Уральская катастрофа. Воспоминания полковника Генерального штаба

Приезд в Гурьев и первые впечатления. Царицын[8], 18 июня 1919 года

16 июня Кавказская армия[9] генерала Врангеля[10], впервые применяя в гражданской войне танки, которые в полузаржавленном, полуизношенном виде мы получили от признательных союзников, заняла Царицын, именуемый большевиками «Красным Верденом»[11]. Операции в других армиях генерала Деникина, главнокомандующего вооружёнными силами юга России, проще говоря – Добровольческой армии[12], в период последних двух недель развивались не менее успешно: заняты Ростов-на-Дону, Новочеркасск, Таганрог; занятие Харькова – вопрос ближайших дней. Записываю эти строки под ещё тёплым впечатлением событий дня, под впечатлением, вызванном во мне словами, которыми сегодня, на очень многолюдном банкете у генерала Врангеля по случаю разгрома красных под Царицыным, генерал Деникин закончил свой тост словами:

«17-е июня текущего года – знаменательный день нашей Отечественной истории: этой датой мною подписан приказ всем моим армиям идти на Москву».

Трудно описать грандиозность впечатления, произведённого на тех, кто слышал этот тост… Ещё немного усилий, ещё три, четыре недели, Москва, нет сомнений, будет занята и сгинет кровавый кошмар, уже три года давящий Россию.

Привожу дословно эту небольшую выдержку из моего дневника для того, чтобы: во-первых, определить отправной момент во времени моего последующего повествования; во-вторых, напомнить обстановку на фронтах Добровольческой армии и в-третьих, обрисовать настроение этой армии в описываемый момент.

Не надо забывать, что в это же время Сибирская армия[13] адмирала Колчака победоносно двигалась на Москву с востока, со стороны Сибири.

Уральская армия[14] по географическому положению её фронта в период гражданской войны в России естественно должна была служить связующим звеном между армиями генерала Деникина (Добровольческая) и адмирала Колчака (Сибирская), и только при условии выполнения Уральской армии такого её назначения можно было бы рассчитывать на полную согласованность действий всех противобольшевистских сил.

После того как Кавказская армия, составляя правый фланг Добровольческой, в конце июня 1919 года вышла к Волге и заняла Царицын, когда часть сил этой армии (третья Кубанская дивизия генерала Мамонова) была переведена на левый берег Волги и направлена в район Эльтонского и Баскунчакского озера с задачей перехватить железную дорогу Астрахань – Саратов и отрезать таким образом путь отступления Астраханскому красному гарнизону, необходимость установления действительной связи между Кавказской и Уральской армиями стала не только очевидной, а, в создавшейся к концу июня обстановке, осуществимой.

Необходимо отметить, что до сих пор сведения об Уральской армии в штабе главнокомандующего были весьма скудны. Знали по слухам о существовании какой-то армии на Урале: следовательно, Уральской. Где точно находилась эта армия, каковы её силы и численность – вопросы, на которые оперативная часть штаба Кавказской армии ответить не могла.

В числе мер, принятых командованием Кавказской армии для осуществления столь насущной связи, была моя командировка в штаб пока больше воображаемой, чем несомненно существующей Уральской армии в качестве штаб-офицера связи.

В начале июля с моим денщиком Семёном Дубовым, пленным красноармейцем, добровольно и охотно согласившимся ехать со мной на Урал, я покинул Царицын. Так начались мои поиски не более и не менее как армии.

Чтобы не нагромождать излишних подробностей, я опускаю описание, по тогдашним условиям транспорта, длинного и небезопасного путешествия через Тихорецкую – Екатеринодар – Минеральные воды – Петровск и далее Каспийским морем до Гурьева, куда мы приехали через две недели по выезде из Царицына.

Гурьев – вторая по величине станица Уральской области после Уральска. Теперь эти две станицы часто именуют городами. Гурьев расположен на правом берегу Урала в 15–16 верстах[15] от впадения этого последнего в Каспийское море. По своему географическому положению, чрезвычайно выгодному, этот пункт на протяжении всей истории уральского казачества имел значение торгово-промышленного (исключительно в отношении рыбных промыслов) центра. Теперь Гурьев выполнял иную роль: в отношении Уральской армии он служил таким же тыловым центром, какими в отношении Сибирской и Добровольческой были Омск и Екатеринодар.

Вследствие мелководья пароходы Каспийской флотилии не могут подходить не только к Гурьеву, но даже к устью Урала. Поэтому, после того как наш пароход «Экватор» остановился в 1 -15 милях[16] от устья Урала у Печных островов, нас, пассажиров, в числе 1 ]/2—2 десятков пересадили на «рыбницу» – местное название большой, парусной рыбачьей лодки…

Жаркий, очень жаркий июльский день. Небольшой, но благоприятный ветер. Путешествие на рыбнице было приятным разнообразием после томительного и утомительного сидения на «Экваторе» в течение пяти дней. Всё шло очень хорошо, пока наша ладья шла под парусом по поверхности Каспийского моря. Но затем, когда она вышла в устье Урала, вернее в один из рукавов Уральской дельты, оба берега которого покрыты непроходимыми зарослями камышей в два человеческих роста, образуя узкий, в ширину рукава коридор, наше путешествие утратило всю свою прелесть. Здесь прежде всего мы подверглись нападению совершенно невероятного количества комаров, оводов и ещё какого-то третьего, мне незнакомого, вида насекомых. Ничего подобного в своей жизни я не видел. В дополнение к этому несчастью, за полным отсутствием ветра парус рыбницы безнадёжно повис… Я уклонился от темы. Так или иначе, к вечеру 22 июля рыбница ошвартовалась у пристани города Гурьева.

В то время как мы подходили к пристани на Урал, недалеко от нас опустился гидроплан. Я не мог даже предполагать, что в медвежий угол – Гурьев, могла залететь такая диковинная птица, как никак не мог допустить, что в Урале водится рыба, о размерах которой мне говорил мой попутчик по рыбнице уральский полковник П. От него я узнал, что 10 лет тому назад в Урале, недалеко от Гурьева, казаки поймали белугу весом в 75 пудов[17]! Вероятно, первый аэроплан и 75-ти пудовая белуга были чрезвычайными событиями в жизни гурьевских обывателей. Оставляю размеры уральской белуги на ответственности моего попутчика и продолжаю описание предметов и событий менее замечательных.

Итак, мы в Гурьеве, на территории Уральской области. Из разговоров с моими попутчиками, большинство которых – уральские офицеры, мне стало ясно, что Уральская армия есть не воображаемая, а действительная армия, даже с признаками авиации. От тех же попутчиков я узнал, что штаб этой армии находится в станице Сахарной – 300 вёрст севернее Гурьева.

Оставив моего вестового с нашим несложным багажом на пристани, я, за неимением других средств передвижения, пешком направился искать начальника так называемого «Укреплённого Гурьевского Района» полковника Назарова. Почему Гурьев и его окрестности, где решительно не было никаких признаков укреплений, носили столь грозное наименование, я затрудняюсь сказать. Мне кажется, что полковник Назаров был просто комендантом беззащитного Гурьева. Впрочем, это неважно, дело не в названиях.

Уже вечерело, когда мои недолгие поиски привели меня к маленькому двухэтажному домику на окраине города. Лай дворовой собачонки предупредил хозяев домика о появлении неурочного посетителя. Меня встретил мужчина средних лет, среднего роста, в среднем, если так можно выразиться, костюме, в котором одинаково можно военного принять за штатского и наоборот. Этот средний мужчина и оказался тем, кого я искал, то есть начальником Гурьевского укреплённого Войска. Извиняясь за свой после-служебный, из-за жары возможно нестеснительный костюм, Н. Г. Назаров указал мне полутёмную из-за сумерек гостиную, куда он вернулся несколькими минутами позже с лампой в руке, в кителе с полковничьими погонами.

После того как интересовавшие меня вопросы, то есть вопросы, касающиеся положения дела на фронте, способы моего передвижения в Штаб Армии и ночлега были выявлены, я собрался уходить. После почти десятичасового путешествия на мало комфортабельной рыбнице я не мог отказаться от любезного предложения хозяина остаться ужинать. С большим интересом я провёл вечер у Назаровых и, несмотря на большую усталость, засиделся у них до очень позднего вечера.

Мой хозяин – природный уралец. За вечер, проведённый у него, из его рассказов я подчеркнул много сведений, которые потом дали мне возможность ориентироваться в новой для меня обстановке, достаточно полных для того, чтобы передо мной с полной ясностью обрисовалось, что такое Уральская область в отношении её естественных богатств, что такое уральский казак в отношении его бытовых особенностей. Уральцы – староверы самых различных толков; в религиозном отношении – фанатики; их фанатизм стал утрачивать свою остроту только со времени признания государством свободы вероисповедания в 1907 году[18]. Уральцы не только не курят сами, но вообще не допускают этого «дьявольского действа» в своих домах. Уральцы патриархальны. Уральцы носят бороду. Уральцы радушны и гостеприимны, но по уходе гостя комната, в которой его принимали, обкуривается ладаном, а то и освящается. Для гостя и всякого постороннего – особая посуда, из которой уралец-старовер ни в каком случае есть не станет. Образ уральца обрисуется полнее, если к уже сказанному мы добавим, что уральский казак от природы ленив, от природы сибарит, от природы кавалерист. Надо ли здесь говорить о воинственности уральского казака?!

Характеризуя Уральскую Власть в отношении природных её особенностей, полковник Назаров уделял особое внимание Уралу – источнику и залогу благополучия значительной части области. Убедительные, конкретные доказательства такого значения Урала появились во время нашего ужина в виде осетровой икры, свежей и паюсной[19], бесподобного прозрачного, как янтарь, балыка, осетрового и белужьего, в количестве неограниченном.

Об Урале уралец рассказывает не просто, а как-то особенно любовно, как о живом любимом существе. Это вполне понятно. Урал или, как и до сих пор уральцы любят его называть, Яик и Яик-Горыныч сказочно богат. Своему верному охраннику – казаку-уральцу, Урал обеспечивает совершенно безбедное, не без некоторого комфорта даже существование.

Урал, как было уже упомянуто, баснословно богат рыбой. Рыбные промыслы по Уралу и северному побережью Каспийского моря в пределах области составляют главный и излюбленный вид занятий уральца: невод, сеть, багор, знакомая нам рыбница – символы этих занятий оберегаются.

Уралец оберегает свой Яик от покушений и опасностей, с какой бы стороны они ему ни угрожали, с чрезвычайной предусмотрительностью. Уралец перегородил его около Уральска так называемым «учугом», то есть железной по дну реки решёткой, и таким образом прикрепил к водам своего участка Яика крупные породы красной рыбы, такие как осётр, белуга и севрюга; оберегая Яик, уралец до сих пор не допустил ни судоходства по Уралу, ни железной дороги вдоль Урала из опасений, что пароход и паровоз напугают рыбу…

Земледелие и скотоводство составляют дополнительные, но всё же не лишённые большого значения, виды занятий уральцев. Огромные степные пространства области, северной её части, примерно к северу от широты[20] Калмыкова особенно, дают широкие возможности для развития указанных видов занятия, главным образом, скотоводства. На первом месте – друг уральца, – лошадь. Потребность в лошадях обслуживалась конскими заводами, из которых Овчинниковские, Вязниковские и Карповские считаются наилучшими. После разведения лошадей, в порядке степени развития, шло разведение овец, верблюдов и рогатого скота. Привожу маленькую справку, иллюстрирующую размеры овцеводства: сламихинский казак Овчинников[21] до войны определял своё состояние полумильоном голов овец! Если даже полуторатонная белуга и полумильон овечьих голов – факты несколько преувеличенные, они во всяком случае показательны. Что касается земледелия, то оно с избытком обслуживало потребность населения в хлебе. Часть зерна по Уральской железной дороге вывозилась в пределы Европейской России.

Уклад жизни уральца, как об этом уже упоминалось, патриархален. Все заботы по ведению домашнего хозяйства – обработка приусадебного огорода, уборка сена, уход за домашними животными и птицей и так далее, лежит на хозяйке-казачке и, главным образом, на батраке-киргизе. Первая из них выполняет обязанности распорядительного, второй – исполнительного характера. Уралец – глава семьи, имея в своём исключительном ведении вопросы, касающиеся главнейшей отрасли деятельности – рыболовства, в отношении домашней организации – власть законодательная.