Хирург: Между скальпелем и алгоритмом

Таинство операционной и память о великом Учителе

Бишкек. Операционный зал столичной клиники, окутанный стерильной прохладой и мерным гулом аппаратуры. Хирургическая бригада под чутким руководством профессора Нурбека Сеитовича Касымова уже накладывала финальные стежки, завершая стандартную операцию по удалению желчного пузыря, когда из операционного шлюза пришло неожиданное известие: после завершения вмешательства хирургам предписано не размываться и не покидать зал.

— В чем дело? Что произошло? — не отрываясь от раны, глухо из-под маски спросил профессор.

— Конкретную причину мне не сообщили, — отозвалась медицинская сестра-анестезистка. — Передали срочный звонок из приемного отделения.

Спустя буквально десять минут, когда ассистенты уже сближали края кожных швов, в операционную стремительно вошел старший дежурный врач клиники, доцент Темиров. Профессор Касымов поднял на него усталый взгляд:

— Что-то экстренное, коллега?

— Нурбек Сеитович, к нам только что доставили тяжелейшего пациента с профузным, неостанавливающимся желудочным кровотечением, — взволнованно и быстро заговорил Темиров. — Экстренная гастроскопия выявила гигантскую, каллёзную язву в области малой кривизны желудка. Состояние критическое. Я убедительно прошу вас и ваших ассистентов немедленно переключиться на эту операцию. Возьметесь? Не возражаете?

— Разумеется, я не против. О чем речь? Раз надо — значит, надо. Пусть немедленно подают больного в зал, — спокойно и без тени сомнения ответил Касымов.

Нурбек Сеитович был человеком невысокого роста, умудренным долгими годами тяжелого труда, с благородной сединой и слегка подслеповатыми, словно подернутыми влажной дымкой глазами. Он и не думал показывать окружающим, как дико устал после первой затяжной операции. Напротив, хирургия была его истинной, подлинной стихией, его ментальным и духовным убежищем. Только здесь, у операционного стола, держа в пальцах скальпель, он чувствовал абсолютную полноту бытия, ощущал себя по-настоящему живым, нужным и бесконечно полезным миру. И это вопреки тому, что каждый такой многочасовой марафон давался ему всё тяжелее: после завершения работы ему теперь требовалось не менее двух-трех дней, чтобы просто прийти в себя и восстановить растраченные физические силы.

«Эх, скинуть бы с плеч хотя бы десятка два лет…» — промелькнула в его сознании щемящая, ностальгическая мысль. В былые годы он без раздумий оставался в клинике на двое-трое суток подряд, оперируя поток за потоком, и при этом не чувствовал ни малейшего намека на изнеможение. Куда же ушла эта былая, бьющая через край юношеская энергия?

В ожидании, пока санитары переложат нового, бледного как полотно пациента на операционный стол, профессор отошел к окну. Он прислонился лбом к прохладному стеклу, за которым расстилался унылый городской пейзаж, и невольно погрузился в глубокие воспоминания о своей юности. Перед его внутренним взором ожили картины далекого прошлого — те самые студенческие годы, когда он, будучи совсем зеленым третьекурсником, впервые переступил порог лекционной аудитории кафедры госпитальной хирургии.

Именно тогда, под впечатлением от первых, искрометных лекций блистательного профессора Мукана Маметовича Маметова, в его душе родилось и окрепло непреклонное, священное решение: он станет только хирургом и никем иным. Это было бесконечно давно, но память Нурбека Сеитовича бережно, до мельчайших подробностей хранила детали той знаковой, судьбоносной встречи. Ему казалось, что прямо сейчас сквозь толщу десятилетий он отчетливо слышит неповторимые интонации и глубокий, бархатный голос Учителя, произносящего свои первые слова перед замершей аудиторией:

— Помните, друзья мои, само слово «хирургия» берет свое начало из глубин древнегреческого языка. Оно соткано из двух священных корней: Cheir — что означает «рука», и erqon — что переводится как «работа». Рукодействие, созидательный труд рук — вот в чем первооснова нашего ремесла.

Профессор Касымов отчетливо вспомнил, как в тот памятный день Мукан Маметович неожиданно прервал лекцию и обратился к притихшим студентам с необычной просьбой:

— А теперь я прошу каждого из вас: остановитесь и внимательно посмотрите на свои собственные руки.

И они, молодые и восторженные ребята, принялись с каким-то детским удивлением разглядывать свои ладони, словно видели их впервые в жизни. Они поворачивали кисти под разными углами, пристально изучали линии, сжимали и разжимали пальцы, прислушиваясь к ощущениям.

— Да... — тихо прошептал Касымов, возвращаясь из воспоминаний в реальность операционной. — Как же поразительно, как божественно устроена человеческая кисть. Что ни говори, а руки — это самый изумительный, гибкий, чуткий и быстрый механизм на Земле...

Наверное, именно тогда, на третьем курсе, к ним впервые пришло подлинное, благоговейное осознание того, чем являются руки для настоящего хирурга. В последующие сорок лет своей бурной клинической практики Касымов убеждался в этой истине ежечасно, ежеминутно. Особенно остро это чувство накатывало после завершения сложнейших, филигранных операций: когда всё заканчивалось благополучно, он ловил себя на том, что в предоперационной, смывая кровь, невольно и с глубокой нежностью любуется своими пальцами. А как иначе? Ведь именно благодаря их сверхъестественной ловкости, неутомимости, чуткости и железной крепости удавалось вырывать человеческие жизни из лап смерти, как того требовал от него суровый долг и великая хирургическая практика.

А еще в памяти всплыло, как Мукан Маметович без устали напоминал своим ученикам о необходимости свято ценить, беречь и лелеять свои руки — всегда, везде и при любых обстоятельствах. Он строго-настрого запрещал молодым хирургам участвовать в жестких спортивных состязаниях, надрываться на субботниках или выполнять тяжелую, грубую работу во время сельскохозяйственных выездов.

— Хирург не имеет права растрачивать себя на тяжелый и травмоопасный труд, — любил повторять великий Маметов, сурово грозя пальцем. — Ваши руки принадлежат не только вам, они принадлежат вашим будущим пациентам...

Из этого состояния светлой ностальгии профессора вывел резкий, металлический щелчок — дежурный анестезиолог зафиксировал маску на лице спящего пациента и повернулся к хирургической бригаде:

— Нурбек Сеитович, больной в наркозе. Мы готовы, можно начинать.

Касымов глубоко вздохнул, прогоняя остатки воспоминаний, решительным шагом подошел к операционному столу и протянул ладонь ассистенту:

— Скальпель. Вслепую, на глубине... Работаем, господа.

Почерк на живой ткани.

Ода человеческой кисти и суровый экзамен в операционной

«Работа руками, то есть в самом буквальном смысле рукоделие, испокон веков признавалась фундаментальным, стержневым действием в практике хирургов», — именно с этих слов профессор Мукан Маметович Маметов некогда начинал свою вдохновенную Оду о руках врачевателя. — «Руки и прежде всего наши кисти являют собой уникальную, важнейшую часть человеческого естества. Они способны выполнять невероятно разнообразную, тончайшую и ювелирную работу. Причем в процессе филогенеза — многовековой эволюции нашего вида — функции и возможности кисти непрестанно совершенствуются и усложняются».

— А задумывались ли вы когда-нибудь, друзья мои, что анатомическое строение и физиологические параметры человеческой руки обладают поразительными особенностями, которые выгодно и принципиально отличают её от всех остальных частей тела? — увлеченно спрашивал великий учитель у студентов во время лекционных занятий. — Вот, к примеру, длина кисти у мужчины вашего возраста — скажем, в среднем около двадцати лет — составляет примерно двадцать сантиметров.

Заметив, как при этих словах притихшие студенты в аудитории вновь принялись украдкой разглядывать и измерять собственные ладони, Мукан Маметович мягко, едва заметно улыбался. Он неторопливо прохаживался взад-вперед вдоль кафедры и негромко приговаривал:

— Изучайте, измеряйте, любуйтесь, искренне восхищайтесь! Перед вами рука — тот самый священный инструмент, который в будущем, когда вы наконец приступите к великому таинству врачевания, поможет вам спасти не одну угасающую человеческую жизнь.

В такие мгновения глаза старого доктора лучились особенным, глубоким светом, выдававшим искреннее торжество его преданной хирургии души.

«Да... Кому-кому, а ему — великому мастеру с поистине "золотыми руками" — мне, в то далекое время скромному студенту, верилось абсолютно беспрекословно, свято и без тени сомнения», — мысленно возвращался к урокам прошлого профессор Нурбек Сеитович Касымов.

Он отчетливо помнил, как лектор, выдержав короткую паузу для пущего осмысления, продолжал:

— «Обратите внимание и на то, что с точки зрения физиологии все суставы нашей кисти функционируют как единая, гармоничная и строго упорядоченная система. Какими же уникальными, специфическими качествами обязан обладать будущий хирург? Прежде всего, кандидат в наше сословие должен быть наделен ловкими, послушными руками и редким умением сохранять абсолютную внутреннюю собранность в любой ситуации».

Тем временем в реальном пространстве операционной Бишкекской клиники дежурные анестезиолог и трансфузиолог продолжали слаженно и сосредоточенно колдовать над тяжелым пациентом. Было очевидно, что кровопотеря колоссальна и критична, а потому еще до непосредственного начала хирургических манипуляций врачам требовалось экстренно восполнить хотя бы часть утраченного объема циркулирующей крови. Вот санитар бережно внес в зал еще два флакона со свежезаготовленной донорской кровью.

«Абсолютно грамотное решение — канюлировать сразу обе подключичные вены. Именно туда сейчас стремительным потоком изливаются кровь и плазмозамещающие растворы», — профессионально отметил про себя профессор Касымов, готовясь сделать первый разрез.

Перед тем как приступить к работе, Нурбек Сеитович мельком, но исключительно цепко взглянул на руки своих молодых помощников-ассистентов.

«У Омора руки уже достаточно натренированные, уверенные», — удовлетворенно подумал он. Однако опытный взгляд мастера тут же выхватил деталь: «Но ведь работает он преимущественно правой рукой. Между тем истинный, высококлассный хирург обязан уметь одинаково виртуозно и чисто оперировать обеими руками, развивая двустороннюю ловкость пальцев. Да, и еще одно… Когда Омор завязывает узел на предельной глубине операционной раны, он слишком сильно, рискованно натягивает ткань. А ведь необходимо накладывать и фиксировать шов строго "на месте", то есть деликатно, без малейшего подтягивания лигируемой ткани. Нужно будет обязательно напомнить ему об этом нюансе после операции. Впрочем, из этого парня определенно выйдет толк, у него есть будущее в нашей профессии».

Совершенно иные мысли посетили профессора, когда его взгляд переместился на второго ассистента: «Другое дело Самир. Этот юноша, увы, как большой хирург вряд ли состоится», — почему-то с глубокой и непреклонной решимостью констатировал Касымов. «Слишком несобранный, патологически нетерпеливый, внутренне безответственный. В движениях его рук сквозит явная хаотичность, суетливость, а во время деликатных манипуляций пальцев заметен выраженный, пугающий тремор и излишняя, опасная резкость. А между тем они с Омором пришли в нашу клинику в один и тот же год, одновременно».

У Омора на глазах уже постепенно формировался собственный, уникальный и узнаваемый хирургический почерк оперирования. В его действиях отчетливо читались безупречная четкость, строгая планомерность движений и — что самое ценное — поразительная способность в любую секунду мобилизовать волю, мгновенно адаптируясь к неожиданным изменениям в ходе операции. Ткань под его инструментами словно оживала, подчиняясь воле разумных пальцев.

«Абсолютно неотъемлемым, фундаментальным качеством для подлинного хирурга является редкое мужество и умение открыто признавать собственные ошибки», — просто, емко и предельно ясно любил повторять академик Б. В. Петровский на своих знаменитых утренних конференциях в Центре. На эти утренние рапорты, чтобы лично услышать веское слово мэтра, стекалась, без преувеличения, едва ли не вся хирургическая элита Москвы и Московской области.

Нурбек Сеитович, когда ему доводилось бывать в столице, как и многие его коллеги-хирурги, приезжавшие из далекой периферии, обязательно и при первой же возможности стремился попасть на эти судьбоносные конференции. Из стен Центра он неизменно выходил окрыленным и внутренне обновленным, ведь в каждом выступлении Б. В. Петровского красной нитью проходила глубокая метафизическая мысль: хирургия — это далеко не просто высокое призвание или отточенное ремесло; хирургия — это одновременно и строгая наука, и возвышенное искусство, и, в конечном счете, особый, уникальный образ самой жизни.

На одном из таких памятных заседаний Б. В. Петровский, будучи сам признанным и невероятно искусным мастером, во всеуслышание признавался, что в аспекте безупречной техники оперирования мало кто может сравниться со знаменитым В. Д. Федоровым. Тот, в свою очередь, — что чрезвычайно интриговало и восхищало окружающих, — со свойственным ему благородством заявлял, что по уровню филигранности и техничности выполнения манипуляций нет равных профессору В. С. Маяту: «В процессе операции он никогда не создавал суеты и ненужной, опасной торопливости, а сам оперировал на редкость красиво, легко и элегантно».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.