест и ринулись к ним.

– Кто они?! – срывающимся голосом вскрикнул Мик и плотнее прижался к спине Нэта. – Что им от нас надо?

– Спокойно. Не провоцируйте их – они и так перепуганы, – зашептала Йера и снова зашебаршила склянками. – Попробую еще раз поджечь, а вы успейте посмотреть, где можно присесть.

Но её опередили. Где-то в глубине мрака вспыхнул крохотный золотой огонек, и тени, только что тянувшиеся к ним, ринулись к нему.

Мик увидел, как сотни блеклых теней метнулись к этой единственной искорке света. Трюм наполнился криком, плачем, воплями. Тени тянули свои призрачные руки к слабому огоньку в надежде получить каплю тепла и света. Но приблизиться к этому источнику надежды никто не мог. Добравшись до вожделенного огонька, тени натыкались на невидимый барьер и могли только кричать, царапать воздух и рыдать. А в это время мужчина, обладатель вспыхнувшей свечи, невыразимо счастливо улыбался чему-то своему.

Глядя на свет свечи, Мик понял, что его трясет. Он почти насмерть замерз. Друзья тоже дрожали. И не только от холода. Обведя взглядом мрачный трюм, набитый тенями, Мика затошнило: он представил себя запертым в банке с бледными червями. К горлу подкатил тошнотный ком, и его, в конце концов, стошнило.

И снова темнота. И снова отчаяние. Но где-то зажегся другой огонек и мрак на время отступил. Нэт и Пит подхватили его и потащили к ближайшему островку, торчащему из воды – куче сваленных бочек, ящиков, полугнилых обломков мачт. В момент очередного просветления они успели залезть на нее и устроится, подогнув ноги.

Повисла ватная тишина. В этом, по-настоящему печальном, месте говорить было не о чем. Мик наблюдал, как крохотные светлячки зажигались то там, то тут, и каждое их появление сопровождалось новыми криками и новым плачем. Кто-то звал мать, кто-то называл мужские имена, кто-то женские, но все плакали и стенали от отчаяния. Ему тоже хотелось выть. Тоска и отчаяние навалились на него и буквально согнули пополам своей тяжестью. Ему непреодолимо захотелось погреть закоченевшие руки над такой же маленькой свечой. Но у него ее не было.

– Это то, о чем я думаю?

Голос Нэта звучал глухо.

– А о чем ты думаешь? – вопросом на вопрос ответила Йера, но тут же исправилась: – Да. Это тот самый корабль.

– Что это за огоньки?

Мик с трудом слышал себя. Его челюсти сковало судорогой.

Недалеко от них в руках у молодой призрачной девушки вспыхнул новый огонек. И они опасливо поджали ноги и прижались друг к другу, стараясь избежать касания ринувшихся к ней теней.

– Это свечи. Та самая дань памяти, которую собирают пороговики для этих несчастных. Кто-то, из оставшихся там, сейчас вспоминает о них с любовью, и это согревает их души.

–А обо мне или некому вспомнить, или еще рано начинать вспоминать мои добрые дела, – простучал зубами Мик.

Он думал, что это была хорошая шутка, но ответом ему была тишина.

Мику стало стыдно. Стыдно за себя, за свое одиночество, за свою одинокость. Глаза наполнялись слезами, но они испарялись прежде, чем успевали согреть их горячей влагой. Мария… Он представил ее, съеденную болезнью и измученную лечением, бледную, почти прозрачную Марию в этом страшном месте. Неужели после всего, что она пережила при жизни, ей пришлось оказаться на этом дне? Нет! Это нелогично. Неправильно. Родная, надеюсь, ты так не мерзла… Ему стало невыносимо стыдно за себя. За его беспомощность, за его нетерпеливость, за прощание с Марией – тайное, скорое, смятое. Он так и не осмелился показаться на глаза ее родителям и брату, поэтому не пришел на похороны. Чего он боялся?

Сейчас он сказал бы, что тогда ему казалось, что одному будет гораздо легче пережить это горе. Ему казалось, что если он встретится с ее близкими, то их горе навалится на него и окончательно сломает. В тот момент он не смог бы поднять и их груз. И он сбежал. Положил в ритуальную вазочку все деньги, которые у него тогда были, оставив только на обратный проезд, и ушел до того, как они пришли в траурный зал.

Мик видел ее родителей только на фотографии на ее прикроватном столике, там они для него и остались – в жизни, которую он не прожил с Марией.

Где-то на задворках мыслей блеснула надежда, что он мог бы встретиться с ней Там. Хотя бы только взглядом. Чтобы сказать «прости», которое так и не успел сказать при жизни. Надежда блеснула и тут же обожгла душу горячим дыханием отчаяния – это невозможно. Невозможно встретиться. Невозможно себя простить…

Мику хотелось заплакать. Выплакать, наконец эту обжигающе ледяную боль. Но слез не было. Почему другие обливались слезами, а у него их не было?! Он подумал, что грязная вода вокруг – наверняка слезы несчастных, которые здесь побывали.

Руки перестали слушаться, а ноги застыли. Мик перебрал в голове имена тех, кто мог бы помочь ему здесь, и понял, что напрасно прожил жизнь среди людей. Последними осколками сознания Мик осознал, что если его сейчас нечаянно или нарочно толкнут, то он бревном шлепнется в жижу и уже никогда не сможет подняться. Он захлебнется этой зловонной кашей и не доедет до места назначения.

Вдруг что-то теплое коснулось его окоченевшей левой руки. Постепенно, пробивая себе дорогу тепло добралось до плеч, перешло на правую руку и спустилось вниз: к сердцу, животу и ногам.

– Не отчаивайся, Микаэль. Держись. Мы еще не закончили дела, – прозвучал в голове голос Йеры. Голос был теплый и такой живой! Он вдруг услышал голоса птиц, стрекотню кузнечиков и звуки городского шума с какофонией уличного движения. Под ее добрые увещевания окаменелость постепенно начала спадать. Но вернулись чувства. В нос ударила гниль. Мик хотел зажать его, но не смог согнуть окоченевшие руки. Онемевшие ноги нещадно ломило, а челюсти так свело от холода, что Мик испугался, что сломает если и не её, то пару зубов – точно. Пит и Нэт тоже прижались к Йере. По непонятной Мику причине только она сохранила тепло тела.

– Похоже, мы приближаемся, – заворочался Пит.

Но и без его замечания чувствовалось, что корабль почти остановился. Он двигался медленно и постоянно лавировал, неистово скрипя при каждом маневре. Что-то громко скреблось о борт снаружи. Мик испугался, что это что-то прямо сейчас вспорет полугнилое брюхо судна и затопит их. Корабль так качало, что сохранить равновесие было практически невозможно. По тому, как они переносили муки морской болезни, Мик сделал заключение, что они, скорее живы, нежели бесплотные духи. Мертвецы никак не изменили своего поведения.

Наконец, сильно качнувшись, судно замерло. Сверху послышались громкие голоса и суетливый топот по палубе. Мик приготовился к новой неизвестности.

– Что ж, посмотрим, как выглядит то самое Мрачное царство, откуда и родне богов нет возврата.

Голос Нэта прозвучал мрачновато в этом и без того мрачном месте.

– Не дрейфьте, друзья. Мы выблевали все, что было в кишках, так что хуже не будет, – отозвался из темноты Пит.

– Кстати, о пустых желудках, – заметил Нэт. – Не могу утверждать с уверенностью, что это обязательно, но давайте договоримся, что не будем здесь ничего есть и пить. Так, из суеверных соображений.

– Соглашусь. Хотя, я не против бы хорошенько перекусить. После этого плавания у меня во рту вкус собственных кишок.

– Я тоже слышала, что есть три запрета в их владениях для тех, кто надеется вернуться. Хотя…

Мику не смог удержать в себе пришедшую в голову мысль.

– Я слышал, первый их запрет касается не еды. Главный запрет написан у них над входными воротами: «Оставь надежду, всяк сюда входящий». Но, давайте, не будем ее исполнять.

Хотя они и ждали этого, но так и не смогли приготовиться к моменту, когда бортовые выходы с шумом и треском рухнули, впустив внутрь ураган света и шума.

– Вытряхивайтесь, пассажиры третьего класса! Приплыли!