Хирург: Между скальпелем и алгоритмом

Метафизическая вертикаль «Фиаско»: от художественного предчувствия к философскому синтезу

(Вместо предисловия к новому изданию)

Данный труд представляет собой осознанное возвращение к истокам моего интеллектуального странствия — переизданию научно-фантастического романа «Фиаско» спустя десятилетие после его первоначального выхода в свет под псевдонимом Кара Дабан. Зародившись в 2016 году как «протофилософское» высказывание, это произведение с самого начала преследовало цели, значительно превосходящие границы простого художественного повествования или абстрактных игр разума, посвященных путям эволюции животного мира.

Я рассматриваю этот роман как первородный импульс, позволивший нащупать и поставить те фундаментальные вопросы о перспективах развития роботохирургии, которые впоследствии кристаллизовались и легли в основу философской трилогии — «Моральная философия» (2024), «Киберфилософия» (2024), — а также целого ряда моих монографий. По сути, перед читателем разворачивается история восхождения авторской мысли: путь от интуитивных художественных образов к строгой научной методологии и далее — к монументальным философским конструкциям. В этой системе координат «Фиаско» выступает как «первичный бульон» смыслов, то зерно, из которого выросла целая интеллектуальная вселенная.

Ключевой мотивацией для этого переиздания стала потребность в интеллектуальной преемственности. Моя задача — наглядно продемонстрировать развитие идеи, путь ее трансформации от художественного вымысла до серьезной научной системы. Это переосмысление продиктовано необходимостью актуализировать смыслы, заложенные десять лет назад, с учетом колоссальных достижений в медицине, биофизике, биомеханике, клинической физиологии и биофилософии. Время неумолимо: технологии развиваются стремительно, век многих концепций сокращается, что влечет за собой смену идентичности. Переход от псевдонима к открытому авторскому имени символизирует зрелость концепции, признание того, что идея переросла свою «литературную колыбель».

Более того, само по себе создание «живого текста» неизменно притягательно. Мы превращаем произведение в интерактивное пространство через введение комментариев, диалогов и полемики, делая читателя полноправным соучастником научного поиска. Данный труд сфокусирован на восхождении от интуитивного постижения к рациональному, на неразрывной связи между творческим воображением и строгой научной дисциплиной. Такая преемственность задает контекст «перезагрузки» произведения, окончательно превращая его из простого романа в фундамент новой философской дисциплины — киберфилософии.

Часть

I

. Фиаско (Научно-фантастический роман)

К читателю

В не запамятные, окутанные дымкой веков времена великий Леонардо да Винчи грезил о создании мыслящих механизмов. Позже родилось известное изречение: «Бойтесь своих мечтаний, ведь им свойственно сбываться». И вот сегодня мы становимся свидетелями того, как привычный человеческий мир шаг за шагом погружается в техногенную реальность, уступая место вселенной роботов.

Когда-то выдающийся хирург, истинный виртуоз своего дела С.С.Юдин тонко подметил: «Хирургия, гармонично объединяющая в себе строгую науку и высокое искусство, предъявляет колоссальные требования к тем, кто ей служит. Врачу необходимы безупречная точность и стремительность пальцев, как у великих скрипачей и пианистов; абсолютная верность глазомера и проницательность профессионального охотника; умение улавливать тончайшие нюансы цвета и игры оттенков, подобно гениальным скульпторам.

Ему не обойтись без ювелирной тщательности кружевниц и мастериц, вышивающих шелком или бисером, а также без безукоризненного мастерства кроя, коим владеют опытные закройщики и модельные обувщики. Но главное — он должен обладать редким умением шить и виртуозно вязать узлы всего двумя-тремя пальцами, вслепую, на предельной глубине раны, демонстрируя ловкость и хладнокровие профессиональных фокусников и жонглеров».

Но что же происходит сейчас? Мы вошли в совершенно иную эпоху, ознаменованную мощным и необратимым вектором — стремительной интервенцией новейших и сверхновых технологий в саму душу медицины. Какие же трансформации претерпела внутренняя специфика чисто хирургического ремесла? Прежде всего, мы все отчетливее сталкиваемся с феноменом «развеществления» и резкого усложнения традиционной практики врача.

Если на протяжении столетий хирург привычно опирался на осязаемый, материальный скальпель и выполнял классические мануальные приемы, то сегодня на смену им приходит непреклонный диктат роботохирургии, кибернетических систем и тактильных хептик-технологий. Именно об этом экзистенциальном вызове на страницах данного труда ведут напряженный спор ученые и практикующие врачи, представляющие разные страны, культуры и континенты (от Бишкека до Филиппин и Канады).

Перед нами во весь рост встает острая дилемма: сумеет ли человек подчинить себе и оседлать эту сложнейшую технику, или же, напротив, технологии безраздельно воцарятся над хирургом? Не превратится ли лекарь будущего в безликое, обслуживающее приложение к автоматизированному операционному комплексу? И не повлечет ли это за собой тотальную деперсонализацию как самого врача, так и таинства хирургического вмешательства?

Доктор Каракулов убежден: у хирурга нет права на профессиональное высокомерие и чванство по отношению к техническому прогрессу. Ведь главным объектом его труда неизменно остается живой, страдающий человек, и именно от решений врача зависит тончайшая грань между жизнью и смертью пациента. Поэтому взаимоотношения человека и машины в операционной должны строиться на принципах разумного баланса и взвешенного компромисса. В то же время доктор Мэй бескомпромиссно доказывает целесообразность и пользу полного делегирования хирургических функций робототехнике. Как же поступить в этой ситуации?

Анализируя текущее состояние медицины, сами мастера скальпеля приходят к неоднозначному и тревожному выводу: современность действительно несет в себе немало скрытых угроз для их ремесла. Хирургия — слишком глубокая и серьезная сфера, чтобы оставаться делом одних лишь хирургов. Колоссальный потенциал всех наук, включая фундаментальные дисциплины и гуманитарное знание, должен приносить врачу благо и ясность, а не сеять сумятицу и сомнения в умах коллег по медицинскому цеху.

В этой книге автор стремился выразить одну ключевую мысль: «Прекратите грезить о будущем — оно уже наступило». Любые совпадения имен, фамилий, названий медицинских учреждений, а равно и описываемых событий, фактов или обстоятельств автор убедительно просит считать чистой случайностью. Все же остальное — не что иное, как злостная, преднамеренная провокация, напоминающая нам: «Бойтесь своих мечтаний, ведь они иногда сбываются».

Пролог. Излом техногенной судьбы.

Судебный процесс в Апелляционном суде.

Канада. Юкон. Величественное и холодное здание Апелляционного суда.

— Встать! Суд идет! — эхом разнеслось под высокими сводами.

Апелляционное заседание только что началось. Судебная коллегия, состоящая из девяти судей, облаченных в строгие черные мантии — символ беспристрастия и рока, — восседала полукругом за массивным, бесконечно длинным столом. Справа, за отдельным рубежом, расположился прокурор Сейм Коннор в сопровождении своего помощника. Стол напротив, по левую сторону, занимали подсудимый Оки Мэй и его защитник Уильям Нортон.

Председательствующий судья, господин Моррис Фултон, резким ударом деревянного молотка известил зал о начале таинства правосудия. После того как обязательные официальные процедуры были завершены, секретарь суда Кэрри зачитала материалы дела. Судья обратился к замершей коллегии:

— У кого-нибудь из членов суда возникли вопросы по оглашенным материалам?

Ответом была тишина.

— В таком случае мы приступаем. Поскольку все присутствующие досконально ознакомились с делом, находящимся у нас на рассмотрении, я буду краток. Обвиняемый доктор Оки Мэй, вы предстали перед судом по обвинению в попустительстве смерти девяти человеческих душ. Признаете ли вы себя виновным?

— Нет! Категорически нет! — громко, сдерживая дрожь, воскликнул Мэй. Однако про себя он с облегчением отметил: в суде первой инстанции формулировка обвинения звучала куда беспощаднее — умышленное убийство девяти человек.

— Однако следствие сочло вашу вину доказанной, и суд первой инстанции согласился с этими выводами. В экспертном заключении черным по белому написано, что ваши действия и решения способствовали гибели девяти пациентов. Из этого следует, что созданный вами универсальный хирургический модуль оказался бессилен перед лицом критической ситуации, — бесстрастно констатировал судья. — Каковы будут ваши объяснения на этот счет?

— Я убежден, что окружной суд вынес глубоко несправедливый вердикт, — ответил Мэй. В этот момент он испытывал колоссальное волнение: его лоб покрылся холодной испариной, сердце испуганной птицей билось в груди, а в висках глухо и тяжело стучала кровь. — Над проектированием и созданием данного модуля, помимо меня, неустанно трудились более двадцати высококлассных инженеров и техников. А это, как ни крути, огромный коллектив, разделивший со мной этот путь... — слишком быстро заговорил изобретатель.

— Вашу попытку сослаться на коллектив суд может расценить лишь как малодушное стремление уйти от персональной ответственности, — довольно резко и безапелляционно перебил его прокурор Сейм Коннор. — Выходит, вы по-прежнему не признаете своей вины? И продолжаете отрицать очевидное наличие конструктивных и технических изъянов в вашем модуле?

Мэю с первых же минут претила агрессивная манера государственного обвинителя вести диалог — этот грубый, нападающий тон. И сейчас прокурор вел себя так, словно сорвался с цепи.

— Я был бы искренне рад доставить вам такое удовольствие, господин прокурор, но я давал священную присягу говорить суду правду и только правду, — ответил Мэй, слегка поумерив свой пыл и стараясь вернуть голосу твердость. — Мне необходимо внести предельную ясность. Девять пациентов, погибших в послеоперационном периоде, были прооперированы не моими руками, а автономным хирургическим модулем, который я изобрел. К моменту этих трагических событий данный аппарат уже имел за плечами колоссальный опыт — более восьмисот, подчеркиваю, абсолютно самостоятельных и успешных операций по пластике пищевода, проведенных не только на Филиппинах, но и во Вьетнаме, Японии, Лаосе, Камбодже...

— Господин Мэй, остановитесь! — с нескрываемым возмущением приподнялся со своего места прокурор.

— Нет уж, господин прокурор, это вы выслушайте меня! — вскипел Мэй, и в его голосе зазвучали ноты искреннего негодования. — Так вот... Доля послеоперационных осложнений при использовании аппарата составила всего лишь полпроцента, в то время как при традиционном, ручном методе пищеводной хирургии этот показатель достигает четырех с половиной процентов. Именно поэтому утверждать, будто причиной гибели людей стала техническая погрешность самого модуля, на мой взгляд, совершенно безосновательно.

— Говорите исключительно по существу рассматриваемого дела! — вновь сердито и властно оборвал его Коннор. — Высокий суд ни в коей мере не интересуют ваши личные соображения касательно общей эффективности машины. Речь идет о ваших персональных просчетах. Вы ведь ознакомлены с выводами независимых экспертов? Что вы можете возразить по этому поводу?

— Я глубоко сожалею, господин прокурор. Произошедшее — это, воистину, какое-то трагическое недоразумение, — произнес Мэй, ненадолго погрузившись в собственные мысли. — Поверьте, ни один человек в мире не мог даже предположить, что в ходе операции модуль окажется неспособен учесть новые, нестандартные параметры человеческого организма.

Видя, что судебный процесс постепенно скатывается с одной стороны в пристрастный допрос на грани фола, а с другой — в сумбурные, эмоциональные оправдания подсудимого, председатель решительно ударил молотком по столу. Этот жест призывал стороны немедленно вернуться к строгому соблюдению регламента судебного заседания. Члены судейской коллегии согласно закивали головами: им в равной степени претили как излишне резкие выпады обвинения, так и слишком пространные, туманные объяснения подсудимого.

— Господин Мэй, я убедительно прошу вас прекратить эти заверения, которые не имеют для следствия никакого практического значения, — твердо произнес Моррис Фултон. — Изложите суду конкретные обстоятельства, при которых развились те самые осложнения, превратившие девять прооперированных человек в покойников.

— Уважаемые судьи! Заложенную в него программу хирургического вмешательства модуль отработал безукоризненно, без единого сбоя. И поначалу все развивалось в пределах нормы. В процессе самих операций не было зафиксировано никаких эксцессов или отклонений, — принялся объяснять Мэй. — Но... К величайшему несчастью, у всех девяти пациентов в разные промежутки времени после операции начали манифестировать тяжелые осложнения. Все они были напрямую связаны с развитием несостоятельности анастомоза — места соединения концов пищевода и тонкого кишечника.

— Господин Мэй, избавьте нас от медицинских подробностей, — остановил его судья. — Официальное заключение экспертов находится перед нами. Объясните Высокому суду главное: в чем, по вашему внутреннему убеждению, кроется истинная первопричина того, что у совершенно разных людей развились абсолютно идентичные, однотипные осложнения?

— Но я ведь уже пытался объяснить это, господа... Мне и самому до конца неясно, что именно послужило катализатором этой однотипной патологии, — глухо и крайне неуверенно произнес Мэй. — Именно поэтому я затрудняюсь с ответом: виной ли тому сбой в моем модуле или же роковую роль сыграло уникальное стечение обстоятельств в организмах самих больных.

— Ваша Честь! Обвиняемый явно что-то недоговаривает, а если называть вещи своими именами — попросту скрывает от правосудия истинную подоплеку и мотивы произошедшей катастрофы! — категорично и жестко отчеканил прокурор. — Совершенно очевидно, что корень зла и главная причина осложнений — техническая недоработка аппарата. А поскольку этот модуль является детищем доктора Мэя, вину за гибель людей с него снимать категорически нельзя.

— Высокий суд, я протестую! По какому праву господин Сейм Коннор позволяет себе использовать в мой адрес дефиницию «убийство»? — вспыхнул от возмущения Мэй. — Посредством этого модуля мы вернули к жизни почти тысячу страждущих, среди которых было более двухсот тяжелейших пациентов с раком пищевода! Причем мы добились выдающихся результатов, что официально готова подтвердить Всемирная ассоциация хирургов!

— Обвиняемый доктор Мэй, займите свое место! Слово вам больше не предоставлялось, — ледяным тоном прервал его председательствующий судья.

Мэй осекся на полуслове. Против воли ему пришлось подчиниться суровому закону зала суда, и он молча сел на свое место. В воздухе повисла тяжелая, гнетущая пауза.

Судья Фултон прекрасно понимал, что эти взаимные упреки и пререкания сторон могут длиться бесконечно, уводя процесс в тупик. А потому он твердо резюмировал:

— Суд отклоняет ваш протест. Покольку в данном процессе первоочередно должны быть установлены две вещи — во-первых, фундаментальная, кардинальная причина осложнений, повлекших за собой смерть людей, а во-вторых, точный характер технологического изъяна модуля, фигурирующего в обвинении, я считаю целесообразным прекратить прения и перейти к заслушиванию показаний независимого эксперта.

— Приглашается профессор Дик Чезаре! — эхом разнесся по залу зычный голос секретаря суда.

Через массивные двери вошел невысокий седой старик. В каждом его движении, во всем облике сквозила безупречная, годами выверенная академическая выправка: строгий серый костюм, безукоризненно белая рубашка, тщательно завязанный галстук, неспешная, исполненная достоинства походка, а в руке — изящная трость, увенчанная набалдашником из слоновой кости.

— Уважаемый председатель, господа судьи! — ровным голосом начал профессор, неторопливо водружая на переносицу очки в массивной роговой оправе. — Согласитесь, далеко не каждый раз на скамье подсудимых оказывается столь выдающийся ученый-хирург, подлинный энтузиаст и смелый новатор науки, — произнес он, окинув взглядом присутствующих поверх стекол очков. — И точно так же не каждый раз в суровых стенах судебного заседания берет слово эксперт, представляющий академическое сообщество. Доктор Мэй — наш признанный коллега, и потому на меня возложена крайне деликатная, даже щепетильная миссия. Однако прежде чем я изложу официальную позицию нашей Ассоциации, позвольте предупредить Высокий суд: возможно, сейчас мне придется переступить через негласные законы профессиональной тайны, — с едва уловимой загадочностью в голосе добавил профессор.

— Какую еще тайну вы имеете в виду? О чем вообще речь? — тут же вскипел прокурор, нетерпеливо подавшись вперед. — Объясните наконец суду, что это значит?

Судья резко опустил молоток на стол и одарил государственного обвинителя строгим, укоризненным взглядом, призывая того оставаться в рамках жесткой судебной этики. Затем председатель повернулся к авторитетному эксперту и едва заметно кивнул, позволяя продолжать.

— Господин прокурор, господин председатель, ваша нетерпеливая требовательность — это как раз то, что мне сейчас необходимо, — отозвался Дик Чезаре. — Она внутренне освобождает меня от бремени личной ответственности за оглашение... одного весьма трагического медицинского и инженерного недоразумения, которое напрямую связано с проектированием и внедрением универсального хирургического модуля. Разумеется, глубоко уважаемый нами доктор Мэй имеет полное право оспорить выводы моей экспертизы — это его законное право, — напомнил профессор и озвучил свое предложение: — Ввиду открывшихся обстоятельств было бы разумно и правильно рассмотреть эту специфическую часть дела в рамках закрытого судебного заседания.

Прокурор вновь стремительно поднялся, намереваясь заявить решительный протест, однако судья властным жестом руки заставил его опуститься обратно на место.

В зале суда мгновенно поднялся глухой ропот. На задних рядах, где плотной стеной сидели коллеги обвиняемого — практикующие медики и члены Ассоциации хирургов, — вспыхнула стихийная дискуссия; люди принялись взволнованно и громко обмениваться мнениями, суждениями и тревожными догадками.

Эксперт сделал паузу и растерянно посмотрел на судейский стол: — Прошу прощения, Ваша Честь, но мне крайне тяжело говорить в условиях такого шума...

— Тишина в зале, господа! В противном случае я буду вынужден отдать распоряжение полностью очистить помещение, — сурово предупредил председатель. — Вы, там, — судья устремил строгий взгляд поверх голов первых рядов на галдящую галерку, — я прошу вас немедленно успокоиться.

Установив относительный порядок, судья вновь обратился к стоявшему за трибуной профессору: — Насколько я вас понял, господин эксперт, вы официально ходатайствуете о переносе данной части судебного разбирательства в закрытый режим? Я не ослышался?

— Да, уважаемый суд, вы поняли меня абсолютно верно, — твердо подтвердил Дик Чезаре.

Прокурор опять вскочил, собираясь высказать свои возражения, но судья повторным, непреклонным жестом приказал ему сесть.

— Что ж, господин Дик Чезаре, суд принимает ваше заявление к сведению и учету, — резюмировал Моррис Фултон.

Председатель медленно поднялся со своего кресла, неторопливым, тяжелым взглядом обвел притихшую публику и, выдержав мхатовскую паузу, объявил вердикт: заседание переносится на другой день. Ему не хотелось прямо сейчас, сиюминутно устраивать скандал и силой выставлять из зала прессу, многочисленных репортеров, а также убитых горем родственников погибших пациентов и взволнованных представителей хирургического союза. Многим в зале, и особенно упрямому прокурору, это решение судьи показалось поспешным и лишенным веских мотивов. Но закон есть закон — это была воля судейской коллегии, не подлежащая немедленному оспариванию.

— Встать! Судебное заседание окончено! — торжественно провозгласила секретарь Кэрри.

На улице царила унылая, промозглая непогода: свинцовое небо сеяло мелкую холодную изморось, повсюду висела сырость. Люди, покидавшие здание суда, поспешно раскрывали зонты и безликими каплями растворялись, рассасывались в бурном человеческом потоке мегаполиса.

Доктор Мэй, коротко и сухо попрощавшись со своим адвокатом, в одиночестве побрел по мокрому асфальту. В этом огромном, холодном городе он чувствовал себя бесконечно чужим и уязвимым; всё вокруг казалось ему враждебным и непонятным. Его душу точила острая тоска по далеким Филиппинам, где круглый год царит щедрое солнце, расстилаются золотые пляжи, ласково шумит бескрайний океан, а вокруг улыбаются родные, близкие лица.

Он двигался наперекор толпе, почти не замечая мелькавших мимо прохожих и ревущих автомобилей. Перекладывая мокрый зонт из одной руки в другую, ученый продолжал свою безотрадную, меланхоличную прогулку по бесконечному проспекту. Пальцы рук постепенно коченели от холода, но Мэй упрямо игнорировал этот дискомфорт. Внезапно ему подумалось: случись нечто подобное с ним еще несколько лет назад, он ни за что бы не допустил такой халатности. О, тогда он истово заботился бы о своих руках — спрятал бы их в теплые перчатки, смазал бы защитным кремом... Словом, лелеял бы и оберегал их как главный инструмент своей жизни.

А что теперь? Теперь, когда созданный им идеальный модуль способен оперировать автономно — причем делать это несравнимо качественнее, точнее и чище, чем его собственный создатель?

Мэй с легким ужасом поймал себя на горькой мысли: с тех самых пор, как он успешно запустил свое кибернетическое детище, он совершенно перестал ухаживать за руками. «Да и зачем, — признался он самому себе, — если отныне они фактически остались не у дел?» Но самым поразительным и пугающим было другое: как только он перестал практиковать и лично держать скальпель, он незаметно для себя перестал следить за хирургическими новостями и полностью утратил интерес к свежим научным публикациям.

«Действительно, зачем?» — пытался он найти внутреннее оправдание. Ведь отныне у операционного стола будет стоять исключительно совершенный автомат, который без труда выполнит за человека любую, самую виртуозную и уникальную манипуляцию — выполнит быстрее, техничнее, деликатнее и грамотнее, чем любой смертный. К чему теперь тешить былое тщеславие и гордыню?

На очередном перекрестке Мэй механически свернул направо, продолжая свой размеренный, безрадостный путь. Эту прогулку трудно было назвать приятной, — уныло констатировал он. В его сознании мертвой хваткой засело судебное обвинение. К какому финалу придет этот страшный процесс? Неужели его, всемирно известного ученого, швырнут за решетку, как банального преступника?

Человеческой природе испокон веков свойственно слепо верить в собственную безупречность и правоту, а в ошибках винить кого угодно, но только не себя — таков один из фундаментальных, слепых механизмов инстинкта самосохранения. Вот и в своей беде доктор Мэй искренне не понимал или попросту отказывался признать, что то великое благо, к которому он так страстно стремился, обернулось против него суровым прокурорским обвинением.

«Это чудовищно несправедливо! — закипал внутри него бессильный гнев. — Зачем я вообще приехал в этот холодный край? Зачем ввязался в это?» — злился он на самого себя.

Но вслед за вспышкой ярости пришло хрупкое самоуспокоение: «Надо надеяться, все как-нибудь утрясется. Судьи ведь разумные люди, они поймут, что во мне не было злого умысла, что произошедшее — лишь непредвиденный, роковой сбой в сложнейшей технологии... Что ж, время нас рассудит. Время обязательно расставит всё по своим местам и покажет, на чьей стороне истина», — без конца твердил он себе под нос, уже переступая порог отеля, где временно снимал номер.

Оказавшись в комнате, Мэй первым делом подошел к раковине, открыл кран и долго, неподвижно держал озябшие кисти под струей приятно теплой воды. Он задумчиво любовался совершенным анатомическим строением своих рук, гибкостью суставов, поразительной ловкостью и природной нежностью пальцев.

— Да... — тихо прошептал он в пустоту номера. — Как же поразительно, как божественно устроена человеческая кисть. Что ни говори, а руки — это самый изумительный, гибкий, чуткий и быстрый механизм на Земле...

Испытание мыслью: Защита диссертации на стыке философии и медицины

Бишкек. Строгое и монументальное здание философского факультета Социально-гуманитарной Академии. Сегодня в зале заседаний диссертационного совета царит непривычное, почти осязаемое оживление, собралось множество людей. Помимо того, что ученый совет присутствовал в своем полном, абсолютном составе, трибуны были переполнены приглашенными гостями. Среди них выделялись авторитетные члены президиума медико-хирургической Ассоциации, маститые профессора, чьи имена составляют славу отечественной медицины, и ведущие практикующие хирурги. Столь мощный ажиотаж и неподдельный интерес были вызваны сегодняшней защитой докторской диссертации, затрагивающей интригующую, глубокую и парадоксальную тему: «Философские основания хирургии рубежа XX–XXI веков».