Хирург: Между скальпелем и алгоритмом

Великий раскол: Интеллектуальное столкновение традиций и технологического разума

Как и следовало ожидать, первыми после завершения основного доклада в наступление пошли коллеги диссертанта — практикующие врачи.

— Скажите, почему подобные вопросы вообще требуют глубинного философского осмысления? — с явным скепсисом спросил профессор Муратов, признанный и авторитетный ученый-хирург. — Что конкретно вы вкладываете в эти понятия: «цементация», «стержнезация», «фундаментация»? И неужели было невозможно обсудить их в нашем узком, сугубо профессиональном кругу?

Надо признать, что этим негласным вопросом в тот момент задавался практически каждый второй человек в зале, принадлежащий к хирургической касте. Что же касается присутствующих философов, то они отнеслись к столь сложным терминам абсолютно невозмутимо, поскольку привыкли оперировать абстрактными категориями. На данном этапе дискуссии они еще не улавливали в вопросах и ответах подлинного философского субстрата, а потому сидели молча, внимательно прислушиваясь к тому, что сами они обычно именовали «узкопрофессиональными суждениями».

«Ну вот, началось... — с нарастающим трепетом подумал Каракулов, чувствуя, как волнение подступает к самому горлу. — Это не что иное, как классическое проявление корпоративного хирургического эгоизма».

Немного помедлив и собравшись с мыслями, он твердо ответил:

— Уважаемый коллега! Мы имеем дело далеко не с рядовой, обыденной ситуацией в нашей практике. В медицине назрела и во весь рост поднялась масштабная, кризисная «сверхситуация», которая буквально требует категориального философского осмысления. Такие глобальные феномены современности, как «математизация», «кибернетизация», «оптимология», «культурология», «аксиология» и «социализация» медицины, уже невозможно анализировать без привлечения серьезного методологического аппарата. Если говорить объективно об уровне развития познания в хирургии, то при избытке эмпирических данных и достаточном уровне теории, у нас, к великому сожалению, катастрофически слабо развита методология. И этот горький факт нам необходимо честно признать.

Разумеется, общая картина дискуссии существенно прояснилась и обрела объем после того, как слово взяли профессиональные философы. Они веско подчеркнули, что диссертант проделал колоссальную титаническую работу, подвергнув философскому анализу более сорока общепризнанных на сегодняшний день медицинских доктрин и обнажив в них целый пласт глубоких сущностных противоречий.

В частности, профессор-философ Нарбеков обратился к аудитории медиков:

— Уважаемые коллеги-врачи! Диссертант с математической точностью доказывает пугающий, но очевидный факт: в нашу эпоху передовая техника способна «видеть, осязать и ощущать» анатомические структуры несравнимо лучше, чем глаз и пальцы самого умудренного опытом хирурга. А раз так, то и традиционное врачебное мышление обязано трансформироваться, стать более эффективным, гибким и экономным. Вы только вдумайтесь: в этих жестких техногенных условиях в сознании клинициста необходимо закрепить сложнейший тройной переход — от первичного созерцания к абстрактному моделированию, и уже через него — к непосредственной практике. А ведь это далеко не простая, глубоко драматичная диалектическая схема. Впрочем, бог с ней, с этой чистой диалектикой, — с тонкой улыбкой добавил профессор, пытаясь хоть немного разрядить вибрирующую, наэлектризованную атмосферу в зале. — Самым показательным, тектоническим сдвигом на рубеже веков остается грандиозный технологический прорыв. Диссертант детально препарировал последствия этих инноваций. И одна из главных угроз такой тотальной технической интервенции в медицину заключается в извечном вопросе: сумеет ли хирург оседлать эту технику, или же машина безраздельно воцарится над человеком?

Каракулов был мысленно глубоко признателен Нарбекову за столь точное и емкое разъяснение, ставшее для него мощной интеллектуальной поддержкой.

То, что человеческая природа обладает относительно слабой оперативностью сенсорного регистра, а наша кратковременная память имеет жестко ограниченный объем информации, безусловно, знали и понимали все присутствующие в зале медики, включая студентов на галерке. Пожалуй, в каждом из нас живет эта слепая абсолютизация собственных органов чувств, осязания и тактильных навыков. В таких обстоятельствах умом принять тезис о том, что цифровые машины обладают колоссальной скоростью обработки сенсорных данных и практически безграничной долговременной семантической памятью, не так уж трудно. Истинная драма и ментальное сопротивление начинаются тогда, когда приходится осознать: у роботов-хирургов эти способности и точность манипуляций могут быть на порядки выше, чем у любого живого мастера.

Понимая это глухое сопротивление зала, Каракулов счел необходимым дать собственные развернутые пояснения:

— Уважаемые коллеги! Давайте снимем розовые очки и признаем, что наши тактильно-осязательные возможности сегодня, на фоне сверхточных измерительных комплексов и оптических систем, уже мало что значат. Для хирургии грядущего дня былые мануальные способности наших рук перестают быть абсолютной ценностью. Неотвратимо наступит время, когда у операционного стола будет безраздельно править высокоинтеллектуальная техника. Причем делать она это будет несравнимо безопаснее, результативнее и ювелирнее человека. И рано или поздно, — Каракулов на секунду задумался, словно заглядывая в пугающую бездну будущего, — наступит неизбежная деперсонализация самого хирурга. Сначала этот процесс будет частичным, но очень скоро он станет тотальным.

— Как это возможно? Неужели живой хирург действительно превратится в безликую функцию? Куда в таком случае катится наша медицина? — лавиной посыпались взволнованные вопросы из зала.

О том, что в системе отечественного здравоохранения отсутствует четкая, целевая стратегия подготовки специалистов, что нет выверенных программ опережающего развития, а в реальной клинической практике до сих пор процветает стихийно-эмпирический произвол, диссертант настойчиво писал и говорил еще с далеких девяностых годов. Однако, увы, на протяжении десятилетий консервативное научно-хирургическое сообщество воспринимало эти пророческие суждения автора как безобидные фантазии на заданную тему.

А между тем, суровая реальность уже постучалась в двери: сегодня хирургия, опирающаяся на молекулярные, тканевые, биохимические и генетические технологии, всё отчетливее переходит в статус сложнейшей биоинженерной дисциплины. И в этот раз Каракулову предстояло заново растолковывать своим коллегам-клиницистам, а вовсе не философам, базовые законы эволюции медицины.

— Уважаемые коллеги! В нашей среде до сих пор сохраняется пагубная, узкопрофессиональная однобокость мышления, граничащая с идолопоклонством перед хирургическим «рукоделием». В то время как наступившая эпоха императивно требует от нас синтетичности разума, признания и абсолютного приоритета целостного, системного подхода ко всем процессам — включая неизбежное и триумфальное развитие кибернетической хирургии. То, что такие устаревшие тенденции, как слепой морфологизм, плоский функционализм и голый эмпиризм, до сих пор не изжиты в умах, лишь тормозит наше движение вперед, консервируя былые заблуждения...

Анатомия кризиса и пророчество с далеких островов

Ярким и глубоким моментом заседания стали выступления официальных оппонентов. В частности, профессор-философ Таиров акцентировал внимание на том, что ключевая проблематика, вокруг которой сегодня выстраиваются гуманитарные исследования, рождена явными, болезненными противоречиями нашей эпохи. Он искренне похвалил диссертанта за исключительно точную расстановку акцентов: за стремительный технологический триумф и сопутствующий ему экономический излом человечеству неизбежно приходится платить высокую цену. Темные стороны технического прогресса неотделимы от его очевидных благ, тогда как у глобального системного кризиса вообще не бывает светлых, позитивных сторон.

Вслед за ним слово взял другой оппонент — профессор-философ Сидоров. Он обратил пристальное внимание ученого совета на возникший в медицине опасный тектонический сдвиг — глубокое несоответствие между реальным, повседневным поведением врачей и той идеальной, заданной величиной совести, которая веками требовалась от лекаря.

— Нам жизненно необходимо восстановить этот пошатнувшийся баланс, — веско подчеркнул профессор, — ведь только так можно оздоровить и нормализовать общественные отношения, обеспечив благополучный исход как для социума в целом, так и для профессионального медицинского союза и личности каждого отдельного хирурга. — Повернувшись к кафедре, оппонент адресовал диссертанту серию острых, фундаментальных вопросов: — Прошу вас разъяснить, в чем именно заключается феномен дезадаптации современных хирургов? Каковы его главные, осязаемые проявления? И какой глубинный смысл вы вкладываете в сформулированный вами термин «латентное недомогание» хирургии?

Было заметно, что эти вопросы мгновенно вышли за рамки чистой философии и задели за живое практикующих врачей, сидевших в зале. И действительно, кому, как не самим мастерам скальпеля, в первую очередь надлежит знать и понимать, какими скрытыми недугами охвачена их родная специальность? Какая социальная и духовная «болезнь» медленно подтачивает хирургическое сообщество и оставляет свой след в душе каждого клинициста?

Доктор Каракулов на протяжении многих лет детально препарировал суть этих профессиональных патологий на страницах авторитетных медицинских журналов и в своих монографиях. Однако, глядя на реакцию зала, он с легкой грустью подумал, что его прежние доводы и предупреждения так и не возымели должного действия. «Как жаль! — пронеслось в его мыслях. — Всё складывается в точном соответствии с горьким классическим афоризмом: если закон написан, это еще не значит, что он прочитан; если прочитан — не факт, что понят; а если и понят, то, как водится, совершенно превратно».

Спокойно окинув взглядом притихшую аудиторию, докладчик начал давать развернутые пояснения:

— Уважаемые коллеги, техноэкономическая дезадаптация практикующих хирургов — это комплексный, многослойный кризис. Во-первых, она выражается в деформации привычных этических устоев и эрозии морали внутри цеха. Во-вторых, проявляется в глубоком психологическом отчуждении врача от результатов своего труда и, как следствие, в тотальном разочаровании в некогда любимой профессии. В-третьих, она выливается в ментальную неприспособленность к реалиям нового века, в подсознательный дискомфорт и страх перед будущим, что нередко порождает среди медиков банальное рвачество и циничное стяжательство. И наконец, в-четвертых, этот кризис приводит к опасному стихийно-эмпирическому произволу в клиниках, когда равнодушное попустительство врача оборачивается ростом числа осложнений и смертями пациентов.

Сделав короткий глоток воды, Каракулов перешел ко второму понятию:

— Если же говорить о симптомах того самого техноэкономического «латентного недомогания», которым больна вся наша отрасль, то их тоже четыре. Первое — это стремительное размножение особого типа хирургов: спекулятивно-прагматических ремесленников, видящих в больном лишь источник дохода. Второе — парадоксальный диктат «равноправия традиций», когда архаичные подходы агрессивно уравниваются в правах с передовой наукой. Третье — очевидная несостоятельность и хрупкость прежних нравственно-цивилизованных барьеров, которые больше не могут сдерживать натиск рынка. И четвертое — повсеместное низвержение, обесценивание классических деонтологических норм и правил.

Эти слова подействовали на присутствующих как разорвавшаяся бомба — после доклада в зале вспыхнула яростная, бескомпромиссная дискуссия. Абсолютно никого не оставило равнодушным жесткое упоминание автора о том, что современный врач зачастую стихийно, на свой страх и риск выбирает этические ориентиры и нормы поведения. В условиях такого ценностного хаоса конкретный хирург, оказавшись в критической ситуации у операционного стола, вынужден действовать вслепую, опираясь лишь на собственные, порой деформированные представления о долге.

Тем не менее, большинство присутствующих сошлись в едином мнении: хирургическому социуму как воздух необходима четкая, цельная этическая концепция, обладающая непререкаемым нормативным статусом. Философы и социологи, бравшие слово один за другим, настойчиво твердили о глобальной потребности в гуманизации всей нашей жизни и необходимости наращивания «положительного баланса» в мировоззрении людей.

«Их суждения, безусловно, верны и точны, — размышлял, слушая коллег, умудренный опытом профессор-хирург Токтоматов. — Ведь наше профессиональное хирургическое сообщество — это не изолированный остров, а малая микросоциологическая группа. Мы плоть от плоти нашего общества и неизбежно живем по его генеральным законам, разделяя все его триумфы и пороки».

Между тем, наибольший ажиотаж и живой трепет вызвала та часть докторского доклада, которая была посвящена высоким технологиям. Слушая об инновациях грядущего дня, галерка, где теснились аспиранты, ординаторы и студенты, буквально подалась вперед.

— Дорогие коллеги! — произнес Каракулов, обращая свой взор непосредственно к молодой пороге врачей. — Сегодня перед всеми нами во весь рост поднялся экзистенциальный, судьбоносный вопрос, о котором так емко высказался профессор Нарбеков: сумеет ли человек подчинить себе и оседлать технику, или же, напротив, бездушная машина станет безраздельно править хирургом? В наших рядах не должно быть места профессиональному чванству и спеси по отношению к технологическому прогрессу. Помните: главным объектом нашего служения всегда остается живой, страдающий человек, и от каждого нашего движения зависит тончайшая грань между его бытием и небытием.

Диссертант сделал акцент на важности баланса:

— Именно поэтому наше отношение к этой сложнейшей кибернетической аппаратуре — к этой, если хотите, «железной дуре» — обязано быть взвешенным, компромиссным и умеренным. Хирург новой эпохи должен сознательно допустить определенный технократизм в свою душу. Он обязан трезво и прагматично оценивать возможности автомата, но при этом свято оберегать и оставлять исключительно за собой священное право «последнего слова» и финального решения. Хотя, справедливости ради, надо признать, что в мире существуют и кардинально противоположные, куда более радикальные взгляды на эту проблему.

В этот момент председатель диссертационного совета деликатно прервал докладчика: — Уважаемый доктор Каракулов! Нам кажется, что именно здесь будет максимально уместно и правильно сделать ссылку на официальный отзыв, пришедший к нам от профессора Мэя с Филиппин.

— Благодарю вас, уважаемый председатель! Я с удовольствием сделаю это, ваше замечание как раз дополняет картину, — кивнул Каракулов и вновь повернулся к залу: — Уважаемые коллеги! Буквально накануне защиты в адрес совета поступил весьма необычный, интригующий отзыв на мой автореферат. Наш ученый секретарь соврать не даст: этот документ составлен на английском языке, а его автором является знаменитый профессор Оки Мэй. Нашему хирургическому сословию это имя прекрасно знакомо — он признан во всем мире как выдающийся хирург-виртуоз и смелый новатор.

Каракулов слегка улыбнулся: — Признаться, для меня долгое время оставалось загадкой, каким образом мой скромный автореферат улетел на Филиппины и оказался на столе у столь величины. Однако в сопроводительном письме доктор Мэй сам пролил свет на эту тайну. Оказывается, не так давно он посещал Москву, где проводил уникальные показательные операции на пищеводе. Зайдя в кабинет к профессору Крымову, он чисто случайно заметил лежащий на рабочем столе текст моей работы. Ознакомившись с ним, он проникся темой и по личной инициативе решил направить нам свой внешний отзыв. Как глубокого специалиста и автора множества сложнейших инженерных разработок, его до глубины души зацепили вопросы метафизики и философских оснований современной медицины. Доктор Мэй признается, что его тоже мучает извечный пророческий вопрос: по какому вектору движется наша хирургия и существуют ли в принципе пределы её цивилизационного развития?

Выдержав гроссмейстерскую паузу, Каракулов зачитал ключевые фрагменты: — Я не стану утомлять почтенный совет детальным пересказом всего текста, но позволю себе зачитать несколько знаковых, пронзительных выдержек. Профессор Мэй пишет: «...В рецензируемой работе автора заложена монументальная концепция принципиально нового базиса всей современной хирургии, а также блестяще охарактеризованы её морально-гуманистические аспекты, вскрыта динамика и тенденции тектонических изменений наших нравственных идеалов и норм. Философские проблемы хирургии изложены диссертантом глубоко грамотно — причем как в сугубо профессиональном, так и в тонком психологическом ключе. Однако главный, фундаментальный акцент в труде сделан на то, что тотальная технологическая интервенция современности в конечном итоге неизбежно приведет к полной замене живых хирургов автоматизированными комплексами. И здесь я вынужден поспорить с уважаемым автором: тот умеренный технократизм в душе врача, о котором он так благородно грезит — увы, чистой воды утопия. Безусловно, на первых порах хирурги будут отчаянно и яростно сопротивляться экспансии машин. Но прогресс неумолим: техника шаг за шагом отвоюет свое законное место под солнцем. И вот тогда практикующему хирургу будет грозить абсолютная, неминуемая деперсонализация...».

Сумерки ручного ремесла.

Великое пророчество: Между прагматизмом настоящего и иллюзиями грядущего

Коллеги диссертанта, внимательно слушавшие его из зала, отчетливо понимали: в новых, жестких условиях тотальной технологизации медицины происходит неизбежная, почти закономерная переоценка роли человеческой личности. На фоне узкой специализации, жесткой стандартизации и унификации лечебного процесса сами взаимоотношения между хирургом и пациентом стремительно теряют былую сакральность. Профессиональное сообщество постепенно осознавало, что миру жизненно необходима принципиально новая, оптимальная стратегия распределения человеческих ресурсов и внедрения инноваций. Возникла острая потребность в формировании адекватного, гибкого восприятия технических новшеств. И речь здесь шла, в первую очередь, о грядущем триумфе киберхирургии. Но чтобы этот прогресс дошел до полного стирания личности врача, до тотальной деперсонализации мастеров скальпеля… Подобное казалось консерваторам чем-то неслыханным, пугающим и кощунственным.