Договор с чужим именем
- -
- 100%
- +
— Залог делает обещание тяжёлым.
— Для кого? Не для князя. Не для вас. Для Гончарного спуска.
Ная перевела точно. Илья слышал названия и местоимения. Стог посмотрел на неё, словно ожидал смягчённой версии, но она не отвела глаз.
— Князь — город, — сказал полководец.
— Тогда пусть в строке стоит князь.
Сай шумно вдохнул. Ная застыла, не переводя.
— Переведите, — потребовал Илья.
— Не надо, — сказала она по-русски.
— Почему? Широкое значение власти не включает человека, который этой властью пользуется?
Она резко произнесла местную фразу. На этот раз Илья разобрал не всё, но услышал слово «князь» и форму личного долга.
Стог ударил ладонью по столу. Светильники подпрыгнули. Один медный колпак сдвинулся, и яркий свет полоснул по лицам.
— Князь нужен живым, — сказал он.
— А гончар нужен своему сыну.
Молчание длилось несколько ударов сердца.
Полководец повернулся к Нае и заговорил долго. Она слушала, всё сильнее сжимая костяную пластинку. Потом перевела:
— До вечера Палата даст заключение. «Арден» и «карден» — одно допустимое значение или нет. Если одно, чтение будет. Если нет, соседняя сторона уйдёт от стола. Стог говорит: твои слова могут убить людей завтра.
— Его строка может лишить людей свободы послезавтра.
— Он говорит: послезавтра сначала должно наступить.
Стог забрал ларец. Перед тем как уйти, он положил окровавленный наконечник на дощечку Ильи и прижал им нарисованный знак различия.
Дверь закрылась за охраной.
Сай остался у стены. Он выглядел старше, чем вчера. Илья спросил, сколько раз в прежних договорах место-убежище становилось залогом. Старик не хотел отвечать. Ная повторила вопрос на языке Палаты — медленно и официально.
Сай назвал число.
— Семь, — перевела она.
— И что происходило с людьми?
В двух случаях строка не вступила в силу. В трёх долг закрыли зерном или пленными до того, как жителей повели к границе. Один раз заложниками стали только квартальные старшины. В последнем случае людей держали у межевых столбов девять дней.
— Сколько вернулось?
Сай ответил после паузы.
Из сорока двух — тридцать восемь.
Илья не спросил, что случилось с четырьмя. Если бы они просто убежали, Палата назвала бы это сразу.
Ная сняла пластинку второго голоса и положила на стол. Под ней на коже осталась красная полоса.
— Ты знала о семи случаях? — спросил Илья.
— Два.
— И всё равно называешь это широким значением?
Она ответила по-русски, подбирая слова:
— Я — голос. Голос держит… оба края.
— Даже если один край режет людей?
Ная подняла пластинку.
— Без голоса Стог один читает. Или воин читает. Хуже.
Илья хотел возразить, но понял, что она говорит не о словарной статье. Палата оправдывала закрытость тем, что без обученных толмачей власть станет ещё грубее. Возможно, это было правдой. Только со временем защита превратилась в право решать за тех, кого защищали.
— Вчера вы спросили Миру, согласна ли она получить человека вместо монет.
Ная кивнула.
— Спросим кварталы.
— Нет времени.
— До вечера есть.
— Стог не даст.
— Тогда не будем спрашивать Стога.
Сай услышал имя и потребовал перевод. Ная посмотрела на старика, потом на дверь, за которой удалялась охрана. Илья видел, как в ней сталкиваются две верности: правилам, удерживающим мир от случайной ошибки, и людям, которых намеренно превратили в среднюю строку.
Она взяла мел и написала три названия кварталов. Рядом — три разных значка.
Гончарный спуск: печи, мастерские, северная лестница к стене.
Южные дворы: склады, конюшни, ворота к речной дороге.
Старый лён: ткацкие дома, красильни, узкий выход к воде.
Потом нарисовала солнце у верхнего края дощечки и провела половину дуги. До полудня она должна участвовать в заседании Палаты. После полудня сможет уйти лишь под наблюдением.
Илья указал на Тарена, которого не пустили в комнату.
Ная резко покачала головой.
— Он знает город. Он может записать имена.
— Ребёнок.
— Ему шестнадцать. А в строке будут дети младше.
Сай спросил о чём они. Ная сказала ему правду. Старик подошёл к столу и стёр два названия рукавом, оставив только Гончарный спуск.
— Один, — произнёс он по-русски. — Не вопрос согласия. Слова. Что люди слышат.
Он соглашался не на сход и не на открытое обсуждение. Только на проверку значения среди обычных носителей: что они представляют, услышав «арден». Для Палаты это можно было назвать частью работы над переводом.
— И если они скажут «убежище»?
Сай посмотрел на Наю.
— Тогда голос говорит Палате.
— А Палата говорит Стогу?
Старик не обещал.
Ная вернула пластинку на шею и забрала дощечку. У двери она задержалась, взяла окровавленный наконечник и завернула его в тряпицу. Не выбросила и не оставила как угрозу.
В коридоре ждал Тарен. Увидев их лица, он перестал улыбаться. Ная быстро объяснила ему задание. Подросток сперва испугался, потом начал задавать вопросы, показывая на архивные списки и выходы из дворца.
Илья понял замысел раньше, чем Ная закончила. Им нужны были не только толкования слова. Нужны имена тех, кого прятали под названием места. Гончары, носильщики, дети, старики, приезжие подмастерья — каждый, на кого раскрытая ладонь в средней строке могла набросить общий долг.
Тарен достал из кармана обломок угля и написал на стене три слова. Ная тут же стёрла их, но Илья успел прочитать названия улиц.
— Он знает короткую дорогу, — сказала она.
— А стража?
Ная показала на зелёную мантию. Пока она оставалась вторым голосом Палаты, двери перед ней открывались.
Они спустились во внутренний двор. Над стенами занималось бледное солнце. Со стороны реки доносился стук множества молотков: неприятельское войско чинило настилы или собирало осадные машины. На городской стене трубили смену караула. Люди тащили воду, корзины с хлебом, связки стрел и не смотрели вверх.
За воротами дворца начинался Ладен — не имя князя, не печать и не удобная фигура на столе, а тысячи отдельных ртов, рук и домов.
Илья сжал дощечку. На ней оставались «арден», «карден» и пятно крови от наконечника.
— Сначала Гончарный спуск, — сказал он.
Ная поправила его местное окончание. Тарен повторил правильно и махнул следовать за собой.
Они успели пройти под аркой, когда метка на ладони Ильи стала ледяной.
Из глубины дворца ответил низкий металлический звон. Не тревожный колокол — короче и глуше. Ная обернулась.
— Печать, — сказала она.
— Какая?
Она показала на ларец, который унёс Стог, и на три названия кварталов.
Пробный оттиск.
Полководец не собирался ждать заключения Палаты. Он проверял строку без жителей, на малой доле силы, чтобы убедиться, что долг найдёт названные места.
На улице женщина, нёсшая корзину с хлебом, вдруг остановилась. Её тело дёрнулось в сторону реки. Она удержалась, схватившись за стену, и удивлённо посмотрела на собственную руку.
Следом мальчик у водяной бочки сделал невольный шаг к южным воротам.
Тарен побледнел.
Ная уже бежала к ним.
Илья посмотрел на дощечку. Вчера печать превратила один неверный звук в цепь. Сегодня ей хватило названия квартала, чтобы найти людей, которые не произнесли ни слова.
Спор о значении закончился.
Теперь им предстояло узнать имена тех, кого договор уже начал считать залогом.
Глава 5. Люди в строке
Женщина с корзиной упёрлась плечом в стену, но ноги продолжали искать дорогу к реке.
Подошвы скребли по камню. Хлеб высыпался из-под полотна и покатился по мостовой. Она не наклонялась за ним, будто не замечала ни булок, ни людей, которые шарахнулись в стороны. Левой рукой женщина держалась за выступ кладки, правой прижимала корзину к боку. Пальцы белели.
Ная перехватила её за пояс.
— Имя! — крикнула она на местном языке.
Женщина ответила, задыхаясь. Илья не разобрал первого слова. Второе звучало как название ремесла. Тарен уже присел у стены и вывел углём несколько знаков на дощечке.
— Села Кер, — перевела Ная. — Печёт хлеб. Дом на Гончарном спуске.
Мальчик у водяной бочки тем временем сделал ещё два шага к южным воротам. Вёдра на коромысле раскачивались, вода заливала ему сапоги. Илья поймал его за плечи. Тело оказалось напряжённым, как у человека, который тащит тяжёлую телегу в гору.
— Не туда, — сказал Илья по-русски и показал рукой в обратную сторону.
Мальчик испуганно замотал головой. Он и сам не хотел идти. Однако ступня снова двинулась к воротам.
Ная назвала несколько местных слов. Мальчик ответил. Тарен записал имя — Лио Нер — и название Южных дворов.
— Он там живёт? — спросил Илья.
Ная уточнила.
— Нет. Работает у конюха. Спит при бочке во дворе только во время осады.
Значит, строка считала не только владельцев домов. Ей хватало временного места под общей крышей квартала.
Из дворца снова донёсся металлический звон. На этот раз тише, словно кто-то прижал ладонь к краю печати.
Села Кер перестала тянуться к реке так внезапно, что Ная едва удержала её на ногах. Лио выронил коромысло и сел прямо в разлитую воду. Несколько мгновений он ощупывал колени, проверяя, принадлежат ли они ему.
Пробный оттиск закончился.
Ная спросила Селу, что та почувствовала. Женщина показала на грудь, потом на дорогу. Говорила она быстро, сердито. Илья ловил знакомые слова: дом, ворота, вода. Несколько раз прозвучало «арден».
— Она слышала чтение? — спросил он.
— Нет. Только звон. Потом дорога стала… — Ная поискала русское слово. — Правильной. Другие дороги — неправильными.
— А куда вела правильная?
Села вытянула руку к реке. За домами не было видно ни воды, ни межевых столбов, но палец указывал точно на юго-восток.
Тарен записал ответ. Илья попросил его оставить рядом пустое место.
— Зачем? — спросила Ная.
— Чтобы позже записать её слова ещё раз. Не по памяти. Если ответ изменится, мы должны это увидеть.
Ная перевела. Села вырвала у Тарена уголёк и сама поставила возле имени знак хлебной лопаты. Потом подняла с мостовой одну булку, отряхнула её о передник и сунула Илье в руки. Остальные собрали прохожие.
Она не благодарила за помощь. Она требовала объяснений.
Ная сказала только, что во дворце проверяли новый договор и Палата собирает свидетельства. При слове «договор» люди вокруг заговорили разом. Один мужчина показал на стену и спросил о перемирии. Старуха с корзиной лука спросила, почему печать трогает тех, кто её не касался. Лио Нер повторял, что имени не называл.
— Именно это и запишем, — сказал Илья.
Ная перевела его фразу не сразу. На зелёную мантию уже смотрели иначе: не как на пропуск сквозь город, а как на часть власти, которая только что дёрнула двух людей за невидимую верёвку.
Тарен поднял коромысло Лио и вернул вёдра к бочке. Потом повёл их в тесный проход между домами. Они свернули дважды, миновали рынок без прилавков и вышли на лестницу, спускавшуюся вдоль внутренней стены. Здесь город пах мокрой глиной, золой и кислым тестом. Под навесами рядами стояли кувшины. Печи топили, несмотря на ранний час: гарнизону требовалась посуда для воды, а жителям — горшки, в которых можно унести запас зерна при пожаре.
Гончарный спуск начинался у верхней площадки и падал к старым речным воротам. Дома лепились друг к другу, над улицей висели мостики и верёвки с посудой. Если назвать весь квартал одним местом, печать могла не ошибиться: сверху он и правда казался одной большой мастерской.
На земле всё было иначе.
У первой печи работали две сестры, их старый отец и трое наёмных месильщиков. В пристройке жила семья сапожника, потерявшая дом у стены. На чердаке спали четверо носильщиков с речных складов. Хозяин печи числился в дворцовом списке, остальные — нет.
Тарен разложил у стены три дощечки. На первой записывал постоянных жильцов, на второй — временных, на третьей — тех, кто находился здесь только днём. Илья предложил значки, понятные без долгого перевода: крыша, свёрнутая постель и солнце.
Ная возразила. Палата учитывала людей по имени дома, а не по тому, где застал их звон.
— Лио живёт в другом квартале, — напомнил Илья.
— Может, долг нашёл работу.
— Или воду, которую он нёс. Или имя хозяина бочки. Мы не знаем.
Он произнёс последнюю фразу на местном языке. Получилось коряво, зато гончар у печи услышал. Мужчина был широкоплечим, с красными от жара глазами. Он ткнул пальцем в зелёную пластинку Наи и задал вопрос.
— Спрашивает, зачем тогда Палата дала Стогу печать, — перевела она.
— Хороший вопрос.
Ная посмотрела на него предупреждающе.
— Не прячьте ответ, — сказал Илья. — Иначе они не дадут имён.
Толмачка сняла пластинку с шеи и спрятала под ворот мантии. Жест не сделал её обычной жительницей, но разговор стал тише. Она объяснила, что большая печать остаётся у Палаты, а Стог получил походную половину и оттиск городской стороны для проверки. Полной силы без второго чтения быть не должно.
Гончар указал вверх, в сторону дворца. Потом на собственные ноги.
Ная не стала спорить. Полной силы не было. Хватило малой.
Первой имя назвала девушка-месильщица. Рава Тин, девятнадцать лет, пришла из деревни за западным холмом. В Гончарном спуске она жила пять недель, но в пробный звон ничего не почувствовала. Её хозяин, Кем Лас, почувствовал толчок в груди, хотя не вышел из-за круга печи. Старый отец Кема ощутил звон в зубах и желание повернуться к реке. Одна из сестёр не заметила ничего. Вторая решила, что её позвали от ворот.
Илья просил Наю задавать каждому одни и те же вопросы.
Где человек был во время звона?
Где спал прошлой ночью?
Кому принадлежит дом?
Названо ли его имя в городском списке?
Куда хотелось идти?
Мог ли он остановиться?
Последний вопрос раздражал людей сильнее остальных. Кем Лас ответил, что удержался бы, если бы не печь. Старик сказал, что смог бы лечь на землю. Девушка, ничего не почувствовавшая, пожала плечами. Но Села Кер, догнавшая их с пустой корзиной, показала содранные пальцы. Она удержалась лишь потому, что вцепилась в камень.
— При настоящем чтении будет сильнее? — спросил Кем.
Ная не знала.
— Семь прежних случаев, — сказал Илья. — В одном людей держали у столбов девять дней.
Ная резко повернулась к нему.
Он понимал, что нарушает доверие Сая. Старик назвал число в закрытой комнате. Но число касалось не Палаты и не Ильи. Оно принадлежало людям, которым предлагали стать восьмым случаем.
Толмачка перевела.
Кем выронил деревянную лопатку. Рава отступила от печи. Старик сел на стопку мешков и произнёс четыре имени. Ная побледнела.
— Те, кто не вернулся, — объяснила она. — Он знает их семьи.
Гончарный спуск помнил прежний договор лучше Палаты. Один из четверых был дядей Кема. Другой — красильщик с соседней улицы. В дворцовой записи они оставались числом, удобным для сравнения условий. Здесь у них были имена, вдовы, неоплаченные долги и кружки, которые никто не выбросил.
Тарен перевернул дощечку и записал четыре имени отдельно.
К полудню список перестал помещаться на дереве. Тарен сбегал в маленькую мастерскую переплётчика и вернулся с обрезками грубой бумаги, нитью и шилом. Бумага была дорогой, но хозяин отдал её, услышав о пробном оттиске. Мальчик сшил листы по короткому краю. Получилась тонкая тетрадь, неровная и уже испачканная углём.
Илья записывал числа своими цифрами на полях. Ная рядом ставила местные. Они насчитали сто восемьдесят семь постоянных жителей на трёх нижних улицах, шестьдесят два временных и сорок один человек, приходивший работать днём. Дворцовый список содержал сто тридцать четыре имени глав домов.
За каждым именем главы пряталось от двух до одиннадцати человек.
Печать отозвалась у семидесяти трёх опрошенных. Двадцать один ничего не почувствовал. У остальных ощущения были слабыми или непонятными. Но различие проходило не между внесёнными и невнесёнными в список.
Оно проходило по другому признаку.
Тарен заметил первым. Он разложил листы прямо на ступенях и стал ставить рядом с именами знак раскрытой ладони. Почти все, кого потянуло к реке, утром ели хлеб из общей квартальной печи или набирали воду из одного из двух квартальных колодцев.
— Под крышей, — сказала Ная.
— Здесь нет одной крыши, — возразил Илья.
Она показала на дым, висевший над улицей, и на водостоки, сходившиеся в каменный жёлоб. В старом праве крышей называли не только кровлю дома. Общая печь, колодец и ночной сторож делали множество домов одним защищённым местом.
— Арден, — произнесла она.
Убежище.
Илья посмотрел на людей у печи. Смысл слова был не отвлечённым. Квартал давал воду тем, у кого сгорел дом, место у огня пришлым работникам, ночлег носильщикам, защиту детям, пока взрослые стояли на стене. Именно способность принимать чужого позволяла договору найти больше людей, чем значилось в списках.
Стог превращал обязанность укрывать в обязанность быть залогом.
— Спросите их, что означает «арден», — сказал Илья.
Ная встала посреди улицы. Она не показывала парное слово и не рассказывала о споре. Просто произносила «арден» и просила привести пример.
Ответы различались. Кем говорил о доме, где во время обстрела открывают подвал. Рава — о дороге к освещённым воротам, если заблудился. Старик — о чашке воды, которую нельзя отнять у раненого врага. Сапожник называл навес от града. Девочка лет восьми принесла треснувшую миску, под которой прятала подобранного птенца.
Никто не назвал столб, плен или человека, которого удерживают до уплаты чужого долга.
Тарен записывал примеры. Илья попросил повторять ответы простыми словами и проверял через жесты, правильно ли понял. Некоторые фразы приходилось отбрасывать: в них могло быть и убежище, и хранение вещи. Но чем длиннее становился список, тем уже делалось значение.
Ная перестала поправлять произношение Ильи. Она задавала новые вопросы сама.
Можно ли уйти из «арден»?
Да, когда минует опасность.
Можно ли привести туда другого?
Да, если он просит защиты и не несёт оружия.
Кому принадлежит человек внутри?
Себе, семье, богу, иногда хозяину по рабочему долгу — ответы были разными. Но никто не говорил: двум сторонам договора.
Можно ли держать его у межевого столба?
После этого вопроса люди переставали отвечать по одному.
Весть о пробном оттиске разошлась быстрее, чем они двигались. С верхних улиц пришли старшины. За ними — подмастерья, две повитухи, водоносы и женщина с перевязанной рукой. Каждый хотел проверить, попал ли в невидимую строку. Некоторые требовали немедленно идти ко дворцу. Другие боялись, что открытый шум даст Стогу повод закрыть ворота квартала.
Ная подняла зелёную пластинку над головой. Разговоры стихли.
— Только слова, — сказала она сначала на языке Ладена, потом повторила Илье по-русски. — Сегодня мы проверяем слова.
— Людей, — поправил Кем.
Ная опустила пластинку.
— Людей в словах, — согласилась она.
Она попросила выбрать пятерых свидетелей: двух постоянных жителей, одного временного, одного работника из другого квартала и человека, которого пробный оттиск не затронул. Не старшин по должности, а тех, кто сам испытал или не испытал действие. Люди спорили недолго. В пятёрку вошли Села Кер, старый отец Кема, Рава Тин, Лио Нер и сапожник из сгоревшего дома.
Сапожника звали Дор Васс. Он жил на Гончарном спуске шестой день, ел у общей печи и брал воду из колодца, но тяги не почувствовал. Это делало его важнее удобного подтверждения. Если они не понимали, почему печать выбрала одного и пропустила другого, нельзя было притворяться, что понимают всю строку.
— Ещё дети, — сказал Илья.
Ная посмотрела на девочку с птенцом.
— Не вести во дворец.
— И не нужно. Запишите, сколько их под именами домов. Возраст и кто отвечает за них.
Кем назвал число по своей улице. Другой гончар — по соседней. Точного счёта не было. В осаду семьи переселялись ближе к печам и подвалам. Тарен с двумя местными подростками пошёл от двери к двери.
Илья хотел двинуться за ними, но Ная удержала его за локоть. С верхней площадки спускались шестеро дворцовых стражников. Впереди шёл Сай Рет.
Старик был без палочек первого и третьего голоса. На груди висел только знак Палаты. Он увидел толпу, листы на ступенях и пятерых свидетелей. Потом заметил спрятанную пластинку Наи.
— Мы проверили значение, — сказала она до того, как он успел спросить.
Сай ответил коротко.
— Проверка окончена.
Стражники не обнажали оружия, но двое встали у нижнего выхода, двое — у верхнего. Остальные направились к листам. Кем загородил им дорогу лопатой для печи.
Сай назвал его полным именем. Гончар вздрогнул: Палата знала список домов. Старик объяснил, что записи о договоре принадлежат княжеской канцелярии. Неутверждённое оглашение условий могло вызвать панику и помочь врагу.
Ная перевела Илье не всё. Он понял это по длине речи.
— Дословно, — потребовал он.
Она повторила. В конце оказалось ещё одно распоряжение: чужаку запрещалось задавать вопросы жителям без присутствия трёх голосов Палаты.
— Потому что ответы неправильные? — спросил Илья.
Сай выслушал перевод и покачал головой. Потому что ответы, собранные человеком без звания, нельзя приложить к заключению.
Илья поднял с камня тетрадь.
— Тогда не прикладывайте. Позовите этих пятерых и спросите снова.
Старик отказался. Палата заслушивает представителей сторон, а жители квартала стороной не являются.
Села Кер шагнула вперёд. Она была ниже Сая, в муке до локтей, с разбитыми пальцами. Заговорила спокойно. Ная переводила вполголоса:
— Когда печать зовёт мои ноги, я сторона. Когда Палата спрашивает мой рот, я не сторона. Какое из двух слов широкое?
Толпа загудела. Сай закрыл глаза на один вдох.
Он не был похож на человека, довольного ответом, который должен дать. Но всё же дал его: город является стороной целиком, князь говорит за город, Палата следит за точностью голосов.
— А кто следит за Палатой? — спросил Илья.
Ная перевела.
Сай посмотрел на неё, а не на Илью.
— Палата, — произнёс он.
Вот и весь замок. Ключ лежал внутри.
Стражник потянулся за тетрадью. Илья отступил. Вторая пара стражников двинулась от верхней площадки. Драться было бессмысленно. Он не удержит записи, только даст повод забрать людей вместе с ними.
Тарен вернулся в этот миг. Увидел стражу, замедлил шаг и спрятал руки за спину. При нём не было ни листов, ни угля. Двое подростков, ходивших с ним, исчезли в боковом проходе.
Мальчик громко сообщил Нае, что насчитал семьдесят четыре ребёнка младше двенадцати лет. Затем назвал улицы и повторил число. Кем подхватил его. Села повторила. Старик у печи повторил тоже. Через несколько мгновений «семьдесят четыре» произносили десятки людей.
Стража могла забрать тетрадь. Число уже перестало ей принадлежать.
Илья протянул записи Саю сам.
— Здесь имена, — сказал он. — Если потеряете лист, люди назовут их снова.
Сай взял тетрадь двумя руками. Полистал, задерживаясь на знаках крыши, постели и солнца. Увидел четыре имени погибших у столбов. Его лицо изменилось.
— Откуда? — спросил он по-русски.
Илья указал на старого гончара.
Сай подошёл к нему. Они поговорили без переводчика. Старик у печи принёс кружку с отколотым краем. Поставил на ступень между собой и представителем Палаты. Сай коснулся кружки, но не поднял.
Потом он приказал стражникам не рвать записи.
Это была маленькая уступка. Следом пришёл запрет: Нае надлежало вернуться на заседание, Илье — в архивную комнату под охрану, Тарену — к обычной работе. Свидетелей во дворец не приглашали. Публичный опрос объявлялся нарушением порядка чтения.
— Заключение уже готово? — спросила Ная.
Сай ответил: большинство Палаты считает значения исторически совместимыми. Он голосовал за отсрочку, но проиграл. Стог потребовал окончательное чтение на закате следующего дня.
До него оставалось меньше полутора суток.
Ная вынула пластинку из-под ворота. Теперь зелёный знак выглядел не пропуском, а ошейником, который она сама снова застёгивала.
— Я должна идти, — сказала она Илье.
— Вы видели ответы.
— Видела.
— Что скажет второй голос?
Она посмотрела на Селу, на Лио и на девочку, всё ещё державшую миску над птенцом.
— Что «арден» не значит «карден».
Сай услышал парные слова. Он не сделал вид, что не понял.
— Тогда тебя сменят, — сказал он на местном языке.
— Значит, услышите это до смены.
Впервые Ная спорила с Палатой не ради более точного исполнения её правил, а против решения большинства. Голос у неё оставался ровным. Только пальцы, державшие пластинку, дрожали.