Мой маленький рыцарь

Плохие парни

Часть1.

Маленький рыцарь проснулся утром в своей постели и какое-то время лежал неподвижно, глядя в потолок, будто ожидал, что оттуда сейчас свесится драконья морда и спокойным голосом скажет: «Ну что, понял?» Но потолок был обычный, белый, с маленькой трещиной возле люстры, похожей на тонкую молнию, застывшую в штукатурке. Комната тоже была обычная. Одеяло сбилось к ногам, на стуле висела вчерашняя одежда, где-то за стеной мама двигала посуду на кухне, и от этого привычного утреннего звука все ночное вдруг стало сомнительным. Был ли дракон? Были ли три огромные гусеницы с человеческими головами? Была ли та прокуренная квартира, где водка стояла на столе как маленький алтарь человеческого поражения? Или все это было просто сном, в котором голова сама дорисовала то, что давно чувствовала, но не умела назвать?

Ясно было только одно: доспехи по улице не носят, и с палкой ходить тоже будет глупо. Даже если внутри ты маленький рыцарь, снаружи ты все равно мальчишка, которому нужно натянуть штаны, найти чистую футболку, сунуть в портфель тетрадки и сделать вид, что впереди у него самый обыкновенный школьный день. А самый обыкновенный школьный день всегда почему-то требовал от него больше мужества, чем битва с чудовищем. Потому что чудовище хотя бы честно выглядит чудовищем, а школа притворялась полезным местом, где людей готовят к жизни, хотя маленькому рыцарю все чаще казалось, что там готовят не к жизни, а к правильному способу тихо перестать быть собой.

Собравшись на скорую руку, он выбежал из дома. В школу ходить имело смысл разве что для того, чтобы маме не приходили сообщения о том, что ваш сын куда-то пропал. Во всем остальном маленький рыцарь обезоруженно мчался навстречу всему, что только могло попасться ему на пути, а в старших классах попадалось все самое удивительное, разнообразное, иногда смешное, иногда страшное, а в последнее время еще и какое-то особенно убогое и бездарное. Будто мир взрослых, который раньше казался большим, важным и недосягаемым, начал вдруг показывать свои швы, засаленные воротники, усталые лица, плохо скрытую злость и полное отсутствие волшебства.

Первым у входа в школу его встретил худой морж на посту охраны. Он сидел на стуле в своей форме, вытянув шею вперед, с лицом человека, которого поставили охранять не потому, что он может кого-то защитить, а потому, что его самого как будто было жалко оставить без места. Какой из него охранник, думал маленький рыцарь, если его самого нужно охранять от сквозняка, от школьников, от жизни и от внезапного вопроса, зачем он вообще здесь сидит. Он смотрел на входящих детей так, будто каждый из них был для него не угрозой, а маленьким доказательством того, что время все-таки идет, но только не для него. Для него оно остановилось где-то между вахтой, термосом с чаем, потертой курткой на спинке стула и странной важностью человека, которому выдали право спрашивать: «Куда пошел?»

Дальше были технички. Угнетенные своим положением женщины, водящие швабрами по мраморному полу школы, словно серые голуби с краткосрочной памятью не больше одной минуты. Маленькому рыцарю казалось, что такая память дана им не случайно, а как милость. Чтобы, если вдруг они случайно вспомнят, где они, кем они стали, сколько им лет и как звучит слово «поломойка» внутри собственной головы, они могли тут же все забыть и снова водить мокрой тряпкой туда-сюда, туда-сюда, будто стирая не грязь с пола, а следы собственного присутствия в мире. Быть поломойкой в сорок лет — это ужасно, думал маленький рыцарь, и в этой мысли было много детской жестокости, потому что дети часто не умеют отличать человеческую трагедию от человеческой вины. Ему казалось, что человек сам превращается в свое место, сам становится своей шваброй, своим ведром, своим запахом хлорки, своим опущенным взглядом.

Он еще не знал, что иногда жизнь прижимает людей к полу задолго до того, как они берут в руки тряпку.

Но еще ужаснее, чем технички, были собачонки в костюмах. Маленький рыцарь всегда с презрением смотрел на собак, которых одевают в одежду, будто насмехаясь над их природой, будто говоря: ты уже не зверь, но человеком все равно не станешь, поэтому будешь ходить в нелепом свитерке и радовать хозяев своей униженной милотой. И вот теперь перед ним каждый день был целый приют таких собак разных пород, возрастов, форм и характеров, которых одели в один и тот же костюм на протяжении всей жизни. У кого-то пиджак был потертый на локтях, у кого-то засаленный на воротнике под затылком, у кого-то брюки странно висели мешком, у кого-то галстук был затянут так, будто его не завязали, а привязали к профессии. Они все равно исполнительски, по-собачьи приходили в школу исполнять свой гражданский долг — быть учителями.

Они входили в классы с журналами под мышкой, с усталой уверенностью людей, которые уже давно не ждут от своего предмета никакого чуда. Они гавкали правила, диктовали параграфы, ставили отметки, делали замечания, спрашивали домашнее задание и с таким важным видом произносили слова «контрольная работа», будто держали в руках не мел и указку, а ключи от будущего. Маленький рыцарь смотрел на них и думал: омерзительно и глупо. Омерзительно — потому что они сами давно перестали гореть, но требовали внимания. Глупо — потому что пытались учить жизни, хотя в их глазах он видел не жизнь, а утомленное согласие с клеткой. Он, конечно, не понимал еще, что за каждым таким лицом тоже была своя история, своя несбывшаяся бабочка, своя куколка, в которую человек не вошел или из которой не вышел. Он просто видел костюм, мел, раздражение и власть, а для мальчишки этого было достаточно, чтобы презирать.

Дойдя до столовой, он увидел пухлых английских бульдогов, живущих под чем-то, в каких-то своих плотных, теплых, мучных иллюзиях. Скорее всего, думал он, они просто заворожены запахом свежих булочек, тефтель, подливки и сладкого чая, поэтому проводят время в школьной столовой и работают поварами. Они двигались медленно, тяжело, с сонной важностью существ, для которых мир давно сузился до кастрюль, противней, половников и вечного вопроса, кому сколько положить. Их лица были красные от жара кухни, руки быстрые, привычные, а голоса грубоватые, но не злые, просто пропитанные паром и усталостью. Маленький рыцарь и сам был бы рад подольше посидеть в школьной столовой, потому что столовая, при всей своей липкости и шуме, была честнее классов. Там хотя бы было понятно, зачем ты пришел. Там давали еду. Не смысл, не мораль, не формулы, которые потом никогда не пригодятся, а булочку, котлету, чай.

Иногда этого было достаточно, чтобы место казалось почти добрым.

Но школьный звонок, этот металлический символ закрепощения, правил и понятного запрограммированного мира, позвал его в класс. Звонок был не просто звуком. Он был командой. Он резал пространство, разделял жизнь на куски, говорил, когда можно идти, когда сидеть, когда говорить, когда молчать, когда хотеть есть, когда делать вид, что тебе интересно. Маленький рыцарь ненавидел его почти физически. В этом звоне было что-то от заводского гудка, от собачьего свистка, от команды дрессировщика, и каждый раз, когда он звучал, вся школа приходила в движение, словно большой послушный механизм, где дети были еще не деталями, но их уже старательно обтачивали под нужный размер.

Урок, перемена, урок. Потом снова урок, снова перемена, снова урок. День шел не вперед, а по кругу, как гусеница вокруг собственного листа. Маленький рыцарь сидел за партой, смотрел в окно и думал, что где-то там существует настоящее небо, настоящие дороги, настоящие битвы, настоящие разговоры, а здесь все будто понарошку, но от этого почему-то еще тяжелее. Потому что если тюрьма выглядит как тюрьма, с ней можно бороться. А если тюрьма выглядит как школа, форма, дневник, оценка и забота о твоем будущем, то попробуй докажи, что тебя здесь не выращивают, а приручают.

На одной из перемен маленький рыцарь вышел в коридор и сунул руку в карман. Пальцы нащупали пачку сигарет West. Крутые сигареты с крутым фильтром. Не какие-нибудь Bond и уж тем более не Балканская Звезда, которую могли курить только совсем уж потерянные или взрослые, которым уже нечего доказывать. West казался ему почти знаком принадлежности к чему-то более высокому, чем школьная суета. У такого благородного мальчишки должны были быть благородные сигареты, даже если само слово «благородство» странно смотрелось рядом с уличным туалетом, мокрым бетоном, пацанским матом и запахом, от которого у нормального человека слезились бы глаза.

Перемена за переменой проходили в уличном школьном туалете, где все классные пацаны дымили и, вперемешку с запахом мочи, говна и сигаретного дыма, обсуждали что-то важное и интересное. В этом месте было отвратительно, но именно поэтому оно казалось настоящим. Здесь никто не притворялся, что воспитывает, развивает, направляет или формирует личность. Здесь все было прямо: дырка в полу, человеческие фекалии вокруг нее, стены с надписями, плевки, окурки, дым, смех, мат, чужие тайны, слухи, угрозы, обещания и какая-то первобытная свобода, которая пахла хуже всего на свете, но все равно манила сильнее чистых коридоров.

Что-то настолько вдохновляющее было в этих разговорах, что оно заставляло не замечать смрада уличного туалета и самого факта нахождения людей рядом с дыркой в полу, обрамленной человеческим падением в самом буквальном смысле. Маленький рыцарь стоял чуть в стороне и сначала наблюдал. Ему казалось, что он попал не просто в туалет, а в тайное логово стаи, в место, где школьная власть заканчивалась и начиналась другая иерархия, более грубая, но зато более понятная. Здесь ценились сигареты, старшие братья, знание чужих конфликтов, умение не испугаться, умение вовремя сказать нужное слово и не сказать лишнего. Здесь не спрашивали домашнее задание, но экзамен был каждую секунду. И провалить его было страшнее, чем получить двойку.

Маленький рыцарь подошел ближе и прикурил свой West. Сигарета в его пальцах казалась почти мечом, только маленьким, белым и тлеющим. Он затянулся не слишком уверенно, но постарался не закашляться, потому что кашель в таких местах звучит как признание слабости. Дым ударил в горло, глаза немного защипало, но он выдержал. И сразу почувствовал, что на него обратили внимание.

Стайка бродячих котят повернулась к нему. Они были именно котятами, хотя старались выглядеть дворовыми котами, уже пережившими драки, зиму, голод и предательство людей. Худые, нервные, резкие, с быстрыми глазами, они держались вместе, как будто каждый по отдельности был еще слишком маленьким, а вместе они становились почти опасными. Самый важный из них, тот, у кого голос уже пытался быть мужским, но иногда предательски срывался куда-то вверх, сразу крикнул:

— О, West, нифига себе. Дай покурить. Давай иди сюда.

Маленький рыцарь подошел и угостил его сигаретой. В этом жесте было больше политики, чем щедрости. Он еще не знал слова «дипломатия», но уже понимал, что иногда пачка сигарет открывает двери лучше любого ключа. Он встал рядом. Они курили молча первые несколько секунд, и это молчание было важнее разговора, потому что в нем решалось, свой он или случайный. Дым поднимался к разбитой крыше туалета, смешивался с холодным воздухом и запахом старой мочи, а маленький рыцарь чувствовал, как его будто принимают в какое-то новое пространство, где не надо быть хорошим учеником, сыном, ребенком, надеждой семьи или будущим гражданином. Здесь можно было просто стоять, курить и быть тем, кого не сразу прогоняют.

Потом начались вопросы. Где живешь? С кем? Ты чей? У тебя брат есть? А ты с какого класса? А ты этого знаешь? А того знаешь? И после нескольких фраз, после кивков, после обмена фамилиями, улицами, родственниками и смутными связями, коннект был окончательно налажен. Оказалось, что мир устроен не по школьному расписанию, а по каким-то невидимым нитям: кто чей брат, кто с кем дружит, кто кого знает, кто с кем рамсил, кто кому что сказал, кто за кого может вписаться и кто, наоборот, просто много говорит. Это было интереснее любого урока обществознания, потому что здесь общество было живым, опасным и пахло дымом.

Дальше пошли разговоры о какой-то сходке пацанов, о старших и авторитетных, о том, кто с кем «рамсил», то есть спорил, в субботу на дискотеке в соседней деревне. Слова летали вокруг маленького рыцаря, как искры: «наехал», «ответил», «подошли», «старшие сказали», «не вывез», «надо будет решить». Он слушал и чувствовал, что здесь, в этих грязных стенах, скрывается настоящая карта мира, которую взрослые почему-то не показывают. В учебниках были реки, города, полезные ископаемые и исторические даты, а здесь были территории, стаи, имена, страх, уважение, позор и возможность стать кем-то не по журналу, а по тому, как ты держишься среди других.

Это интересно и увлекательно, подумал маленький рыцарь. Особенно если у тебя есть хорошие сигареты, благодаря которым ты можешь с легкостью проникать в самую глубь событий. Сигареты были не просто сигаретами. Они были пропуском, валютой, знаком, маленьким костром, вокруг которого собирались те, кто тоже не хотел идти на урок. Они позволяли стоять рядом, слушать, задавать вопросы, иногда молчать с умным видом и постепенно становиться частью разговора, даже если еще вчера тебя в этом разговоре не существовало.

Маленький рыцарь затянулся еще раз и посмотрел на стайку бродячих котят. В них было что-то смешное, жалкое и завораживающее. Они были еще детьми, но уже репетировали взрослую жесткость. Уже учились говорить так, будто ничего не боятся. Уже примеряли на себя чужие интонации, чужие правила, чужие понятия, как те самые собаки в костюмах примеряли одежду, только у котят костюмы были невидимые. Они назывались «пацан», «авторитет», «свой», «не терпила». И маленький рыцарь вдруг подумал, что, может быть, школа была не одним местом, а сразу несколькими. В классах выращивали послушных собак, в столовой кормили бульдогов и детей, в коридорах плавали технички-голуби, у входа дремал худой морж, а здесь, в уличном туалете, поднималась новая стая, которая тоже мечтала не стать гусеницами, но пока не знала другого способа вырасти, кроме как научиться шипеть, дымить и кусаться.

Звонок снова ударил по воздуху. Где-то за стенами туалета школа призывала своих учеников обратно в классы, к доске, к журналу, к параграфам и собачьим голосам в засаленных воротниках. Но маленький рыцарь не сразу двинулся. Он докуривал свой West и чувствовал странное удовольствие от того, что хотя бы на несколько минут выпал из общей программы. Будто его не поймали. Будто он нашел лазейку. Будто среди всего этого уродливого школьного королевства существовали тайные ходы, через которые можно было пробраться к другой жизни.

Часть 2

Водка. Лимон. Нарезка из вареной колбасы и российского сыра, разложенная на плоской тарелке так, будто это не бедная закуска для подросткового вечера, а почти торжественный стол, почти доказательство того, что жизнь уддалась, потому что на ней есть стеклянная бутылка, кислый желтый круг лимона и тонкие ломтики сыра, прилипшие друг к другу от тепла комнаты. Парни в красивых лонгсливах, еще пахнущих магазином, стиральным порошком и желанием быть взрослыми. Девчонки с накрашенными ресницами и губами, с волосами, которые они поправляли каждые несколько минут, будто от этого зависела не прическа, а вся их будущая судьба. В комнате пахло одновременно духами, юношеской наивностью, дешевым дезодорантом, лимоном, спиртом и тем странным ожиданием вечера, когда всем кажется, что сейчас начнется настоящая жизнь, хотя на самом деле начинается лишь очередная ее репетиция.

Это всегда весело, подумал маленький рыцарь, сидеть в новых джинсах за пять с половиной тысяч и закусывать водку лимоном. Что может быть лучше. Джинсы были важны почти так же, как сама водка, потому что без них вечер терял бы часть смысла. В старых джинсах пить водку было бы просто пить водку, а в новых джинсах за пять с половиной тысяч это уже становилось событием, образом, заявлением миру, что ты не просто мальчик из обычного дома, не просто школьник, не просто еще один будущий участник общей мясорубки, а кто-то особенный, кто умеет выбирать вещи, сигареты, алкоголь, компанию и собственное выражение лица. Маленькому рыцарю нравилось это ощущение. Нравилось сидеть, чуть откинувшись назад, держать рюмку так, будто держишь не стекло с жидкостью, а пропуск во взрослость, и смотреть на остальных с легкой насмешкой, потому что насмешка была его вторым мечом, куда более удобным, чем деревянная палка из детства.

А лучше, скорее всего, было то, что после того, как они напьются здесь водки, доедят вареную колбасу, сыр и лимон, они выйдут на улицу. И будут идти по улице как хозяева этой жизни, потому что гусеницы, личинки, собачки в костюмах, пухлые бульдоги из столовой, худые моржи на охране и все остальные уже спят, или смотрят глупые телешоу с второсортным юмором, или сидят на кухнях, в которых давно перестал происходить настоящий разговор. Впрочем, и сейчас на фоне водки и лимона был включен телевизор с тем же самым шоу, где взрослые люди кривлялись, смеялись записанным смехом и изображали веселье так громко, что становилось понятно: настоящего веселья там давно нет. Но мы-то, думал маленький рыцарь, мы-то другое. Мы-то будущее. Мы-то смотрим это по приколу. Мы-то понимаем, насколько все это глупо, и именно поэтому можем смеяться над этим свысока.

Мы-то уже пьем водку дорогую, а не какую-нибудь подешевле, которую берут те, кому все равно, чем заливать свою скуку.

Рюмка за рюмкой. Сначала лицо становится теплее, потом слова начинают выходить легче, потом чужие шутки кажутся смешнее, потом собственные мысли кажутся глубже. Маленький рыцарь любил этот момент, когда внутри запускалась уверенность, не настоящая, конечно, а спиртовая, но в юности разница между настоящим и поддельным почти не ощущается, если подделка достаточно ярко блестит. Он говорил громче, чем обычно, смеялся резче, чем нужно, ловил взгляды девчонок, ловил одобрение парней, бросал фразы, от которых кто-то хохотал, а кто-то делал вид, что не обиделся. Шутки и глумление над окружающими были как особый вид спорта, в котором маленький рыцарь чувствовал себя сильным. Он умел видеть слабости людей и вытаскивать их наружу так, чтобы все смеялись, и никто сразу не понимал, что ему сделали больно. Это казалось талантом, почти даром, хотя на самом деле, может быть, было просто способом первым уколоть другого, пока не укололи тебя.

Компания его любила за это. Любила его манеру выбирать дорогую водку и премиальные сигареты, любила то, как он говорил о людях, как будто все уже понял, как будто все они вокруг — взрослые, учителя, соседи, родители, продавщицы, охранники, технички, повара, местные авторитеты, влюбленные парочки — были для него существами низшего порядка, смешными формами жизни, которые не прошли превращение и теперь ползают каждый в своей привычной коже. Маленький рыцарь не замечал, что эта любовь компании держится не на нем самом, а на том, что рядом с ним всем становилось чуть легче презирать мир и не чувствовать собственный страх перед ним.

Потом они начали спускаться по подъезду. Ступенька за ступенькой, шумно, с толчками плечами, с матом, с хохотом, с чьим-то «тише, соседи», сказанным так громко, что соседи наверняка услышали именно его. В подъезде пахло пылью, старой краской, кошками, чужими ужинами и осенью, которая уже проникала даже в бетонные клетки домов. Ранняя осень еще не была холодной по-настоящему, но уже позволяла надеть новую ветровку из магазина торгового центра, купленную на этот сезон. Можно было даже не гладить ее. Главное — новая. В новой ветровке человек всегда чувствует себя так, будто у него новая судьба, хотя на самом деле судьба остается старой, просто теперь у нее свежая ткань, молния, карманы и запах примерочной.

На улице компания сразу стала громче. Воздух был прохладный, и алкоголь в крови от этого не слабел, а будто становился благороднее, превращался из простого опьянения в дерзость. Они шли по улице, подкалывали друг друга, цеплялись словами, перебивали, смеялись, вспоминали кого-то, кого не было рядом, чтобы обсудить его особенно смело. Маленький рыцарь любил такое. В такие моменты ему казалось, что он идет не по обычной улице между панельными домами, гаражами, лужами и редкими фонарями, а по собственному королевству, где все спящие окна принадлежат тем, кто уже проиграл, а все ночное пространство — им, молодым, новым, еще не прирученным.

Такси. Клуб. Еще пива. Потом виски с колой, потому что после водки с лимоном нужно было обязательно добавить что-то другое, чтобы вечер не стоял на месте, а развивался, как будто у него есть сюжет. Музыка била в грудь, свет мигал, лица то появлялись, то исчезали в полутьме, и все вокруг казалось одновременно ярким и каким-то дешевым, как новогодняя гирлянда в подъезде. Маленький рыцарь стоял со стаканом в руке и наблюдал за тем, как молодые личинки будущих гусениц совершают коллективные хаотичные движения. Они называли это танцем, но ему казалось, что это больше похоже на ритуал, смысл которого никто не помнит, но все повторяют, потому что так делают остальные.

На танцполе женские особи двигались перед мужскими взглядами, выставляя напоказ свою красоту, свою смелость, свою еще не до конца осознанную власть над вниманием, как витрина магазина выставляет товар под правильным светом. Приходите, смотрите, выбирайте, заслужите коктейлем, букетом, перепиской, несколькими свиданиями, терпением, наглостью или удачным совпадением. А вокруг них самцы крутились своими взглядами, плечами, смешками, жестами, проверяя, где откроется проход, где взгляд задержится на секунду дольше, где можно будет подойти, сказать что-то не очень умное, но достаточно уверенное, чтобы игра началась.

Маленькому рыцарю казалось, что все это похоже на аттракцион, где нужно попасть карандашом в бутылочное горлышко: поймать взгляд, попасть в интонацию, не выглядеть смешным, не получить отказ слишком публично, а если повезет — уплыть на гондоле любви за стены панельки, на скрипучую кровать, в чужую комнату, в чужое тело, а потом, если совсем не повезет, стать частью этого мира по полной программе. Свадьба, дети, кредиты, усталость, кухня, водка с лимоном, внуки, болезни, смерть.

Ну вот насколько же это глупо, послышался знакомый басистый голос справа от маленького рыцаря.

Он даже не сразу повернул голову, потому что уже где-то внутри знал, кто это. Дракон стоял рядом, словно появился из дыма, света и басов, хотя никто вокруг его не замечал. Он смотрел на танцпол с выражением существа, которое видело такие сцены тысячелетиями и каждый раз удивлялось не тому, что люди повторяют одно и то же, а тому, что они каждый раз называют это свободой.

— Смотри, насколько это глупо, — сказал дракон. — Обретать свободу с помощью водки и лимона, новых джинсов, ветровки, виски с колой, громкой музыки и презрения ко всем спящим, чтобы потом все равно нырнуть в то же самое закрепощение, в эту правильность, в эту системность, в эти понятные сценарии. Сейчас им кажется, что они вырвались. Кажется, что они не такие, как те, кто сидит дома у телевизора. Но потом они устанут танцевать. Потом им станет скучно стоять в клубах. Потом они найдут себе пару, потому что так спокойнее. Потом их друзья тоже найдут себе пару, ипотеку, работу, диван, кухню, стиральную машинку, набор посуды, привычную усталость и свою бутылку на вечер. И у них уже будут свои квартиры с водкой и лимоном. И по итогу все пары будут сидеть отдельно друг от друга в своих квартирах с водкой и лимонами, иногда ходить друг к другу в гости, чтобы убедиться, что у остальных все так же. Да чего же это все глупо.

Маленький рыцарь поставил стакан с виски и колой на столик. Стакан тут же стал чужим, будто вместе с ним он оставил какую-то часть вечера, которая еще минуту назад казалась важной. Алкоголь все еще давал о себе знать. Тело немного не слушалось, движения были чуть мягче, чем нужно, пол под ногами не качался, но уже не внушал полного доверия. Зато внутренняя уверенность была запущена на все сто пятьдесят процентов. Та самая уверенность, от которой хочется говорить правду, даже если это не правда, а просто усталость, обида и спирт, смешанные в голове до состояния откровения.