- -
- 100%
- +
Глава
Я.Н.А.
ИПЕПЕЛЕННЫЙ ЖАЖДОЙ МЩЕНЬЯ
Род Кречетовых был жестоко вырезан заговорщиками, и лишь один мальчик чудом выжил в ту страшную ночь. Спустя годы он вернулся под именем Никиты Богданова, став грозным начальником Тайной канцелярии и верным псом царя Петра I. Два года он вел скрытный сыск, подчиняя всю свою жизнь одной цели — тотальному уничтожению убийц своего отца. Но дьявольская интрига заговорщика Догодькина переворачивает всё: через фальшивые доносы и грязную ложь Догодькин стравливает Никиту с его венчанной женой, благородной Катериной.
Любовь и зарождающееся доверие молодоженов в один миг разбиваются о ядовитую ревность, убойное отчаяние и страшное недопонимание. Ослепленный гневом государь Пётр I волочет своего лучшего ищейку на дыбу, а на Красной площади уже готовят эшафот... Выдержит ли стальной хребет Никиты адские казематы? Сможет ли Катерина заслонить любимого врага от карающего топора, и растает ли лед безразличия в огне их запредельной страсти, когда вологодская ссылка станет для них последним шансом на иссеченное счастье.
ЧАСТЬ 1
ПЕЛЕНА МЕСТИ
Глава 1
В каждом движении графа сквозила хищная порода степного вожака. Он напоминал матерого, разъяренного льва — грозного, не знающего жалости зверя, который привык одним лишь тяжелым, свинцовым взглядом подчинять себе любое общество. Его мягкая, но пугающе бесшумная походка заставляла сподвижников замирать на месте и затаивать дыхание. Интуитивное, почти мистическое чутье на малейшую ложь и скрытую угрозу всегда внушало его окружению трепет и суеверный животный страх.
Сейчас молодой граф Никита метался из угла в угол своего роскошного кабинета, точно запертый в клетке дикий хищник. Он решительно не находил себе места. Все тончайшие, выверенные до мелочей планы, которые он строил месяцами, рухнули в один миг. Этот проклятый сукин сын, этот склизкий змееныш в очередной раз выскользнул из расставленных сетей и улизнул прямо у него из-под носа!
Из груди Никиты вырвался глухой, утробный рык. Мощный, сокрушительный удар кулака сотряс стену — старинные дубовые панели жалобно хрустнули под его напором, а тяжелые картины в массивных золоченых рамах испуганно задрожали и покосились. Костяшки пальцев мгновенно разбились в кровь, окрасив багровым безупречные манжеты, правая рука онемела от тупой, пульсирующей боли, но молодой человек ничего этого не замечал. Его душу до самого основания выжигала всепоглощающая, бешеная ярость, рожденная от столкновения с подлой несправедливостью и гнилостью человеческой природы.
Никита замер у высокого окна, тяжело и прерывисто дыша, уперевшись окровавленным кулаком в стекло. В его темных глазах, устремленных на залитый солнцем усадебный двор, плясали опасные, грозовые искры.
«Ничего, беги... — ядовитой змеей укусила мысль. — Земля круглая, а петля Тайной канцелярии длинная. Из-под земли достану. На куски порву, а своего добьюсь».
«Ах, Семен Иванович, старый ты лис! Зря ты затеял со мной эту опасную игру в кошки-мышки! Зря покрываешь и прячешь на груди моего злейшего врага! — бешено, набатом пронеслось в его раскаленной голове. — Теперь я тебя в порошок сотру. Раздавлю, как паршивого котенка! Не будет пощады ни тебе самому, ни твоим преданным родственничкам, будь они трижды прокляты!»
Граф резко затормозил у массивного письменного стола, тяжело дыша. Он в упор посмотрел на свое отражение в ростовом зеркале с изящной венецианской огранкой. Густые темные волосы растрепались от резких движений, превратившись в настоящую дикую гриву. В расширенных, почти черных зрачках полыхало адское, неуправляемое пламя. Из зазеркалья на него глядел не благородный вельможа, а опасный, готовый к смертельному прыжку зверь.
— Иван! — во всю мощь легких проревел граф. Гулкий бас раскатился под высокими потолками так, что испуганно зазвенели хрустальные подвески на тяжелой люстре.
За дверью мгновенно послышалась суматошная, паническая суета. Бедный слуга Иван, дежуривший в коридоре, торопливо и истово перекрестился, прошептал короткую, горячую молитву ко всем святым о спасении своей грешной души и только тогда, едва переставляя онемевшие ноги, переступил порог судейского кабинета.
— Слушаю, ваше сиятельство... — бледный как полотно юнец робко замер у самого входа. Он испуганно вжал голову в плечи и судорожно вцепился в подол собственного кафтана, не смея сделать больше ни единого шага вглубь комнаты.
Никита медленно обернулся к нему. Окровавленные костяшки его пальцев все еще глухо пульсировали болью, а на безупречно белом манжете расплывалось зловещее багровое пятно. От этого зрелища Иван побелел еще сильнее, готовый в любую секунду рухнуть на колени.
— Чего ты застыл там, как соляной столп в проходе?! — продолжал греметь граф, сверкая очами и делая угрожающий шаг вперед. — Или я, по-твоему, должен надрывать связки и разговаривать с тобой на повышенных тонах?!
Несчастный слуга окончательно потерял дар речи от этого громоподобного рыка. Он судорожно, со свистом сглотнул и намертво уставился в лакированный паркет, боясь даже на миллиметр поднять голову.
— Помилуйте, господин... — едва слышно промямлил преданный слуга, буквально сжимаясь под этим тяжелым взглядом. — Вы и так громыхаете на весь дом, словно гроза в майскую ночь. К вам в господское крыло заходить-то жутко, все дворовые по углам попрятались, а уж на глаза вашему сиятельству попадаться — чистая погибель...
Никита смерил его ледяным, пронзительным взглядом. Он тяжело, со свистом выдохнул и на секунду поднял глаза к лепному потолку кабинета, словно безмолвно умоляя небо даровать ему хоть каплю терпения в этот проклятый день. Затем граф сделал несколько шагов назад и небрежно присел на самый край массивного дубового стола, скрестив руки на груди. Отсюда он принялся пристально, буквально испепеляя взглядом, рассматривать сжавшегося у дверей Ивана.
— Вот скажи мне, любезный, почему? — опасно тихим, вкрадчивым голосом зарычал молодой человек, и этот шепот прозвучал для Ивана страшнее любого крика. — Почему мне вовремя не доложили, что этот скользкий тип обвел меня вокруг пальца, как последнего дурака?! Почему я, потомственный дворянин и глава канцелярии, должен узнавать о собственном позоре последним, да еще от посторонних людей на улице?!
— Барин, кормилец, я, конечно, всей душой понимаю вашу праведную ярость, но смилуйтесь! — жалобно запричитал слуга, всплеснув руками и чуть ли не падая на колени. — Я-то, грешный, здесь при каком деле? За господским хозяйством и погребами смотрю исправно, серебро до блеска чищено, кони в конюшне сыты и выхожены, а в ваши высокие, государственные интриги я не лезу и соваться не смею! Право слово, ваше сиятельство, сделайте милость, избавьте раба Божьего от роли козла отпущения! Своих забот полон рот, а тут под горячую графскую руку ложись...
Никита от такой искренней, отчаянной тирады удивленно вскинул густую бровь. Безумный, ослепляющий гнев на мгновение отступил, уступив место мимолетной иронии. Граф криво усмехнулся, признавая, что сорвал злость совсем не на том человеке.
— Хорошо, ладно... Я погорячился, — уже гораздо мягче и глуше ответил он, осторожно потирая разбитую, ушибленную о стену руку, которая теперь сильно ныла. — Прости, вспылил. В ногах правды нет, подойди ближе.
Иван несмело сделал два шага вперед, все еще с опаской косясь на окровавленные костяшки пальцев хозяина. Никита посмотрел на рану, брезгливо поморщился и достал из кармана белоснежный шелковый платок, принимаясь неторопливо перевязывать кисть. Страсть улеглась, и на смену ей пришел холодный, расчетливый ум матерого сыщика.
— Подай мне чистую сорочку из гардеробной, — ровным, леденящим тоном приказал Никита, не глядя на слугу.
Иван шумно, с присвистом облегченно вздохнул. На его бледные щеки вернулся румянец, и он добавил уже гораздо смелее, с привычной укоризной:
— Ну, слава тебе господи, отпустило... Смею заметить, барин, вы же весь дом, в такое страшное смятение своими выходками повергли! Прямо хоть святых выноси!
— Выходками, значит?! — мгновенно преобразился Никита. Металл снова зазвенел в его голосе, а губы искривились в опасной усмешке. Он процедил слова сквозь плотно сжатые зубы: — Выходками?.. Ну держись, окаянный. Сейчас я тебе покажу настоящие выходки!
С угрожающим, поистине лютым видом Никита коршуном двинулся на вмиг обомлевшего слугу. Иван слишком поздно понял, какую глупость сморозил. Спасая свою шкуру от барского гнева, он с неожиданной от самого себя прытью метнулся к выходу. Захлопнуть тяжелую дубовую дверь удалось в самый последний миг — буквально перед суровым носом разъяренного хозяина. В последний момент слуга успел заметить, как Никита картинно замахнулся пухлым томом законов империи, но бросил его обратно на стол, аккуратно расправив загнувшийся уголок переплета.
Оказавшись в полумраке коридора, Иван шумно перевел дух и судорожно утер обильный холодный пот со лба широким холщовым рукавом.
«Ну вот, за грехи мои, опять в немилость впал! Чистый бес в него вселился, надо хорониться!» — испуганно промелькнуло в его голове.
Иван прекрасно знал, что барин его и пальцем не тронет — за все года службы максимум, что прилетало ему по затылку, это свернутая в трубочку свежая газета. Но традиция требовала безупречного отыгрыша смертельного испуга. Подобрав полы кафтана, слуга сокрушенно вздохнул о своей горькой доле и во все лопатки припустил к своей тесной, душной каморке под лестницей, надеясь переждать там грозу. По пути он на автомате поправил криво висящую на стене картину — барин страсть как не любил беспорядок.
В ту же секунду Никита с треском рванул дверь кабинета наружу. Он обвел опустевший коридор яростным, испепеляющим взглядом. Половицы еще дрожали от топота сбежавшего слуги.
— Ну, попадись ты мне только на глаза, мелкий греховодник! Я тебе такую трепку задам — до новых веников не забудешь! — громовым эхом выкрикнул граф в пустоту, изо всех сил стараясь придать голосу побольше кровожадности, чтобы у Ивана в его убежище гарантированно побежали мурашки.
Он круто развернулся, накинул на плечи плащ и стремительно вышел на крыльцо, со всей силы хлопнув дверью так, что задрожали оконные слюдяные оконца. На улице Никита жадно хватал ртом прохладный воздух, но мысли его были далеки от покоя.
«Мелкая сошка, приближенная крыса! И ведь как тонко пел! Как же я, тертый калач, поверил тебе?! Ложь, кругом одна подлая ложь и сплошное, приторное лицемерие! Но я отомщу. Со мной шутки плохи. Недаром меня, как огня, боятся все мои враги!» — граф яростно сжал кулаки, уставившись в туманный сад. Мысленно вернувшись к своему молодому слуге, продолжил диалог уже с ним:
«Вот вернусь, — продолжал он бушевать про себя, — и лично заставлю этого лоботряса съесть всю подгоревшую кашу, которую он мне вчера сварил! Нет, хуже. Объявлю ему строжайший выговор! Без лишения жалованья, конечно, а то опять пойдет занимать у соседей на овёс для своей дворовой собаки... И ведь у кого, спрашивается, этот дурак учился так виртуозно наглеть? У меня же и учился! Тьфу, никакого уважения к первоисточнику. Ладно, пускай посидит под лестницей, померзнет для приличия минут двадцать, а потом велю подать чаю. И если этот прохвост забудет положить туда три ложки сахара, вот тогда я точно... просто передоверю ему чистку моих самых парадных сапог!»
Выпустив пар на прохладном воздухе, Никита демонстративно громко потопал сапогами по ступеням крыльца — чтобы затаившийся в каморке греховодник точно знал: «гроза» возвращается.
Граф вошел в прихожую. В доме стояла мертвая, неестественная тишина. Из-под лестницы не доносилось ни звука, но Никита готов был поклясться, что слышит, как там от страха и пыли чихает его верный слуга.
Граф прошел в гостиную, умышленно тяжело дыша и ворча под нос про «неблагодарных иродов». Он сел в кресло, откинул полы плаща и стал ждать. Минута, две, три...
На исходе десятой минуты половицы у двери робко скрипнули. В дверном проеме показался поднос, а за ним — согнутая в три погибели фигура Ивана. Слуга передвигался странными, скользящими полушагами, словно пытался слиться с обоями. Лицо его выражало такое глубокое, почти библейское покаяние, что Никите стоило огромных усилий не фыркнуть от смеха.
— Ваше... ваше сиятельство... — замогильным шепотом выговорил Иван, не поднимая глаз и протягивая поднос на вытянутых дрожащих руках. — Чаю изволите? Свежий... только заварил. С травами, как вы любите, для... успокоения нервического тракта.
Никита смерил слугу самым суровым, леденящим взглядом из своего арсенала. Он медленно протянул руку, взял чашку, сделал глоток и замер. Чай был приторно, невыносимо сладким. Ровно три ложки сахара. Этот прохвост знал своего хозяина слишком хорошо.
Граф с грохотом опустил чашку на блюдце. Иван испуганно икнул и зажмурился, ожидая, что сейчас этот чай полетит ему в физиономию.
— Ну и что мне с тобой делать, чучело ты гороховое? — ледяным тоном спросил Никита.
— Казнить, барин! — преданно выдохнул Иван, приоткрыв один глаз. — На конюшню велеть отвести! Розгами запороть! На каторгу сослать! На всё ваша воля, Никита Николаевич, виноват, дурак, не со зла сморозил!
— На конюшню, говоришь? — Никита прищурился, пряча ухмылку за кулаком. — Нет, для конюшни ты слишком ленив. И розги на тебя тратить жалко — еще погнутся о твой упрямый затылок. Значит так, Иван. Наказание тебе будет страшное. Видишь вон те парадные сапоги с серебряными пряжками?
Иван поглядел на обувь так, словно ему предъявили смертный приговор.
— Вижу, барин...
— Чтобы к вечеру они блестели так, будто их ангелы на небесах чистили! Комары должны подлетать, видеть свое отражение в голенище и от зависти падать замертво! Понял?
— Понял, ваше сиятельство! Всё исполню! — Иван просиял, едва не уронив поднос от радости. — Будут блестеть лучше барского глаза!
— И кашу, подгоревшую завтра сам есть будешь! — крикнул граф уже в спину стремительно уплывающему в коридор слуге. Из коридора донеслось лишь счастливое и облегченное: «С превеликим удовольствием, кормилец вы наш!»
Никита покачал головой, сделал еще один глоток сладкого чая и наконец-то улыбнулся в полную силу.
Графский титул и земли Никита получил из рук самого царя Петра Алексеевича после великой и кровавой Полтавской виктории. То славное сражение открыло России долгожданный выход к Балтийскому морю, а для молодого воина стало путевкой в жизнь. В том страшном, пороховом бою юноша отличился безумной доблестью, железной решительностью и невероятной находчивостью. Год за годом, рискуя головой, он по крупицам восстанавливал растоптанное, честное имя своей семьи. Этим он завоевал безграничное расположение сурового государя и стал одним из самых приближенных лиц при императорском дворе. Теперь молодой граф возглавлял грозную Тайную канцелярию — ведомство слова и дела. Это давало ему безграничную власть и очень помогало тайно расследовать главное, глубоко личное дело всей его жизни.
Глаза Никиты застилала багровая пелена слепого гнева и вековой ярости. Прошлое вихрем ворвалось в его сознание, и он вновь вспомнил тот самый злополучный, проклятый день.
Начинался он удивительно замечательно. В памяти яркими вспышками всплывали материнская нежность, тепло ее рук и тихий, баюкающий голос. Слышался заливистый, громкий смех отца, пившего чай на веранде… А глубокой ночью в их мирную усадьбу ворвались безжалостные головорезы. Обезумевший от страха маленький Никита едва успел забиться в самую глубь темной каморки под лестницей. Затаив дыхание, сквозь узкую щель он в абсолютном ужасе наблюдал, как наемники хладнокровно убивают его отца, беззащитную мать, преданную прислугу, совсем еще крошечную младшую сестру и старшего брата. Испуганный до смерти малыш изо всех сил зажимал рот обеими ладошками, кусал пальцы до крови, чтобы не выдать себя ни единым звуком. Горькие слезы отчаяния жгучими струями лились по бледным щекам, а леденящий ужас намертво сковал его хрупкое детское тело.
Расправившись с несчастными и наскоро обыскав сундуки, бандиты безжалостно подожгли родовую усадьбу. Старинный барский дом, конюшни, амбары — всё в считанные минуты полыхнуло ярким, ревущим пламенем. Огонь жадно пожирал прошлое, превращая в пепел счастливую жизнь семьи и надежно скрывая кровавые следы преступления.
И сейчас, спустя годы, перед взором взрослого мужчины, высокопоставленного вельможи, вновь со всей отчетливостью возникла та страшная, разрывающая душу картина: запертые в конюшнях обезумевшие породистые лошади призывно, дико ржали, бились копытами в запертые денники и сгорали заживо в страшной агонии полной беспомощности.
Чудом уцелевший мальчик спасся из того огненного ада. Одинокий, напуганный до смерти ребенок брел по лесам и глухим оврагам. До богатого имения родного дяди он добрался лишь спустя три мучительных дня. На несчастном буквально не было лица. Он находился в глубочайшем, тяжелом шоке. Все эти бесконечные дни маленький Никита не маковой росинки не съел. Он пил грязную воду из дорожных луж и испуганно прятался в кустах от любых людских глаз. Ребенок интуитивно, как раненый зверек, чуял смертельную опасность от каждого шороха.
Николай Иванович Богданов внимательно, с замиранием сердца выслушал сбивчивый рассказ племянника. Он подробно, шаг за шагом расспросил обо всех деталях страшной ночи. С того самого злосчастного дня, ради безопасности, мальчик навсегда перестал носить свою родовую фамилию. Теперь он звался Богдановым. Дядя принял сироту как родного сына. Он окружил его заботой и дал лучшее по тем временам образование.
Правда, для высшего света и досужих кумушек Никиту объявили «внебрачным сыном Богданова от дворовой крестьянки». На какую только горькую ложь и унижение не пойдешь ради спасения хрупкой детской жизни! Ведь враги не должны были прознать, что наследник сожженного рода выжил.
Никита учился прилежно, жадно впитывая науки. Но рос он болезненно замкнутым, суровым и отчужденным от сверстников. Юноша глубоко подозревал каждого встречного, видя в любом человеке потенциального предателя. С самых ранних лет в его груди глухо кипела и клокотала неутолимая жажда мести. Он грезил кровавой расправой над лютым ворогом — Догодькиным. Но просто ворваться на званый пир и прилюдно закричать: «Сволочь, я знаю, что это ты вырезал мою семью!» — было безумием. Графа бы просто подняли на смех, сочли безумцем и сгноили в казематах.
Господи, сколько страшных ночных кошмаров перенес этот ребенок! В каждом ночном видении неизменно присутствовал безжалостный убийца. Каждую ночь он снова и снова заносил нож над его близкими. Мальчик просыпался в холодном липком поту, задыхаясь от ужаса. Месть стала его воздухом. Месть превратилась в единственную главную цель его земного существования.
Со временем изломанный горем юноша возмужал. Он превратился в поразительно красивого, статного и широкоплечего мужчину с царственной осанкой. Несмотря на сомнительный, двусмысленный статус «байстрюка» и внебрачного сына, молодой человек считался на Москве завидным женихом. Знатные девицы и признанные светские красавицы засматривались на него. Они томно вздыхали и наперебой мечтали, чтобы суровый красавец обратил на них хоть каплю своего внимания.
Но всё было тщетно. Молодой граф оставался абсолютно глух и слеп к любым женским заигрываниям и кокетству. Его сердце было выжжено. Никита упорно, не щадя сил строил блестящую военную карьеру. Параллельно он по камням восстанавливал родовое поместье. Сколько горьких, жгучих мужских слез он тайно пролил на черном пепелище родного дома — не передать никакими словами.
Тяжелые мысли прервал деликатный, даже какой-то заискивающий скрежет. Пелена гнева рассеялась, и Никита повернул голову. Изогнувшись в почтительном поклоне, боком просочился Иван. В руках он с величайшим трепетом, словно святые мощи, держал те самые парадные сапоги с серебряными пряжками. Сапоги действительно сияли так, что на них больно было смотреть.
— Ваше сиятельство, — вкрадчиво зашептал слуга, косясь на хозяина с опаской, но уже без прежнего панического ужаса. — Всё исполнено в лучшем виде. Комары, как вы и приказывали, подлетать боятся — бьются о голенище насмерть. Куда прикажете их поставить?
Никита посмотрел на сияющую обувь, затем на круглую, преданную физиономию Ивана. Тяжелый ком, сжимавший грудь графа мгновение назад, окончательно растаял. Жизнь продолжалась. И в этой новой жизни у него был этот невыносимый, наглый, но готовый пойти за ним в огонь дурак.
— Ставь сюда, чудо пернатое, — уже совершенно спокойно буркнул Никита, усаживаясь в кресло. — И вели закладывать карету. Едем к дяде. Да поживее поворачивайся, пока я не вспомнил, что ты мне полчаса назад наговорил.
Иван радостно закивал, сверкнув зубами, и вихрем вылетел вон — организовывать отъезд. Когда они почти подъехали слуга вспомнил, о чем забыл обмолвится:
— Ваше сиятельство, — вкрадчиво зашептал он, заметив, что хозяин пришел в себя. — Вы не извольте гневаться, я и кафтан ваш лучший уложил, и сухарей в дорогу взял... Только вот со страху ложки серебряные в комоде забыл пересчитать. Если их кто утащит, вы уж на меня растрату не пишите, ладно?
Никита лишь устало махнул рукой. Тяжелый ком в груди немного отпустил. Этот невыносимый прохвост своей бытовой суетой умел разгонять даже самые жуткие кошмары.
Тяжелая дорожная карета с грохотом остановилась возле парадного крыльца поместья Богдановых. Не дожидаясь, пока лакей откинет подножку, молодой человек буквально вылетел наружу, тяжело дыша. Он стремительно ворвался в дом. Иван семенил следом, нагруженный узлами и испуганно озирающийся на незнакомых дядиных слуг.
— Дядя! Дядя, всё пропало! Всё летит к чертям! — неистово закричал Никита прямо с порога, сбрасывая на руки подскочившему Ивану дорожный плащ. Слуга от неожиданности чуть не погреб под тяжелой тканью и сапоги, и собственную голову. — Крагин, подлец, сорвался с крючка! Эта тварь побежала доносить Догодькину! А ведь я эту пригретую крысу так умасливал, так прикармливал... Тьфу, мерзость какая! Какая гниль!
— И не говорите, ваше сиятельство, чистая гниль! — преданно поддакнул из-под плаща Иван, пытаясь удержать равновесие. — Позвольте, я сапоги ваши парадные в угол поставлю, а то этот Крагин, чего доброго, и их с возу украдет...
— Молчи, дурак, не до тебя сейчас! — рявкнул Никита, проходя в залу.
Старый Николай Иванович встретил племянника в кресле. Он выслушал паническую тираду абсолютно спокойно, даже бровью не повел. Опытным глазом старый барин сразу заметил за спиной племянника Ивана, который со скорбным видом безупречно наказанного слуги пытался незаметно выстроить графский багаж по линеечке.
— Ну так припугни его как следует, сожги его добро, захвати девок или его самого в заложники! Сынок, побойся бога, мне ли тебя, главу Тайной канцелярии, учить? — ровным, рассудительным голосом ответил дядя, мельком глянув на Ивана, который при слове «запороть» на всякий случай вжал голову в плечи. — Вспомни, сколько опасных предателей и государственных изменников ты уже переловил. Со всеми делами справлялся успешно и чисто. Ты ведь проделал просто титаническую, огромную работу! Сам подумай: ты по крупицам собрал железные доказательства. Теперь четко видно, что Догодькин — соучастник заговора Циклера и главный подстрекатель кровавого стрелецкого бунта. Все неопровержимые улики у тебя на руках. Не паникуй, Никита. Тебе осталось сделать всего один шаг до раскрытия карт перед самим государем Петром. Час страшной расплаты для этих мерзавцев близок как никогда.
Никита немного остыл, слушая уверенный голос дяди. В зале повисла суровая, заговорщическая тишина, достойная великих государственных переворотов. И в этой звенящей тишине сзади раздался робкий, приглушенный голос Ивана:
— Извиняйте, Николай Иванович... А чаю с тремя ложками сахара для его сиятельства у вас не найдется? А то у него от этих изменников опять, кажись, нервический тракт разыгрался...
Никита медленно повернулся к слуге, чувствуя, как суровый пафос момента стремительно рушится. Дядя Николай Иванович не выдержал и тихо, хрипло рассмеялся в свои густые усы.